Парадокс

Дверь медленно открывается и на пороге появляется божество его юности, освещая своим чертовым лоском-блеском убогую комнатенку. Леон болезненно цепко вглядывается в спокойное лицо, лишенное простых человеческих эмоций. Прошло несколько лет, но Альберт — да, именно Альберт, не чертов «доктор Вескер», не «сэр», — Альберт не изменился, ведь он не из тех мужчин, что к пятидесяти обзаводятся мужественной небритостью, дабы скрыть обвисшие щеки, поплывший подбородок или дряблую шею. Все та же идеальная гладкая кожа. Все те же серебристые светлые волосы. Все те же четко вылепленные скулы. Чеканное идеальное лицо, которое лишь немного портит узкая, хищная линия губ. Дорогое черное пальто. Узкие черные брюки. Черная рубашка с тускло блестящими запонками. Ботинки дороже убитой тачки, которую Леону разбил милей раньше, по шоссе, и бросил на обочине, печально подмигивать разбитым подфарником в пустоту. Шикарный мужик, спустившийся с Олимпа, да. Альберт медленно стягивает перчатки. Альберт снимает темные очки и возвращает Леону внимательный, до тошноты уверенный взгляд алых глаз. Альберт оглядывается, с холодным профессионализмом гениального ученого, попавшего в заштатную лабораторию средней школы, где на облезлом столе распят кролик в ожидании эксперимента. Кролик по кличке Леон. Альберту плевать на наставленный ему в лоб ствол. Альберт ведет себя так, словно они расстались вчера, а Леон — все тот же восемнадцатилетний сопляк, найденный «патроном» на мусорной куче окраины большого города. — Мой кролик травит себя. Это неприемлемо, — звенящий металлом голос, ровный, без упрека или удивления. Ученый, что констатирует факт, увидев пустую бутылку, гору окурков, помятое усталое лицо и подрагивающие пальцы, сжимающие рукоять пистолета. Леон проигрывает сразу же. Он проигрывает молчанием, отсутствием банального «Я тебе не кролик, сука», ведь это до оскомины миленькое прозвище до сих пор воспринимается как… должное. Ты до сих пор его кролик, Кеннеди. — Ты огорчаешь меня, Леон. — Скорбь Сатаны, — комментирует заявление гостя Леон, а потом матерится про себя, увидев довольно изогнувшиеся тонкие губы. Еще одна ошибка, ведь эта книга входила в список литературы, что он читал по настоянию Альберта. Леон Кеннеди — мозаика, сложенная из осколков прежнего «я» и даров божества, верно? — Ты выглядишь… сломанным, — в ровном голосе не было насмешки, только констатация научного факта. — Тебе это идет, но допустить твое саморазрушение я не могу. Леон прицелился в спокойное лицо Вескера. — Убирайся из моей жизни, Альберт. Найди себе новую забаву, которая будет целовать тебе руки за корм и постельку. Вескер подошёл ближе. Его глаза, холодные, как лезвия, блеснули в полумраке. — Твоей жизни? — еще шаг. — Леон, у тебя нет жизни без меня. Это — не жизнь. Ты — мой. Моя собственность. Я купил тебя. Навсегда. Леон не будет спорить с очевидным. Он слушает. — Запомни, Леон, — продолжает Вескер тихо, почти интимно. — Ты можешь бежать, стрелять, кричать. Но в конце ты всё равно окажешься со мной. Подо мной. Леон жмет на курок без предупреждения. Первая пуля распарывает ткань пальто по плечу. Вторая — впивается в стену, выбив облачко побелки над головой божества. Третья ложится слева. Близко, но мимо. Давай, Кеннеди. Ты сделаешь человечеству услугу. Убей его. Убей жестокого бога, пока он не уничтожил этот мир, полный дерьма и уродства. …в котором жила маленькая беззащитная девочка с русыми волосами, которую глупый мальчик своими руками отдал в руки монстра… Нет. Не помогает. Вескер не шевелится, лишь стоит неподвижно живым доказательством того, что Леон решил проверить на практике. Промахнуться с расстояния трех метров? О, нет. Он просто не может выстрелить в Альберта. Не может и не хочет. Он стреляет не в человека — он стреляет в свою зависимость и не может её уничтожить. Леон считает пули. Когда в стволе остается последний патрон, а грохот выстрелов затихает, он принимает решение. Все-таки из зеркального лабиринта есть выход, нужно лишь собраться с силами и открыть эту дверь, без шантажа, по-настоящему. Леон готов. Раскаленное от выстрелов дуло пистолета упирается ему в подбородок… «Что он с собой сде…» — фигура Вескера размывается в стремительную черную тень, настолько быструю, что Леон не успевает отследить движение глазами. Это какой-то биохимический апгрейд? Человек не может быть таким быстрым… Пуля, что должна была прошить его череп насквозь, уходит в потолок. Кожу подбородка царапает холод металла, а через секунду выбитый из его рук пистолет улетает в стену. — Довольно, Леон, — низко рычит ему в лицо Альберт. — Ты уже доказал, что лишь я удерживаю тебя от разрушения. Кажется, что божество впервые позволило себе эмоцию, и какая-то часть Леона, жаждущая любви и тепла, поет от больного довольства. Он приказывает ей замолчать. — О, сколько пафоса… Пошёл ты на хуй, боженька, — кулак Леона встречает твердый живот, обтянутый тонким хлопком рубашки. Леон передумал умирать. Он снова хочет убивать. Краем