Парадокс

Впервые в жизни у Леона Кеннеди есть постоянная работа. Более того, высокооплачиваемая постоянная работа. Самое удивительное — работа, приносящая удовольствие. Мечта любого обывателя, так?        Леон Кеннеди мог быть почти счастлив, если бы знал, кто он для своего работодателя.        Его почти-счастье закреплено контрактом, который он был вынужден прочитать под пристальным янтарным взглядом от первой до последней страницы. Он поставил подпись на бумаге первым вечером, с пустой головой, вялый и впервые в жизни приятно уставший от всех этих бассейнов и ужинов при свечах. Контракт сроком на полгода. Леон не знает, будет ли он радоваться или горевать, когда наступит день освобождения. Он лишь продолжает убеждать себя, что старается для Ады и позволяет себе отдыхать, иначе к двадцати годам он превратится в ту самую лошадь, которую нужно пристрелить хотя бы из жалости. Доктор Вескер отвез его в банк, где ему открыли расчетный счет. Оплата за его труды поступает еженедельно, но Леон ничего не тратит, ведь все для жизни ему представляет доктор Вескер. Когда контракт закончится, Леон воспользуется деньгами. Он сможет снять приличное жилье. Сможет жить там с Адой. Сможет ли?.. Он уже не знает.        — Ты любишь эту женщину? Немного обидно, что в металлическом голосе нет ни раздражения, ни злости. Леон честно признается, что не знает. Но бросить в беде не сможет. Никогда. — Ты не ревнуешь меня к ней, Альберт? — кукла осмелела и задала смешной вопрос, когда его хозяин предложил подвезти его до федеральной тюрьмы с очередным пакетом-передачкой. Тонкие губы изогнулись подобием усмешки. — Ревную?.. Что ты, кролик… — Альберт смеется. — Не стоит беспокоиться. Я хочу, чтобы тебе было комфортно. Леон верит и не верит. Он чувствует холодок по коже. Опасность. Это просто инстинкт, не более. Просто паранойя. Леон убеждает себя в своей неважности для доктора Вескера. Просто временное развлечение. Каприз богача. Жалость к потерянному мальчишке. Ничего серьезного. — Если хочешь, я могу предоставить мисс Вонг одного из своих адвокатов, — влекомый тем же инстинктом-паранойей Леон отказывается. Ада — единственное, что осталось от старого Леона. Все остальное в нём — зыбкое, смешанное, изменчивое. Леон больше не знает, кто он. Он спит на постели с шелковым бельем. Просыпается под звук старого джаза, который включается ровно в девять. Альберта уже нет — или еще нет. Леон никогда не знает. Поздним вечером, после секса, Леон засыпает неглубоким, привычным с детства неспокойным сном. Он слышит сквозь сонную тину, обволакивающую его сознание, тихое дыхание Альберта. Доктор Вескер работает даже в кровати. Даже после секса.Читает. Переписывается с лучшими научными умами всего мира. Делает пометки в загадочном альбоме, внутренности которого ни разу не видел Леон, лишь роскошную обложку, стянутую замком под старину, под ключ. А потом Леон чует, сквозь сон, легкое прикосновение к шее или к плечу, то ли ласка, то ли тончайший укус: — Спокойной ночи, мой кролик, — он хочет ответить, тихонько выдыхает, силится открыть глаза, но удивительно быстро проваливается в темный омут глубокого сна. Возможно, Альберт рядом всю ночь. Возможно, уходит работать в личную лабораторию, дальше по коридору. Утром Леон пьет кофе, сваренный шеф-поваром доктора Вескера, с корицей и апельсиновой цедрой, потому что доктор Вескер решил за него: — Я заметил, как ты морщишься от горечи чистого кофе. Комнаты, в которых обитает Леон, обставлены безукоризненно элегантно. Ни одной неподходящей интерьеру вещицы — кроме самого Леона. Ни одной пылинки. Ни одного неверного цвета. Ни одной царапины. Ни одного выбора, который он сделал сам. Леон чувствует себя намытой, отполированной и начищенной игрушкой, которой любуются, воспитывают, учат, меняют — и последнее страшит его мягкой, но неумолимой силой. Леон ходит в личный спортзал доктора Вескера. Ходит в сауну и бассейн доктора Вескера. Леон тренируется с Ханком. Леон, матерясь про себя, изучает правила пользования столовыми приборами. Леон читает книги из списка доктора Вескера, смотрит фильмы из списка доктора Вескера: — Вечером обсудим, кролик. Расскажешь мне, что думаешь. На самом деле Леон думает, что Альберт хотел бы поставить его на табуретку, как ребенка, и потребовать зачитать наизусть стишок или главу из романа, но просто сдерживается. Вместо этого доктор Вескер усаживается в кресло и коротким жестом указывает игрушке место на против, на стуле. Слушает, задает вопросы, кивает или требует аргументов. Леон с удивлением обнаруживает, что ему нравятся эти беседы. Иногда они спорят. Иногда сходятся во мнениях. А иногда Леон молчит и слушает, озабоченный лишь тем, чтобы не открыть глупым птенцом клюв от удивления. — Вы очень умный, доктор, — сбивается на «вы» с человеком, регулярно имеющим его в зад. Альберт усмехается и отцовским жестом треплет его волосы.        