сознания он понимает, что такие перепады — явно нездоровое дерьмо. Попахивает позерством, да, Кеннеди? Воняет чем-то сучьим-детским. Шмонит тем самым «убьюсь назло папочке, пусть поплачет на моих похоронах». Похуй. Они сцепились в короткой яростной борьбе, своротили лампу, тумбу, разбили зеркало и сорвали пыльную занавеску вместе с карнизом. Леон бросался на божество раз за разом, задыхаясь и матерясь, но Вескер лишь уклонялся, блокируя удары, играл, выжидал, пока Леон выдохнется и сдастся. Каждая попытка ударить лишь усиливала хищное удовольствие Альберта. — Сопротивляйся… я наслаждаюсь этим, — произнёс Вескер, и Леон почувствовал, как мир вокруг становится вязким болотом, как будто сам воздух прилипает к коже и лишает его последних сил. — Потому что знаю, чем это закончится, мой кролик. И в один момент — короткое, мощное движение — Леон оказался прижат к стене, ободрав лопатки о шершавую крошку крашеного бетона. — Ты возвращаешься ко мне, Леон, — низко шепчет Вескер. — Это твоя единственная реальность. Сила Вескера абсолютна. Взгляд, что видит всё — страх, ярость, отчаяние — обжигает душу. Их дыхание смешалось. От Вескера пахнет все тем же ледяным лаймом, альпийской чистотой, морозным арктическим утром. От Леона несет куревом и дешевым виски. Ноздри Вескера хищно раздуваются и Леон понимает, что божество смакует его вонь как лучший парфюм. — Отпусти… — прохрипел Леон. — Я не хочу… Я тебя ненавижу… — Не хочешь? — Вескер склонился ближе, его голос стал почти ласковым. — Ты дрожишь не от ненависти, кролик. Ты дрожишь, потому что знаешь, что ты — мой. — Ты насмотрелся мелодрам про… — но Леон действительно дрожит так, что слышит стук своих зубов. Вескер медленно ведет кончиками пальцев — по виску, по щеке — властным, почти нежным жестом, и дрожь стихает, оставляя лишь изнурительную, маятную слабость, напитанную воспоминаниями их прошлой близости. — Скажи мне правду, — произнёс Вескер тихо, но твёрдо. — Куда ты вернёшься, когда закончится бегство? К кому ты вернёшься?.. Сопротивление еще горело в груди, но руки Леона бессильно разжались. Он понимал — эта борьба проиграна. Он опустил голову, чувствуя тяжесть не в руках Вескера на своём теле, а в осознании, что его бег — иллюзия, сопротивление — пустое, как и он сам. И всё, что осталось, — это холодная, неизбежная власть Альберта, которая снова затянула его в собственную бездну. Вескер наклонился к его уху, холодное дыхание коснулось кожи: — Вот и умница. Хороший кролик. Он разжал хватку и прижал Леона к себе, крепко, почти по-отечески, не оставляя выбора. Леон тяжело выдохнул, голова опустилась на плечо, обтянутое шелковистым кашемиром пальто, пальцы судорожно вцепились в ткань, словно в последнюю опору… автоматически, он не хотел этого… или хотел… на что ещё ему опираться, если он до сих пор тащится по жизни, хромая на обе ноги, словно щенок с перебитой хребтиной… По позвонкам продрали мурашки, когда его слипшиеся от пота волосы ласково пригладили, уверенным хозяйским жестом. — Вот так, — прошептал Альберт, пальцем поднимая его подбородок. — Смотри на меня, Леон. Взгляд Вескера был слишком близок, слишком глубок — в нём не было ни капли жалости или сомнения, только властная уверенность, что всё идёт по его плану. Глаза Леона метались, как у зверя, загнанного в клетку. Потолок, стена, дверь, плечо, подбородок, поджатые тонкие губы… Дыхание дрогнуло, и Леон понял, что больше не может отделить страх от желания, ненависть от любви, боль от возбуждения. Вескер провёл ладонью по его лицу, по вспотевшей шее, по лихорадочно вздымающейся груди, будто стирая остатки сопротивления. Голос Альберта был тих, ласков, и именно эта ласка звучала страшнее любого приказа. — Даже твой бунт пахнет послушанием, Леон, — Вескер наклонился, едва касаясь его губ. — Из какой книжки эта цитата? — он еще пытается кусаться. Альберт коротко смеется, но его глаза холодны. — Отвратительно прекрасное чувство юмора, кролик. Вескер перестает играть. Леон может лишь беспомощно охнуть, когда его кидают на кровать. Такая сила… нечеловеческая.. — Ты скучал по мне, что ли?.. Если ты вообще можешь чувствовать… что-то… убийца… — он пытается подняться на локтях, но Вескер молниеносно оказывается сверху, блокируя его руки. — Скучал настолько, насколько я могу, — равнодушное принятие своей природы, окрашенное странной тоской, заставляет сдаться. Этакий дьявол, что хотел бы стать человеком, ага. — Зачем… тебе всё это? Почему я? Ты можешь получить кого угодно. — Мне не нужен «кто угодно». Мне нужен ты. Альберт змеей липнет к его дрожащему телу и Леон дергается, то ли в отвращении, то ли в жажде, когда сухие губы пьют пот, сочащийся по виску вниз. — Я хочу твоё сопротивление, чтобы раз за разом гасить его. Хочу видеть, как ты падаешь — и как встаёшь только потому, что я разрешил. Можешь считать, что я люблю тебя, Леон. Как могу. Его голос срывается почти на шёпот, напряжённый и молящий: — А если я снова сбегу? Пальцы Вескера сильнее сжимают его челюсть, но голос звучит тихо, чувственно, почти ласково: — Ты уже не сбежишь, Леон. Потому что ты понял, что каждый раз, когда ты уходишь, внутри тебя пустота. И только я умею её заполнять. Вескер поднимается, делает три скользящих шага к двери, уверенный, что Леон и не подумает встать с кровати. И он, блядь, прав. Скрип двери. Силуэт. А, наверное, Ханк. Маленькая дорожная сумка. Конечно, Альберт всегда любил путешествовать с комфортом. — Я не позволю тебе быть ничьим, — сухо говорит божество, методично расстегивая пуговицы рубашки. — Даже твоим собственным. Я не отдам моё… никогда более. И в этой обшарпанной комнате, среди запаха пороха и пыли, случилось то, что было неизбежно. — Один раз с бывшим по пьянке… — хрипло шепчет Леон и закрывает глаза, почуяв знакомый аромат смазки. Ему лишь совсем немного противно от себя самого. Странное ощущение — облегчение от собственного поражения. Он не открывал глаза, когда Вескер раздевал его, когда длинные пальцы медленно скользили по его телу, словно проверяя, всё ли цело у его собственности после драки. Вескер не спешил — он брал своё, как хозяин, который знает, что ему принадлежит каждая мышца, каждый вздох, каждый удар сердца. Леон задыхался, чувствуя, что исчезает в этом прикосновении, в этой силе. Мир сужался до одного человека, до его холодных губ, до голоса, который звучал в голове громче мыслей. — Хороший кролик знает, где его место, — прошептал Вескер ему в шею. Леон открыл глаза лишь когда чужой рот алчно прижался к его прикушенной нижней губе. Открыл — и задохнулся, разглядев, что упустил ранее. Глаза. Янтарные, с алыми всполохами глаза — не изменились. Изменились зрачки. Вытянулись, как у змеи… Леон хотел бы наковырять в своих кишках отвращение, но… — Что ты с собой сделал, Альберт? — тихо спрашивает он, засмотревшись на неподвижную янтарную красоту. Его дрожащие пальцы осторожно ложатся на чисто выбритую гладкую кожу. На мгновение кажется, что Альберт хочет закрыть глаза да потереться щекой о его ладонь, как усталый зверь, признаться, что был не прав, что устал, что его жизнь, логичная и бесчувственная, не лучше Леоновой, но… — Не загружай хорошенькую голову, кролик, — ровно отвечает Альберт. — Просто побочный эффект эксперимента. Рука Леона бессильно падает на простынь. — Побочный эффект… — шепчет он, вспоминая оживший кошмар на тех фото из досье. — А раздвоенным языком ты не обзавелся? Хладный лик бога не меняется. — Довольно разговоров, Леон. Леон проснулся не сразу. Его тело словно сопротивлялось возвращению в реальность, желая остаться в вязкой тьме безвременья. Первое, что он ощутил, не открывая глаз, уютные, крепкие объятия со спины. Он сонно улыбался, нежась в удивительном покое, пока не осознал, чьи руки обнимают его под живот, чье колено втиснуто между его липких бедер, чья грудь прижимается к его лопаткам, чьи губы касаются его шеи. Вескер. У Леона заболела голова. Он осторожно пошевелился. Простыня соскользнула, оголяя синяки на боку — следы борьбы, которая переросла в покорность и в долгий, до блевоты нежный секс с выматывающим болезненным оргазмом, вытянувшим из него остатки сил. — Быстрее, мать твою. Я хочу, чтобы все закончилось быстрее… Альберт, конечно, его не слушал. — Почему ты так хочешь причинить себе боль, кролик? Леон хотел, чтобы Вескер был груб и пренебрежителен, как и положено социопату и убийце. Нет. Всё та же властная аккуратность и размеренность, заставляющая жаждать и подставляться. — Хорошее вино не стоит пить залпом, — шепчет Альберт и Леон едва сдерживает стон, когда длинные, щедро смазанные пальцы осторожно вторгаются в его отвыкшее от анального секса тело. — Хорошее вино нужно смаковать. По глотку, — Альберт и пил его, жадно, — испарину на шее, пот на висках, даже невольно выступившие слезы — не от боли, ведь Альберт всегда был аккуратен с своей собственностью, — слезы поражения и смирения.        Леон медленно поднимается, скидывая с себя чужие руки. Синяки на руках и шее, следы чужих пальцев на бедрах, запах, липкая корка из смазки и спермы, стянувшая кожу — всё напоминало ему о том, что случилось. Он поднял ладонь к лицу, сжал её в кулак и почувствовал, как дрожь возвращается вместе с памятью — удары, хрипы, выстрелы мимо, голос, от которого хотелось убежать и спрятаться… и от которого невозможно было оторваться. Хороший кролик знает, где его место. Хороший кролик открывается перед хозяином. Слова всплыли в голове сами собой, и его обломанные ногти впились в мышцы бедра. Ну ты и дерьмо, Кеннеди. — Ты плохо спал, — Леон не оглянулся, услышав ровный голос без толики сонливости. — Я это исправлю. Леон равнодушно пожимает плечами. Ему кажется, что он спал просто охрененно хорошо, в отличие от сотен ночей до, полных курева, бесконечных глотков виски «для расслабления» и чувства вины перед нелюбимой женщиной. Леон тяжело поднимается, чувствуя, как протестует его тело. Его тело хочет обратно, в теплую постель, под бок к мужчине с змеиными глазами, но Леон шлет самого себя на хуй и