Раз в две недели он возвращается к себе прежнему. Он едет на свидание с Адой. Серые лампы. Тусклая плитка. Пахнет потом, железом, аммиаком и тоской. Коридоры, решетки и эхо шагов. Он стоит в очереди на досмотр в той же куртке, которую носил на улицах до Вескера. Она пахнет сигаретным дымом и грязным телом. Он специально не стирает её, как ошмёток прошлого, к которому то ли боится, то ли жаждет вернуться. Старые заношенные джинсы, истрепанные по швам.Теперь и эта одежда стала маскарадом, ведь под джинсами его задницу обтягивает черное или темно синее белье с низкой посадкой, выбранное для него хозяином, вместо привычных, обвислых трикотажных трусов, которые Леон таскал по принципу: все равно никто не видит, а Аде наплевать. Он проходит досмотр. Вытягивает руки. Открывает рот, чтобы охрана могла подсветить фонариком — нет ли у него за щекой запаянного пакетика с порошком? Смотрит в камеры по команде. Охранник уточняет: — Опять к ней? Он кивает. Ада сидит за столом, всегда в одном и том же углу загона для свиданий. Те же тёмные глаза, только тусклее. Тонкая, надломленная, но красивая. Всегда красивая. С Адой все так же не о чем говорить, а теперь и неуютно молчать, ведь Леон прячет засосы под высоким воротником и борется с фантомным ощущением густой влаги, вытекающей из свежеоттраханного тела. — Ты неплохо выглядишь, — всегда одна и та же фраза от нее при встрече. Всегда темный упрёк в раскосых глазах. Всегда стыд. — А ты лучше, чем в прошлый раз. Ада усмехается. Она действительно сильна характером. Она умеет выживать. Умеет манипулировать и красиво лгать. Умеет подкупать. Леон таскает ей дорогой кофе и чай, шоколад, хорошие сигареты. Это помогает найти свое место в тюрьме. Доктор Вескер как-то застал его за важным делом — Леон разворачивал конфеты, надрезал шоколадный шарик бритвой и закладывал внутрь нужные Аде таблетки. Первая неделя после заключения контракта. Тогда Леона еще выпускали из дворца-тюрьмы в одиночку. Он воспользовался случаем и сбегал в знакомый переулок за товаром. Вескер ничего не сказал ему. Лишь смотрел, сложив руки на груди. Лично отвез к федеральной тюрьме. А через пару дней Леон собрался на прогулку и понял, что его ключ-карта не работает. — Ты не оправдал доверие, кролик. Я не хочу подвергать тебя опасности. Ты более не будешь этим заниматься. Отдай список продуктов для женщины Ханку. Он все купит. Вот так.        Она спрашивала: — Где ты живёшь? Откуда деньги на адвоката? Он врал. — Нашёл интересную темку, — отвечает Леон, возвращая себе интонации улицы, от которых его отучает Альберт, как отучают котенка ссать на коврик. — Набегал. Намутил кое-что. Ада рациональна и расчетлива. Она не будет пытать его вопросами сейчас, лишь кивает. Позже она наверняка захочет подробностей и своего участия в деле. — Ты продаёшься, Леон? — вдруг спросила она, улыбаясь бледно-розовыми губами. Дескать я знаю тебя, малыш. Ты не такой. Ты — не я. Ты не сможешь, щеночек. — Ага. Нашел похотливую богатую старуху, — Ада смеётся и качает головой. Леон хотел бы признаться. Нет. Не продаюсь. Я отдаюсь. За чувство нужности. За ложную заботу. За иллюзию дома.        После свидания Леон выходит на улицу, где его уже ждет водитель Вескера. Он садится в машину. Он чувствует себя не шлюхой, а чем-то хуже — собственностью, за которой трепетно ухаживают, но не спрашивают, куда её отвезти, ведь маршрут выбирает его хозяин. Как-то он поднял бунт. — Высадите меня на углу. Я хочу пройтись. Ноль эмоций. Ни ответа, ни взгляда в зеркало над лобовым стеклом. Леон сжал кулаки, сражаясь с острым желанием ударить водителя, дотянуться до руля, разбить ебучий катафалк вместе с ними обоими. Выдыхает. Смиряется. Смотрит в окно. Леон приходит домой — да, он уже называл это домом, пусть мысленно, с иронией и смущением. В столовой его уже ждёт обед. Вескер любит порядок и пунктуальность. — Ты сегодня опоздал, — спокойно сказал он как-то, наливая вино. Тихо, походя, почти маловажно, но Леон моментально почувствовал себя нашкодившим ребенком. Альберт умеет говорить так. — Очередь на досмотр, — оправдывается он. Иногда он специально пропускает посетителей — седовласую мать, разбитную сестричку, мрачного расписанного татуировками мужчину с шрамами. Просто чтобы потянуть время. Просто чтобы побыть одному. — Ты замёрз, — Альберт подходит ближе. — Почему ты не надел шарф? Спокойствие металла в голосе угнетает. Хирургическая точность пальцев ученого, прощупывающих под ушами лимфоузлы — а вдруг собачка заболеет? — смущает. Вескер действительно лишен ревности? А значит, и любви?        