тащится в ванную, краем глаза заметив аккуратную стопку новой одежды на краю кровати. Конечно, Альберт всегда был предусмотрителен. Треснутая плитка под ногами холодит босые ноги. Леон не обращает внимания на песок и мелкий сор, липнущий к подошвам. Здесь не убирались с открытия мотеля, но Леону насрать. Он чувствует себя грязным внутри и снаружи. Он открывает разболтанный кран и в сидячую ванну, больше похожую на лоханку с ржавыми потёками по бортам, бьет мутная струя белёсой воды. Леон смотрит на своё отражение — блеклое и плоское, касается запотевшего зеркала кончиками пальцев, будто хочет проверить, существует ли ещё или растворился этой ночью в руках ледяного божества. Он забирается в ванну и подтягивает колени к груди, тупо рассматривая натертую о грубую простынь покрасневшую кожу, — еще одно напоминание о своем падении. Через долгие минуты он слышит скрип двери. Вескер. Конечно, без стука и вопроса. Леон косится на рельефные предплечья, белеющие под закатанными рукавами рубашки. В руках Альберта небольшая кожаная сумка с знакомой монограммой AW. Леон закрывает глаза. Он слышит звук молнии, чует знакомый аромат масла и шампуня. Можно было бы подумать, что доктор Вескер — ебучий позер и таскает с собой сумку, набитую несуразно дорогими лосьонами да гелями, как пустоголовая избалованная кокетка, что не может прожить сутки без любимого крема под глазами, но это не так. Вескер — ядовитый вирус, что стремиться заполнить собой все пространство вокруг. Где бы он не находился, он вытесняет, пожирает все чужое-независимое, замещая своим запахом, вещами, порядками, прикосновениями, голосом… — Расслабься, — произнёс Альберт тихо, но в этом слове не было просьбы. Только приказ. Леон закрыл глаза, позволяя чужим рукам вести себя — вдоль спины, по ключицам, по шее. В каждом прикосновении было нечто большее, чем забота. Это было утверждение: ты — моё. Леон понимал это всем телом. Каждый мимолётный жест Вескера был одновременно и лаской, и клеймом. Он хотел сопротивляться — и не мог. Внутри вспыхнуло странное чувство — горький стыд и сладкая зависимость, почти эйфория, такая же, что он испытывал раньше. Альберт разминает ему плечи, растирает спину, с дотошностью хирурга намыливает волосы — и это очень хорошо. Вескер смывает пену, проводит ладонью по его волосам, заправив мокрые пряди за ухо. — Через час мы выезжаем в Нью-Йорк, кролик. Леон и представляет себя кроликом. Маленькой, облезлой зверушкой, лапка которой попала в капкан. Он бессильно бьется в тисках, кричит от боли, хочет сбежать, хоть и знает, что на свободе его, дефектного, никто не ждет, и лишь в руках охотника он будет обласкан… Леон представляет, что лапка кролика висит на паре сухожилий, что кость раздроблена и уже не срастется… один рывок и он оставит часть себя разлагаться в этих сильных руках. Он делает этот рывок, ломая самого себя. — Нет. Я ухожу, Альберт. Мне все равно, что будет. Я выбираю пустоту, — его голос дрожал, но слова прозвучали твердо. Руки на его плечах замерли.        Альберт вновь чувствует себя вампиром. Мифическим существом, что годы питалось суррогатом — сухими отчетами группы слежения, искавшей и терявшей объект вновь и вновь, случайными смазанными фотографиями, обрывками видео, что удавалось снять украдкой, ведь кролик все такой же интуитивно чувствительный и осторожный зверек. — Я терпелив, кролик. Я подожду, — говорил он мерцающим экранам в комнате наблюдений. И он дождался момента, когда объект обрел эту дешевую стабильность с азиаткой и позволил себе немного расслабиться. И Альберт Вескер нанес удар, наглядно показав жалкую фальшь псевдожизни кролика без хозяина. Теперь Альберт наслаждается, впервые за годы. Кролик встретил его штормовым взглядом, полным отчаянья и злости. Все такой же восхитительно неидеальный — с пятнами щетины на подбородке, с серой тенью под усталыми голубыми глазами, с дрожащими руками и обветренными губами. Но шторм стих и Альберт вновь увидел сумрачный дождливый взгляд, а губы кролика оказались такими же непристойно мягкими, что годы назад. Кролик отворачивался, кролик прятал лицо, кролик сжимал губы, не давая проникнуть языком в влажную глубину рта, кролик матерился, не замечая, что раздвигает под ним ноги. Внутри кролик был все так же восхитительно настоящим, нежным, трепетным, горячим — не чета всем этим голубоглазым светловолосым подделкам, кого трахал Альберт все эти годы, заставляя прятать лица и молчать, чтобы тупые волоокие взгляды и глупые стоны не нарушали его фантазии о обладании кроликом. Кролик все также алогично упрям. Кролик не хочет возвращаться в свою уютную клетку. Что же. Альберт готов и к такому развитию событий. Он оглаживает поднятые в напряжении плечи, торчащие лопатки, легко царапает стянутую новым шрамом кожу. — Почему ты отказываешься от моей помощи? Ты стал тенью самого себя, кролик. Ты разочаровываешь. Кролик устало упирается подбородком в поджатые к груди колени. Он стал старше, раздался в груди и плечах, но сейчас похож на маленького растерянного ребенка и Альберт наслаждается подзабытым загадочным чувством глубоко под ребрами. — А ты все еще уверен, что имеешь право судить, Альберт… — в тихих словах звучит изнуренная усталость, но кролик, конечно, не сдается. — А ты все еще стремишься разрушить самого себя, — Альберт вырисовывает на распаренной коже свое имя — А-ЛЬ-Б-Е-Р-Т В-Е-С-К-Е-Р и думает, что забавные людские фетиши иногда притягательны. Возможно, он закажет кролику ошейник из самой мягкой замши, с драгоценной биркой «Леон. Собственность AW», и будет иметь своего кролика в этом ошейнике… как в самом пошлом порноролике… — А ты все так же уверен, что весь мир должен стоять перед тобой на коленях… — глухо отвечает кролик, а Альберт внезапно обнаруживает, что сейчас его мало интересует подчинение мира. Достаточно, чтобы это упрямое существо встало перед ним на колени и открыло свой чудный рот не для спора, а для неловкого, но восхитительного минета. — Разве ты не был счастлив со мной, Леон? Я заботился о тебе так, как ты сам не можешь, — его пальцы ложатся на нежное место под скулой. Легкая аритмия, но кролик должен выдержать… — Я был счастлив, Альберт… — искренне и беззащитно признается его кролик. — Пока не понял, что твоя забота — кандалы. Пока не увидел, что ты из себя представляешь… О, наивный кролик. Ты ошибаешься. — Ты все такой же, Леон. Сломанный, но упрямый. Не сдаешься, верно? Ты видел далеко не все, Леон. — А ты все такой же пафосный мудак, Альберт, — кролик опирается ладонями о край ванны, собираясь встать. — И весь мир создан для того, чтобы целовать тебя в твой божественный зад. Верно? Нет, Леон.Ты встанешь, когда я разрешу тебе. Альберт тянется свободной рукой к сумке и достает шприц. Кролик замечает блеск иглы слишком поздно, пытается встать, стряхнуть его руку с шеи… — Какого хуя?.. Но усталое заморенное тело с трудом подчиняется ему. Альберт молниеносно прижимает голову кролика к запотевшему кафелю и игла входит в шею, пронзая трепетную жилку. Одно нажатие — и все кончено. Он отпускает кролика. Леон пытается подняться, поскальзывается и Альберт осторожно ловит мокрое обнаженное тело. — Что ты… — кролик пока не почувствовал эффект. — Это вакцина, Леон, — шепчет Альберт в шею и слизывает маленькую алую каплю, выступившую на месте прокола. — Ты хочешь уйти, да? Когда побочные эффекты пройдут и твое тело произведет достаточно антител, ты уйдешь. Я не буду тебя удерживать. Ты увидишь последствия своего выбора… Бурный взгляд голубых глаз мутнеет. Альберт знает, что кролику придется нелегко, ведь его организм ослаблен алкоголем и хроническим стрессом. — Ты увидишь, как лишние люди превратятся в живые, сочащиеся гноем трупы. Ты увидишь, как мир очистится через смерть и боль. Погибнут миллионы, Леон. А ты будешь на это смотреть… Альберт не слушает сбивчивое «сука», «мразь», «ебучий пидор» — весь этот мусор, что налип к его собственности. — Ты будешь на это смотреть и знать, что жив благодаря мне. Эффект от введения вакцины нарастает. Кролик начинает дрожать и теряет контроль над телом. — Ты увидишь, как твоя пустота уничтожает целый мир, — он осторожно подхватывает кролика за плечи и вытаскивает из ванны. — Или… ты останешься со мной и спасешь их всех. Как мечтал в детстве, да? Он целует кривящиеся от боли губы. — Леон Кеннеди спасает мир. Кролик стонет от нарастающей боли. Альберт знает, что это такое. Он и сам перенес вакцинацию. Суставы, нервные окончания, самая кровь в венах — все горит огнем. — Итак, — он легко берет ломкое тело на руки и несет на кровать. — Ты хочешь видеть, как твой выбор убивает их? У тебя есть время подумать.        Хороший кролик не выбирает. Выбор кролика принадлежит его хозяину. Хороший кролик не убегает. Хороший кролик знает, что все дороги ведут к хозяину.        Дорогу до Нью-Йорка Леон почти не помнит. Мутные фрагменты, лишенные логики и смысла. Он помнит мягкую кожаную обивку салона микроавтобуса. Помнит, что его голова лежала на коленях Вескера, а тело содрогалось в ознобе, укрытое мягким пледом. Он помнит смутное эхо голосов: — Быстрее, — гулкий металл ледяного бога. — Самолет уже ждет нас… Он помнит гул двигателя частного джета и комариный укус иглы, когда Вескер поставил ему первую капельницу. Сам перелет Леон не помнит. Следующий кадр — знакомый потолок с витиеватой лепниной и мягкая кровать. Он дома… Нет, поправляет его горящее в пламени сознание. Ты снова в клетке. Он либо спит, либо корчится в судорогах, пытаясь вырвать из руки иглу капельницы. В какой-то момент он понимает, что не может двинуться, ведь его запястья скованы мягкими браслетами. — Глупый кролик… — доносится из темноты. — Как всегда, выбирает боль… Глупый, глупый, глупый… он действительно был непроходимо глуп, когда вновь впустил в свое тело и душу этого… этого… Глупый кролик верил, что в божестве спрятан человек, которого стоит любить. Эта вера оказалась ядом. И все равно… — Температура 39 и 5, — размеренно чеканит божество. Руки божества на его шее кажутся