После первого свидания с Адой в своем новом статусе Леон вернулся расколотым отвращением к себе. Отказался от обеда, забыв о контракте, бесчисленные строки которого можно свести к одному: молчи, слушай, подчиняйся. — Нет. Меня тошнит, — и его действительно тошнило от самого себя. Он забился в темный угол чужого дома. Уселся на натертый паркет между книжным шкафом и антикварным торшером, вновь и вновь ощущая себя неуместным капризом ледяного божества, шлепком грязи на идеально чистом полу, уродливой дворнягой на выставке породистых псов. Вескер не стал настаивать, но принес золотистое вино в одном из тех бокалов, что Леон до сих пор боится трогать. — Тебе надо расслабиться. Выпей, — Леон гасит в себе глухое раздражение это неумолимой уверенностью, ведь ему действительно нужно — выпить, покурить, закинуться хоть чем-то. Он не умеет справляться с собой иначе. Он делает жадный глоток, не чувствуя вкуса. Действительно, помогает. Тошная дрожь под ребрами отступает. Потолок с лепниной, массивная люстра из венецианского стекла, натертый паркет и изящная резная мебель перестают казаться музеем, а он сам — случайной дешевкой, попавшей в коллекцию шедевров. Главное, доктор Альберт Вескер меняется. Он больше не леденящее расчетом неземное существо, играющее судьбой уставшего мальчишки. Он — красивый зрелый мужчина. От него приятно пахнет. У него теплые руки и удивительной красоты янтарные глаза. Леон пьет медленно, наслаждаясь каждым глотком. Слегка пьянеет, слишком быстро, наверное от нервов… Становится немного немного сонным, немного игривым, немного ленивым… послушным и чуть капризным. Доктор Вескер говорит, что легкое опьянение-эйфория, а не тяжкая озлобленная дурь, — признак качественного алкоголя. Альберт осторожно поднимает его с пола и ведет в спальню, обнимая за плечи. — Не думай слишком много, мой кролик. Леон расслабляется, уютно устроившись на груди, обтянутой тонким хлопком рубашки. Даже дома доктор Вескер одевается безукоризненно, никаких растянутых футболок и спортивок. Их окутывает тишина мягкая, как кашемир. После — размеренный, выдержанный голос. Альберт говорит необычайно просто, без пафоса гения, без надменности, и Леон уже не может понять, что его пугало в ледяном божестве. Просто ученый, не монстр. Прекрасный любовник, рассказчик, умный эрудированный человек… — …а в Киото, — Леон жмурится, почувствовав длинные пальцы в волосах, — раньше существовала традиция. Когда мастер чайной церемонии умирал, его последнюю чашу разбивали и закапывали под вишнёвым деревом. Чтоб никто не смог дотронуться до того, что коснулась его рука. Чистота через уничтожение шедевра. Почти поэтично, не находишь? Леон не знал, как ответить. Он не привык к таким разговорам. Ему хотелось отшутиться, что слишком туп для философии, но внутри всё было слишком тихо и спокойно. — А ты был в Японии? — пробормотал он наконец. — Трижды. Работа. Заодно немного поохотился за знаниями. Киото великолепен. Слишком красив, чтобы быть реальностью. Как ты, Леон. Особенно когда отдыхаешь. Умиротворенный и расслабленный. Вескер говорит ровно, без грана игривости в голосе, не комплимент — аксиома, констатация научного факта. — Хотя ты себя считаешь второсортным. Абсурд. Леон замирает. Снова это ощущение. Будто тебя вскрыли от горла до паха и полюбовались скелетом. Идеальные белые кости, очищенные от мяса, жил и крови. — А ты что любил в детстве? — неожиданно спрашивает Вескер. — Что?.. — Леон теряется от простого вопроса. — Какие истории? Какие фильмы? Кем ты хотел быть? Леон помолчал. — Полицейским. Я хотел помогать людям. Спасать… Он сам не знает, откуда взялись эти слова. Наверное, из очень-очень старого Леона. Того, которого уже почти нет. Прототип оказался нежизнеспособен и упокоился на далеком кладбище, между могилами мамы и папы. Вескер кивает, не насмешливо, а одобрительно. — Хорошая мечта. Закономерно, что ты и сейчас стараешься спасти хоть кого-то. Не ради выгоды. Из чувства долга и преданности. Леон чувствует, как начинают гореть щеки. Это было не унижение, а какое-то болезненное, тонкое узнавание себя в чужом голосе.        Позже, уже утром, он смотрит в потолок, ленивый и бездельный. Впервые за долгие годы ему не нужно подниматься и идти в город, в любую погоду — в дождь, ветер, снег… Он сытый. Спокойный. Утомленный прекрасным сексом. И — пустой. Леон не узнает человека, кто позже взглянет на него из огромного зеркала в ванной комнате. Он всё ещё помнит вкус измочаленного фильтра дешевой сигареты во рту. Всё ещё носит старую куртку на свидание с Адой. Он всё ещё помнит, как ловко подрезать телефон из кармана. Недавно он подшутил над Ханком, после тренировки — столкнулся с ним в дверях и дернул, играясь, ключи от машины. Вечером, в постели, Альберт шептал ему в ухо: — Моему кролику скучно? Мой кролик хулиганит. Мой кролик — маленький мальчик, которого нужно воспитывать. С каждым ужином, с каждым рассказом, с каждой ночью, когда он пугающе привычно скрещивает ноги на талии идеального мужчины… С каждым взглядом этого человека… Что-то в нём перестает драться. Что-то сдается.        