ледяными, но Леон цепляется за этот холод, потому что в нем есть нечто похожее на заботу. Божество разговаривает с ним, будто его сознание не тонет в обжигающем хаосе. — Ты много видел, Леон. Но мало понимаешь. Леон хочет послать божество на хуй, но не может разомкнуть губ. — Помнишь, как стало легче, когда ты перестал тратить себя на пустое сопротивление? — нашептывает ему ледяная тьма. Хороший кролик не спорит и не выбирает. Хороший кролик знает, что его голос — лишь эхо приказа хозяина… — Ты всегда искал порядок в хаосе, кролик, хотя не признаешься в этом. Тебе нужен тот, кто возьмет бремя на себя. Разве я не давал тебе этого? Леон совершает настоящий подвиг, когда наконец заставляет себя выкашлять скомканное: — Пошел ты… на хуй… И такое беспомощное. Он получает легкий шлепок по губам. — Язык, Леон. Леон ненавидит этот назидательный ровный тон. — Ты хочешь конца борьбы, а не победы. — Ты устал. — Покой в обмен на свободу — твой выбор. и полное людоедского удовлетворения: — Добро пожаловать домой, кролик. Леон, корчась в очередном приступе, говорит себе, что сожжет этот «дом» дотла вместе с хозяином. И с собой. Возможно, он бредит вслух, потому что слышит холодное: — О, нет, кролик. Ты и не попытаешься. Ты не сможешь сделать больно мне. И не убьешь себя, ведь твоя смерть будет смертью всего мира, поверь мне. И Леон знает, что в этот раз божество не лжет ему и ненавидит Вескера за эту правду. Но он помнит и еще кое-что. Он помнит недовольный женский голос, смутно знакомый ему по прошлому. — Альберт, боже. Ты стал сиделкой для бродячего щенка? Вызови медсестру в конце концов. Тебя ждут в лаборатории. Твоя подпись нужна на… Он слышит тихий хрип и ответ божества, полный едва сдерживаемой ярости: — Еще одно пренебрежительное слово о нем, и я сломаю тебе шею, Алекс. Он помнит почтительный, странно неуверенный голос Ханка. — Сэр, вы не спите неделю. Позвольте мне вызвать медперсонал. Вам надо… И удивительно усталое: — Я нужен ему. Выйди вон. Леон помнит, как ласковые руки поддерживали его за плечи, убирали спутанные влажные волосы со лба, когда он блевал в подставленный ему таз. — Терпи, мой кролик. Скоро станет легче, — и быстрый поцелуй в лоб. Он помнит, как перед его помраченным взглядом появлялся стакан воды с трубочкой для питья: — Попей, Леон. Вот так… Он помнит, как к его рассыпающемуся в куски, потному телу прижималось чужое и согревало его. И очень тихое, едва уловимое, настолько призрачное, что казалось галлюцинацией — а может и было ею: — Я не хочу делать тебе больно, Леон… но отказаться быть с тобой… в тебе… все также невозможно… мой кролик… я… я тебя… — быстрый алчный поцелуй в шею крадет последнее слово.        Любое мучение заканчивается либо смертью, либо жизнью. Леон Кеннеди вроде бы жив. Он открывает глаза и впервые за чертово количество времени комната не плывет перед глазами, не тонет в мутном мареве полусна-полуобморока, не сжимается фантасмагорической тюрьмой вокруг его больного сознания. Комната пуста и чиста. Она полна свежестью идеального выглаженного постельного белья, совершенством натертого паркета и теплым сиянием антикварной мебели. Леон приподнимается на локтях, поворачивает голову и видит свое отражение в зеркале. Бледное утомленное лицо. Он чисто выбрит — и Леон знает, чьи руки нежно и аккуратно намыливали его подбородок и сбривали щетину опасной бритвой. Его волосы вымыты и ароматны. Его ногти ровно пострижены и вычищены. Он давит в себе нервный смешок и вдруг понимает… зуб. Обломанный зуб, тогда в Мексике. Он обзавелся чертовой привычкой касаться языком осколка… но сейчас он чувствует идеально ровную поверхность эмали. Он едва сдержал рвотный рефлекс. Пока он был в отключке, обколотый снотворным, Вескер восстановил права на свою игрушку. Отчистил от дерьма свою маленькую реликвию, чтобы поставить ее на полку, под хрустальный колпак. Сука. Ебаная сука. Он поднимается, чуть покачиваясь на нетвердых ногах, оглядывается — и видит черную рубашку Вескера, накинутую на спинку стула. Аккуратно сложенное нижнее белье. Он стоит долгую минуту, вдыхая запах ледяного лайма. Он понимает намек хозяина. Он натягивает нижнее белье, накидывает на себя рубашку, еще хранящую тепло хозяина, и идет все той же полураздетой шлюхой знакомой дорогой, в столовую. Его ждет легкий завтрак. Корм для кролика, полезный и вкусный, приготовленный по распоряжению хозяина. Вышколенная прислуга, без любопытных взглядов на его полуобнаженное тело. Леон видит, что огонек магнитного замка его тюрьмы мигает зеленым. Ты свободен, кролик. Иди, куда хочешь. Твой выбор. И последствия… Леон делает осторожный глоток и жмурится. Какао. Как в детстве. Открывает плотный конверт, подписанный знакомым каллиграфическим почерком. «Мой милый кролик». Какие мы ласковые, блядь. «Одежда, документы и ключи от машины — в шкафу. Ты свободен сделать выбор. Но я, как врач, рекомендую тебе отдых. Буду к ужину. AW». Леон пожимает плечами. Завтракает. Долго смотрит на дверь. Поднимается. Идет обратно, в спальню, проходит мимо шкафа — и ложится в кровать. Ему действительно нужен отдых. Доктор Вескер прав.        