Обязательные вечерние процедуры в ванной комнате. Странно, доктор Вескер требует от него чистоты вечером, перед сексом, но после, когда Леон испачкан их соитием, требует оставаться грязным. Принюхается, будто зверь. Леон мучился первое время, привыкший хоть как-то ополаскиваться после секса с Адой, а теперь… он привыкает к липким бедрам, чужому запаху на теле… Леон смотрит в зеркало. Идеально гладкая кожа. Ни намёка на вечные синяки под глазами, лишь легкая голубоватая дымка. Губы не обветренные, не воспаленные и не потрескавшиеся. Кажется, что волосы стали гуще. После визита к личному мастеру доктора Вескера его шевелюра сохнет идеально, даже без расчески, хотя Леон в приступе детского протеста иной раз пытается сделать из себя прежнюю лохматую бродяжку. Он выглядит хорошо и чуждо. Актер какого-то фильма, заигравшийся в свою временную роль. Он провёл пальцами по подбородку. — Тебя меняют, Леон. Он не думал, что скажет это вслух — Это — не ты. И сам себе не верит. Он вспоминает себя прежнего. Запах табака и пота, дешевый алкоголь, таблетки, пыль, завязшая в зубах. Шрамы. Обломанные ногти. Горло, сдавленное отчаяньем, когда ему отказывали в очередной работе. Бег по кругу. Он вспоминает Аду. Её пальцы, дрожащие от сдержанной злости. Сучья насмешка в раскосых глазах. Острые коленки. Лопатки-крылья. Их ссоры. Их молчание. Их тоскливое выживание. Он помнит свою вину, свою усталость. И всё это ни черта не сочетается с тем, что он видит сейчас. Он был чистым сейчас, но чувствовал себя грязным изнутри. Он бил витрины от злости, умывался в общественном туалете, спал под лестницей и закидывался любым химическим забытьем, он мелкий воришка и бродяжка, он жил с женщиной с шестнадцати лет и никогда не интересовался мужчинами. А еще он отказался от того, самого первого предложения продаться. А еще… Он тот, кто стонал под ледяным божеством, впервые в жизни почувствовав себя кем-то важным. Он выключает свет. Скрип двери. Голос Вескера: — Всё в порядке? Леон не ответил. Он знает, что доктор Вескер стоит за спиной, не торопится, как охотник у ручья, поджидающий, когда измотанная жаждой дичь подойдет напиться воды. Он делает шаг к свету и встречает янтарный взгляд с алыми отблесками. Тихо просит, снова нарушая контракт: — Я… устал. Можно просто лечь? В библиотеке, на диване. Вескер не отвечает, лишь кладет руку на плечо. И эта рука не тяжёлая, не наказывающая пощечиной, говорит больше, чем любой приказ. Леон идет за своим хозяином в спальню. — Ложись на живот, кролик. Расслабься. Я не буду сегодня требовать многого от тебя. Леон подчиняется, пугаясь того, что его душа теряет сопротивление также, как его тело.        Он продался, как человек, которому впервые подарили что-то, кроме боли.        Той ночью он впервые просыпается глубоко за полночь, а не утром. Борется с собой, сам не зная зачем, пытаясь сбросить уютную паутину сна. С трудом открывает глаза. Мягкий свет ламп, спрятанных за резными панелями, размывает контуры мебели, стеклянные глаза окон, играет отблеском бокала с недопитым вином на тумбочке. Он поворачивает голову и впервые видит, как его любовник спит. Четкие скульптурные контуры лица. Непреклонная даже во сне линия тонких губ. Никакой беззащитности, никакой расслабленности. Крепкая ладонь с длинными пальцами покоится меж его бедер, на липком, уже застывшем месиве из смазки и спермы, привычно стянувших кожу. Отвратительно привычно. Та самая рука, что еще пару часов назад ласкала его с странным, хирургическим восхищением, с тем сдержанным благоговением, которого он никогда не знал. Ни от Ады. Ни от улицы. Ни от жизни. Леон дёрнулся от этой мысли, как от удара. Он осторожно раздвигает ноги, избавляясь от собственнического прикосновения, и бесшумно встает с кровати, не уверенный, что мраморное божество действительно спит, а не наблюдает за ним сквозь короткие светлые ресницы. Он не хочет влезать в кипельно белый халат. Он только сейчас заметил, что на воротнике сзади появились три вышитые буквы LSK. Выглядит как бирка на ошейнике. Он ищет домашние вещи или белье, что скинул с себя вечером — нет. Видимо, доктор Вескер в заботе о питомце собрал тряпки и скинул в плетеную корзину, что забрала прислуга. Утром, когда Леон просыпается, его всегда ждет сложенный на пуфе новый, чистый комплект. Плевать. Обнаженный, он идет в столовую, дальше — в