Тусклый свет уличных фонарей пробивался сквозь металлические жалюзи, разрезая комнату на полосы серого, грязно желтого и черного. Маленькая квартира Леона казалась убогой тенью пентхауса пятью этажами выше. Низкий потолок, простая мебель от предыдущего владельца — то ли охранника из сияющего позолотой и хромом холла, то ли уборщицы бесконечных коридоров этого небоскреба. Леон отвоевал себе это место полгода назад. — Странное желание жить в кладовке, — коротко сказал ему Альберт, не отрываясь от микроскопа, но не стал препятствовать, хотя Леон видел обострившуюся линию челюсти и побелевшие костяшки. Здесь, в полумраке с танцующей в полосах света пылью, он хотя бы мог дышать. Или думал, что может. Леон смотрит вниз, на искрящиеся огнями артерии, пронизывающие город. Он стоит так долго, не замечая времени. Сегодня он отлично прогулялся. Забрел в обшарпанный бар на окраине. Посидел в увядающем парке. Он ни с кем не разговаривал, ведь ему запрещены несанкционированные социальные контакты. За каждым поворотом он видел привычные тени наружного наблюдения. Насрать. Он привык. По крайней мере наружка не вмешивается без санкции хозяина. Его послал на хер спитой бомж, ведь Леон случайно задел краденную из супермаркета тележку, полную зловонного мусора. Его пару раз пренебрежительно толкнули в плечо, ведь Леон задумался и шел не в ногу с толпой, а его джинсы и куртка покрыты грязными пятнами, ведь торопливый водитель не посчитал нужным скинуть скорость и окатил его липкой жижей из лужи на дороге. Не очень-то этот мир любит своего спасителя, верно? Впрочем, Леону все равно. Он не оборачивается, когда слышит хозяйский стук в дверь. Скрежет замка. Конечно, Альберт уже заказал себе ключ под новый замок, который Леон вкрутил неделю назад. Дверь приоткрывается и из щели шириной в ладонь тянет ледяным лаймом. Леон закрылся и на цепочку, хотя знает, что это не остановит Альберта. Он слышит треск — и грохот дверной ручки, ударившейся о стену. Чувствует легкий неслышный шаг. Вескер — и затхлый воздух комнаты наполнился его присутствием, хищным, властным, неотвратимым. Леон молчит и смотрит на вечерний город. Не то чтобы он чувствовал себя принцессой, запертой в башне… а хотя… — Ты снова решил сбежать? — голос Вескера звучит низко и уверенно, как всегда, но внутри сквозит тень раздражения. — Я не бегу, — тихо ответил Леон, глядя в отражение фонарей на стекле. — Я задыхаюсь в твоем музее. Волосы на затылке становятся дыбом, когда он спиной чует приближение хозяина. — Вернись на свое место, — чеканит Альберт. — В мой дом. В мою спальню. Леон иной раз и сам не знает, что ему не нравится в роскошной тюрьме. Он ни в чем не знает отказа. У них с Альбертом чудесный секс. — У тебя разбилась любимая ваза? — глухо выдавливает из себя слова, понимая, что его борьба обречена. — Не хватает предмета в интерьере? Так сходи на аукцион… Холодные пальцы смыкаются на его плечах, крепко, почти болезненно. Леон не сопротивляется. Вакцина сделала его сильнее. Спустя месяц Леон обнаружил, что может бесконечно долго плавать или бегать, почти не чувствуя усталости. Но ему все равно далеко до сверхчеловека, чья грудь прижалась к его спине. — Ты думаешь, я позволю тебе играть с моим терпением? — надменный шёпот продирает до мурашек. Обычная физиологическая реакция, говорит себе Леон, стараясь не обращать внимание на болезненный огонек тепла, загорающийся внизу живота. — Ты сам знаешь, что сопротивление безнадежно, кролик. Ты зависишь от меня во всем. Он медленно поворачивает голову, встречая оценивающий взгляд нечеловеческих глаз. — А ты думаешь, я не знаю, что ты так же зависим от меня? — его голос был ровным, почти эхом металлического тона его хозяина. — Посмотри на себя. Ты пришёл сюда за мной. Ты следишь за мной. Ты, блядь, засохнешь в своем дворце без меня, Альберт. Тебя съедят твои вирусы заживо. Вескер не отстранился, не ударил его по губам за мат, не отвесил пощечину, лишь положил ладонь на грудь, слева, словно считая удары сердца Леона. — Ты… — произнёс бог с едва заметной усмешкой, но янтарные глаза были мрачны, — стал слишком смелым для кролика. — Я просто понял, — прошептал Леон, — что я держу тебя так же, как ты меня. Слова повисли в воздухе как выстрел. Вескер замер, и впервые за долгое время в его взгляде мелькнула неуверенность. Леон сделал полшага назад, но остался в его руках, словно балансируя на грани. — Мы одинаково больны, Альберт, — сказал Леон и склонил голову, рассматривая выточенное из мрамора лицо с поджатыми губами. Прошептал, почти с издёвкой: — Ты боишься потерять меня больше, чем я — тебя. Дело в том, Альберт, что мне похуй. Я был готов сгнить в канаве в одиночестве. А ты… ты… великий доктор Альберт Вескер, — нет. Вескер молчал, опаляя его взглядом неподвижных змеиных глаз. Леон сам притянул его ближе, их губы соприкоснулись — и поцелуй вышел агрессивным, жестким, почти