библиотеку. В полутьме кажется, что мертвое величие этого места сродни средневековому замку, в котором Леон заперт наедине с вампиром, который пьет кровь жертвы по капле, откармливая ее для наилучшего вкуса. Леон садится у окна, на подоконник, свернувшись в комок, как стеснительный подросток. Или как домашнее животное, которому позволено смотреть на мир лишь через стекло. Он смотрит вниз ночной город. Темнота и высота скрывает пятна проказы на городских улицах. Леон видит лишь красоту сияющих огнями дорог-артерий и мерцающие окна небоскребов. Он не слышит пьяного смеха, криков и сирен полицейских машин. Беззвучная красота. Фальшивка. Он дергает за ручку на фрамуге, сам не зная, зачем. Сбежать через окно на такой высоте? Возможно, но это будет окончательным побегом в вечную черноту… Нет. Закрыто. Автоматика. Такая же, как на входной двери. Красный огонек на электронном замке. Шорох за спиной. Леон не оборачивается, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. — Почему не спишь? — голос мягкий, вкрадчивый, почти заботливый. Почти. Этот человек не умеет заботиться. Он умеет лишь владеть. Не умеет утешать, лишь вскрывать и изучать. Леон не отвечает. Он боится, что если заговорит, голос предаст его. Покажет дрожь. Покажет… всё. Покажет то, что для Леона всё это — не просто контракт. Выдаст то, что наивный щенок почти влюбился в сверхчеловека. И это «почти» стирается с каждой их ночью. Вескер подходит ближе. Не прикасается, просто стоит тенью за спиной. Ждет. Леон упрямится, хотя знает, что через минуту прохладные пальцы зацепят его за подбородок и заставят взглянуть в янтарные глаза. Вескер всматривается в него с клиническим интересом. Леон вновь представляет себя лягушкой, распотрошенной, распластанной, в внутренностях которой осторожно ковыряют скальпелем. — Тебе здесь неуютно, кролик? — почти искренне интересуется доктор Вескер. — Или слишком уютно? Конечно. Леон прост, как молекула воды, да? Все читаемо. Леон молчит. Это единственный вызов, который он может себе позволить. Но проклинает себя, когда его губы послушно приоткрываются под легким напором кончиков пальцев. Он заставляет себя сжать зубы и отдернуть голову. Вескер безупречен, как всегда. Ни одного лишнего жеста, ни одной трещины на мраморной маске. — Сбегаешь в молчание, кролик? — мягко интересуется божество, но с очевидным холодком. — А если да? Хотя бы это мне позволено? Я слишком глуп для философских бесед, доктор. Вескер склоняет голову, будто наблюдает редкий феномен в микроскоп. — Кролик в безопасности. У кролика есть еда, кров, покой. То, чего у кролика не было годами. Кролику мало? Леон хочет разбить идеальное лицо на этот академический сухой тон. Он резко выдыхает, стараясь успокоиться. — Да, я в курсе. Спасибо. Я — просто шутка на полгодика. Объект наблюдения. Но какого хуя ты лезешь в душу так, как лезешь мне в задницу? Он ждет пощечины, ведь Альберт не выносит мат, но получает лишь изгиб тонких, как бритва, губ. — Я никогда не скрывал, что ты интригуешь меня. Идеальный для изучения. — Изучения? — Леон усмехнулся. — Спасибо за честность, доктор. Для тебя я просто анатомический экспонат. Удобный. Послушный, если надавить достаточно сильно. — Ты никогда не был послушным. Даже сейчас — споришь, злишься, кусаешь протянутую руку. Но остаешься. Это важно. — Потому что у меня нет другого выбора, — прошипел Леон. — Мне нужны деньги. Я хочу помочь Аде. Я хочу жрать на халяву и срать в твои мраморные унитазы. А потом я с радостью вернусь туда, откуда пришел. В свою настоящую жизнь. Еще одна усмешка. Божество знает, когда смертный лжет. — Ада требовала, когда знала, что у тебя ничего нет. Обещала, когда не собиралась держать слово. Она занималась сексом с другими мужчинами и возвращалась к тебе, стирать заляпанное после ночи нижнее белье. Это так? Леон замолчал. Вескер был прав. И блядь, не важно, откуда он знает. Он же чертов бог. Он всеведущ и всемогущ. Вескер продолжал: — Твоя Ада — привычка, знакомая и вредная. Как сигарета. Ты считаешь, что вы с ней одинаковы. Два человека, которые держатся друг за друга, потому что не знают, куда ещё идти. Леон знает, что эти слова — правда. Божество теряет терпение. Сдергивает его с подоконника и вжимает в стену. — Я не твоя Ада, Леон. Я знаю, куда идти. В поцелуе не было страсти, лишь подтверждение власти. Леон ненавидит себя за то, что покорно открывает рот, не кусает тонкие губы и требовательный язык, хотя не хочет… или убеждает себя. — Зачем тебе это, Альберт? — бесполезный вопрос. Леон знает, что Вескер ему не ответит прямо. — Ты богат. Ты красив. Ты умен. Почему ты один? Почему не найдешь себе что-то… настоящее? Зачем тебе я? Что он хочет услышать? Что у божества есть чувства к нему? Вообразил себя героем из дурного фильма, где богач влюбляется в нищеброда? Вообразил себя Золушкой? Идиот. Вескер наклонился ближе, и его голос стал совсем другим, тяжёлым, завораживающим, душным, как аромат ядовитого цветка в тропиках. Вопрос Леона, конечно, остается без ответа. — В спальню, кролик. — Я не… Его ведут за руку. Медленно, без насилия, как будто знает, что Леон всё равно пойдёт. — Я хочу принять душ, Альберт. Леон неловко переступает ногами, стараясь отсрочить свое падение. Кажется, что эта шикарная постель, в которой он получал столько удовольствия, похожа на прозекторский стол. — Утром, кролик. Ты же знаешь правила. Его укладывают на прохладную простынь, как в чертов гроб. — Я хочу курить, — жалобно шепчет Леон. — Нет, кролик. Ты знаешь правила, — вновь эта фраза. На самом деле Леон не хочет курить. Леон хочет знать правду. — Ты купил меня. Моё тело, моё время. Зачем? Ты же мог найти кого-то лучше. Без грязной истории. Без… — Без чувства вины? Без желания исчезнуть каждую ночь? Утопить себя в грязи? Леон стискивает зубы. — Ты мог найти кого-то… кто любит тебя. Если… — он заставляет себя продолжать, — тебе это нужно… Тишина. Вескер смотрит на него. Ледяной оранжевый взгляд. Но в зрачках дрожит что-то, что не укладывается в обычные параметры эмоций. Что-то голодное. Одержимое. Становится страшно и сладко. — Любовь — это биохимия, кролик. Воспроизводимая и управляемая. Вескер садится рядом. Его рука на затылке Леона, рука хирурга, уверенная, аккуратная, но абсолютно безжалостная. — Ты выглядишь лучше, когда живёшь у меня, — оценивающий взгляд. — Я доволен. Леон прикрывает глаза. — Спасибо, сэр. Я уже могу участвовать в выставке домашних питомцев? Становится хуже. Вескер гладит его, будто ставит опыт над телом, которое знает до последнего нервного окончания. — На живот, кролик. Нет.        Кролик спит, измотанный и выжатый, с прилипшими ко лбу влажными локонами и по-детски приоткрытым ртом. Ресницы дрожат, как будто кролик вот-вот проснётся и снова взбунтуется. Альберт стоит над ним, не касаясь, лишь наблюдая. Положение тела. Простыня сбилась к ногам. Левая рука свисает с края кровати. Согнутая в колене нога. Леон никогда не ложился ровно. Всегда будто наполовину в бегстве. Очередной милый дефект кролика. Альберт долго рассматривает изгиб позвоночника, торчащие лопатки, округлые ягодицы с красными отпечатками ладоней, измазанные смазкой бедра с темнеющими синяками. Свои метки на шее и запястьях. Сегодня Альберт сделал то, чего на самом хотело хаотичное сознание кролика. Он наказал Леона. Кролик сделал для этого все. Отказывался от секса. Матерился. Требовал отпустить его. Требовал доступ к банковскому счету. Шипел, что вернет все деньги до копейки. Готов был уйти в ночь прямо сейчас. — Мне насрать на твой контракт, Альберт, и на твои правила. Подай на меня в суд. Прекрасно. Сейчас кролик забыл о своей Аде. Он не думает о спасении мисс Вонг. Он просто хочет убежать. — Скажите, доктор Менгеле, мир развалится, если я выкурю одну сигарету, а? А еще я хочу банку пивка. Самого простого. Обязуюсь прополоскать рот содой, чтобы ваш хер не был оскорблен дешевкой. Альберт сделал тысячу тонких разрезов в сознании кролика, и теперь алые линии ширятся, расходятся краями и обнажают беззащитную плоть. Кролик бунтует не против Альберта. Кролик бунтует против себя самого. Против своих чувств. Сражается против перемен в сознании. Он поймал Леона уже на выходе из спальни. Скрутил, стараясь не делать больнее, чем необходимо. Упрямство и отчаянье придало удивительную силу худощавому телу. Но Альберт сильнее. Они падают в кровать. Кролик бьется в его руках, отчаянный и изумительно живой. Альберт чувствует мягкие, влажные губы на предплечье. Когда человек обездвижен по рукам и ногам, он пускает в ход последнее средство. Зубы. Атавизм далекого прошлого. Кролик пачкает его кожу слюной, согревает заполошным дыханием, но — не кусается. Альберт целует влажную кожу на виске. Прижимает к себе натянутое струной гибкое тело. — Я повторю свой вопрос, Леон. Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? Кролик прячет глаза под растрепанными волосами. Молчит, но не может скрыть дрожь обнаженного тела. — Я должен наказать маленького кролика, нарушающего правила? Я должен наказать шлюху, которая забыла свое место? Последнее — точно в цель. Леон сдается. Мягкие губы послушно открываются под напором его пальцев. Альберт обожает влажную глубину рта не меньше, чем отверстие между ягодиц, сейчас припухшее и податливое, ведь он совсем недавно брал своего кролика. И будет брать еще много раз. Кролик растекается в его руках. Позволяет уложить себя на спину. Позволяет стянуть запястья поясом халата. Позволяет сделать с собой всё, что угодно. Альберт не делает слишком больно. Самое главное наказание для кролика — не боль. Самое главное наказание — удовольствие, которое получает кролик, сжимаясь горячим нутром на его члене, всхлипывая и задыхаясь, умоляя: — Альберт… пожалуйста… ещё… ещё… Нет ничего больнее проиграть самому себе, Леон.        