укусом. Вескер принял этот вызов. Его пальцы легли Леону на шею, чуть сжимая, направляя, диктуя темп, но Леон чувствовал едва заметную дрожь в властном прикосновении. Они долго стояли в полумраке, почти не двигаясь, пока их дыхание не стало синхронным. Альберт, конечно, начал первым. Лёгкое движение губ по шее Леона, не поцелуй, а клеймо. Сильные руки сжали плечи, повели вниз, скользнули по спине, по ягодицам, по бедрам, будто Вескер проверял, всё ли тело Леона по-прежнему принадлежит ему. Леон не сопротивлялся. В его неподвижности был вызов: Сделай. Докажи. Возьми. Вескер уловил это. В каждом его движении не было обычной холодной механики ученого — напротив, каждое касание было жарким, торопливым, словно он снова и снова ставил печать на своём владении. Пальцы методично обводили линии мышц, замирали на ключицах, на шее, по-хозяйски возились с молнией на джинсах, медленно рвали простенькую футболку… Он как будто перечитывал Леона заново. Тело Леона отзывалось покорно, но взгляд оставался ясным. — Хороший кролик… да? Или уже нет? Ответ Вескера не был словами.        Хороший кролик не сопротивляется. Хороший кролик открывается перед хозяином. Хороший кролик отдается целиком.        Утро наступило тяжело, словно похмелье от ядовитого пойла. Вот только Леон не был пьян вчера. Комната пахла пылью, потом, смазкой, сексом — и чем-то металлическим, завязшим на языке, будто свернувшаяся кровь. Леон лежал на боку, не шевелясь, потому что знал, что каждое движение скрутит его тянущей болью. Вескер уже был на ногах. Пригладил светлые волосы. Неторопливо оделся. Его движения были точными, холодными, словно он заново собирал свою броню, застегивая пуговицу за пуговицей на черной рубашке. Леон смотрел украдкой, через полуприкрытые ресницы, и чувствовал, как внутри борются два состояния: хрустальная пустота в сознании, как после ритуала в зеркальной комнате, и странное удовлетворение. Он помнил, как Альберт потерял контроль. Впервые. Он помнил, как треснула эта холодная расчетливость. Крушение божества впечаталось в его тело — синяками, укусами, отпечатками на бедрах и ягодицах, на шее и запястьях, прокушенной насквозь губой и разбитой, грубо растянутой задницей. Леон не удивится, если длинные пальцы, так хорошо знакомые с его телом, порвали его этой ночью, наказывая, а не подготавливая под член. Он осторожно сглатывает вязкую слюну и морщится от боли в гортани. Альберт едва не придушил его, когда втрахивал в матрас.        — Вставай, кролик, — голос Вескера вновь прозвучал ровно, без тени эмоций. Леон послушно садится, прикусывая губу от мутной боли в теле. Он знает, когда стоит подчиняться. Вескер с спокойствием хирурга осматривает его тело и хмурится, словно не его руки оставили темнеющие ссадины и синяки. — Наверх, Леон. Медосмотр. Я осмотрю тебя в кабинете, не в этой помойке. Расписание на день скорректировано. — Ты снова играешь в заботу, — хрипло бросает Леон, заворачиваясь в простыню. Он тянется к тумбочке в поисках сигарет. Ящик, конечно, пуст. Альберт наверняка перевернул всю комнату, пока он спал. Вескер подошёл ближе, пальцы легко скользнули по его шее, прощупывая пульс. — Ты ошибаешься, — холодно ответил он. — Это не игра. Это правила. Без правил ты развалишься. Вескер развернулся к выходу, но задержался на секунду, бросив на него короткий алый взгляд. В этом взгляде была тень того, что он скрывал за маской. Тревога. Одержимость. Страх потерять. Леон прочувствовал это — и впервые за долгое время позволил себе еле заметную улыбку.       

***

Он ещё сопротивляется. Это значит, что мне ещё есть что ломать в нём. Я строил его сознание и тело, как архитектор строит храм. Но этот храм принадлежит не богу — он принадлежит мне. Объект во сне произносит имя. Моё имя. В его снах есть только я или?..

***

Я хочу всё. Остатки его воли — моя собственность. Он будет смотреть в зеркало — и видеть меня. Только меня. Мой кролик. Только мой.        Леон долго думал, прежде чем ответить на сообщение. Странно, Альберт не стал звонить или в очередной раз вышибать ему дверь, когда наружка или камеры в холле покажут ему, что его ручной зверек вернулся в свою клетку. Короткий текст: «Приглашаю тебя на озеро, Леон. Помнишь?..» Леон помнит все. Лес, песок, солнце, зеркальную гладь и глупенькое счастье наивного мальчика. «Клетчатые рубахи и суп из банок?» — его пальцы почему-то подрагивают, когда он жмет на «отправить». «Только ради тебя, мой кролик» — приходит моментальный ответ. Леон слабо улыбается. Он знает, что это — ловушка. «Я согласен, Альберт». В конце концов на том озере действительно было хорошо… Он поднимает воротник и разворачивается спиной к маслянистым водам Гудзона. «Не хочешь сегодня переночевать у меня?» — догоняет его уже в холле. «Нет», — он тормозит у лифта и смотрит в камеру, зная, что где-то очень высоко алые змеиные глаза наблюдают за ним. — «Но ты можешь переночевать у меня». *** Я владею им. Но он учится владеть мною. Это неприемлемо. Или… неизбежно?