Альберт запоминает всё и уходит в комнату наблюдения. Достает из сейфа альбом, маленькую банку туши и перьевую ручку. Вескер работает медленно, почти нежно. Линия за линией — изгиб шеи, ямка между ключицами, припухшие губы, острое плечо, угловатая, еще мальчишеская голень. Он не художник, который может увлечься фантазией. Он учёный, запечатлевающий объект. Рука у него точная, и это почти фотографический портрет. Он вспоминает ночной разговор и принимается за пометки, чётким, отточенным почерком. Дата. Время. Состояние: бунт/истощение/податливость. Эмоциональный срыв/внутренний конфликт. Реакция на половую связь: не сопротивляется, но избегает зрительного контакта, стыдится реакции тела на физическую стимуляцию. Сон: неглубокий. Требуется корректировка медикаментов. Необходимость отвлечения. Варианты — развлекательная поездка, желательно в другой штат/страну. Вывести из текущего контекста. Подчеркнуть заботу. Избавить от ответственности. Устранить инициативу. Приучить обращаться за помощью. Цель: полный перенос эмоционального центра на меня. Замечание: отсутствие Вонг по-прежнему влияет положительно. Новый лист. Начинает чертить новую схему — развитие зависимости. Кролик на вершине, стрелки к ключевым якорям: безопасность, секс, похвала… В центре — он сам. Альберт Вескер. Ты всё ещё ищешь выход, кролик. Но ты уже дышишь по моим правилам. Он закрывает альбом, мягко защёлкивает металлический замок, убирает в сейф и возвращается в спальню. Он смотрит на спину Леона. Хрупкость. Мягкость изгиба. Сухие, только-только формирующиеся мышцы. Альберт ложится рядом, осторожно разворачивая стройное тело к себе. Кролик хмурится сквозь сон. Кролик вздрагивает. Он ласкает светлые волосы и Леон успокаивается. Тихонько выдыхает и прижимается к нему крепче. Сам.        Леон проснулся позже обычного. Альберт был достаточно снисходителен к его использованному телу, чтобы не поднимать ровно в девять с очередным музыкальным шедевром. Леон лежит, завернувшись в простыню, смотрит в потолок и молча принимает маленький факт. Он не чувствует отвращения к себе. Почти нет. Душ. Он тупо стоит под тугими струями воды, не в силах думать не о чем после этой ночи. В нем словно сгорели последние предохранители. Он надевает шорты, футболку и тащится в столовую, чуть морщась от тянущей боли между ягодиц. Он видит быстрые взгляды прислуги Вескера — на свои припухшие губы, на пятна на шее, на красные колени. На свою неровную походку, намекающую, чем он платит за эту чашку кофе, салат, яичницу и маленькую хрустальную мисочку с ягодами. Плевать. В конце завтрака незаметный человек приносит ему конверт из плотной бумаги цвета топленого молока. Доктор Вескер в своем стиле, да? Записка. Четкий, идеально ровный каллиграфический почерк. «Доброе утро, мой кролик. Я настоятельно рекомендую тебе отдых в постели». Леон тихонько фыркает сквозь зубы. Да, он при всем желании вряд ли сможет сегодня заняться бегом или плаваньем. «Прими лекарство и ложись. Буду вечером. AW» Да, доктор. Леон закидывает в рот две таблетки, что нашел на дне конверта, даже не задумываясь о том, что это. Доктор прописал, Кеннеди. Слушайся.        Леон проводит весь день в постели. Таблетки доктора Вескера оказывают на его сознание и тело магическое действие. Он расслаблен и пуст. Дремлет. Нет, не дремлет. Нежится в покое и тишине. Иногда просыпается и лениво щелкает пультом, наблюдая сквозь ресницы за мельтешением на экране. Ближе к вечеру он открывает глаза и видит на тумбочке легкий обед на подносе. Вяло ковыряется в очередном неизвестном, но очень вкусном блюде. Вновь засыпает, не отметив в себе ни тени смущения, что оставляет поднос с тарелками у кровати. Прежний Леон поднялся бы да потащил свое тело в столовую, смущенный таким обхождением. Он очнулся от ленивой эйфории лишь к ночи и почувствовал легкое беспокойство. Альберта нет. Он поднимается и идет босиком через пышную анфиладу комнат. Проходит коридор. Последняя дверь приоткрыта. Это — домашняя лаборатория доктора Вескера. Стучит по притолоке. — Войди, кролик. Входит в ослепительно белое, блистающее никелем и хирургической сталью, царство гения. Мониторы с бесконечными графиками и рядами цифр. Медицинский холодильник, центрифуга, колбы, пробирки, микроскопы. В центре — бог этого места. Он оглядывается. Здесь нет обычной мебели, лишь столешницы для реактивов. Видит в углу неуместную вещицу — расшитую китайским шелком подушку. Это твое место, Леон. Он опускается на подушку и упирается спиной в стену. Удивительно, но за работой доктор Вескер кажется удивительно человечным — человечнее, чем за обедом, чем в постели, когда нависает над ним мраморным ликом бога. — Думай, Альберт, думай, — шепчет гений, рассматривая что-то в микроскоп. — Куда ты записал данные по объекту 3BS? — гений стучит по клавиатуре, шелестит исписанными листками блокнота. — Взаимосвязь между вирусным агентом и клеткой-носителем… — Леон щурится ленивым котом, почти засыпая под мелодичную тихую речь. А потом видит, как доктор Вескер устало трет виски и останавливается, опираясь о металлический столик с реактивами. Он вообще спит? думает Леон и поднимается на ноги. Подходит неслышно. — Вам принести чай, доктор Вескер? Молчание. Отсутствующий оранжевый взгляд. — Я уже отпустил прислугу, кролик, — отвечает Альберт, не оборачиваясь, и вновь принимается шуршать бумагами. — Я знаю, — Леон едва сдерживает улыбку. — Я умею делать чай. Вам как обычно? Черный с лимоном? Странно, но божество замирает и удивленно приподнимает брови от этих простых слов, будто удивляется, что люди могут сделать себе чашку чая сами. Или что Леон запомнил, что любит доктор Вескер. — Две ложки сахара. Спасибо, кролик. Через двадцать минут Леон, пометавшись испуганным котенком в огромной кухне, больше похожей на высокотехнологичный заводик, находит любимую кружку доктора Вескера, справляется с чайником и заваркой и осторожно вплывает в лабораторию с маленьким подносиком. Доктор Вескер сидит в кресле и вновь шелестит бумагами. Леон не мешает. Терпеливо стоит рядом. Странно, он не испытывает унижения. …шлюха вспомнила свое место… Наконец Альберт с вздохом откидывает блокнот в сторону. Берет чашку чая, делает глоток, а Леон с смешным детским трепетом ждет одобрительного выдоха. — Молодец. Именно так, как я люблю. Получает его и искренне радуется. — Иди ко мне, — он усаживается на колени, склоняет голову на плечо, обтянутое хрустящим белым хлопком и разглядывает глупеньким ребенком, не умеющим складывать буквы в слова, бесконечные ряды формул на экране. Из всего месива он может узнать лишь витиеватые цепочки ДНК. Он смутно помнит их по урокам биологии в школе. Конечно, они отличаются — какие-то сноски, красные точки, аббревиатуры букв. — Над чем вы работаете, доктор Вескер? — смущенно интересуется, не зная, вправе ли он спрашивать. — А как ты думаешь, кролик? — длинные пальцы, затянутые в резиновую перчатку, цепляют его за подбородок. Леон тихонько выдыхает, послушно открывая рот. Легкий поцелуй, пахнущий лимоном и чем-то медицинским. — Не знаю… Вы же гений… а гении могут спасать людей… Над лекарством от всех болезней? Альберт пугающе пристально всматривается в его лицо, так, что Леон вдруг чувствует острое желание убежать. Всего лишь на секунду Вескер становится тем самым, инстинктивно пугающим бесчеловечным существом, которое Леон впервые увидел в заплеванной подземке. Пугающим и болезненно манящим. Тонкие губы гнутся лезвием бритвы. — Можно и так сказать, кролик. Я работаю над лекарством для человечества. Леон хотел было задать еще вопрос, но ему затыкают рот поцелуем, как ребенку — соской-пустышкой. — Открой тот ящик, кролик, — он тянется к тумбе, удерживаемый крепкими руками за талию. Очередной конверт. — Открой, — он осторожно открывает конверт, испытывая детское любопытство. — О… — он теряется, когда видит два авиабилета. Багамские острова. Леон никогда не был в таких местах. Он видел океан, конечно. Они с Адой пробовали жить в Калифорнии, в LA, но аренда там была настолько дорога, что им пришлось присоединиться к толпе таких, как они, неудачников, и неделю ночевать на пляже. Со стороны это выглядит романтично. Костер. Шум прибоя. Но романтика работает, когда у тебя есть настоящий дом. Когда есть, где смыть с себя пыль и песок. Когда есть мягкая кровать и кондиционер… Воспоминания о том времени вызывают щемящую сердце ностальгию. Они с Адой были еще близки. Она ложилась к нему на колени. Он укрывал ее курткой и гладил блестящие черные волосы. Они даже занимались сексом под звездами, а Леон думал, что это — не занятие сексом, а… любовь. Руки доктора Вескера вырывают его из воспоминаний. Сейчас его волосы гладят, медленно пропуская сквозь пальцы. Сейчас его чешут за ухом, как котенка. — Ты рад, мой кролик? Две недели. Конечно, Леон рад. Вот только… он прикусывает губу. — Ханк отвезет женщине все необходимое. Не переживай об этом. Леон прячет лицо в теплую ямку между плечом и шеей Вескера. — Спасибо, Альберт… — обласканный заботой близких человек не может представить, что значит для сироты-одиночки простое «не переживай». Леон Кеннеди действительно почти-счастлив.