Парадокс

Ломка. Кумары. Абстинентный синдром. В молодости… смешно, да? Леон и сейчас молод, едва-едва разменяв двадцать три… в молодости, угловатым уличным подростком, он сумел удержаться от падения на самое дно. Он пил, он употреблял, но умел останавливаться. Он знает, что такое похмелье или отходняк, но его никогда не ломало до каждой кости, до тошноты, до помрачения сознания. Не ломало так, как ломает сейчас. Альберт Вескер — ебаный наркотик. Сладкий морфий, на котором глупый мальчик торчал годы, так что Леону плохо. Очень плохо. Кровь, стекающая по руке, жгучая и липкая, казалась настоящим освобождением. Леон специально не бинтовал рану, словно хотел получить чертов сепсис и сдохнуть. Но ему трагически везет, и рана затянулась через неделю. Физическая боль ушла. Пустота — пришла. Первые недели он таскается по бесконечным шоссе и серым пригородам, ночует в дешёвых мотелях, где стены пахнут плесенью, табаком и чужой еблей. Иногда он остается встречать утро в парке на скамейке, под дождем и пронизывающим ветром. Он хочет напомнить себе украденное прошлое, но вспоминает лишь теплую постель и ладонь, зажатую между его бедрами. — Доброе утро, мой кролик. Просыпайся. Леон мечтает вычеркнуть это дерьмо из головы. Ему некуда торопиться. Леон совершенно свободен, но каждый день он открывает глаза ровно в девять. Он открывает глаза не потому, что спал, нет. Леон не спит, совсем. Лишь падает в бездонный зеркальный лабиринт, где каждое отражение шепчет ему, каким должен быть хороший кролик. Он пьёт. Сначала немного — чтобы уснуть, потом много — чтобы не слышать голоса Вескера, всё ещё звучащий в голове. Голос не уходит. Голос становится эхом, шорохом, отражением в витрине, звуком шагов и скрипом двери. В какой-то момент он осознаёт, что нарушает каждую догму, которую вложил в его сознание Альберт. И, мать твою, явно подтверждает тезис, что без правил Леон Кеннеди загрызет сам себя до смерти. Леон не просто пьет — он пьет назло. Каждый глоток виски или дешёвого пива — плевок в лицо правилам, которые когда-то держали его в железных рамках. Но с каждым новым глотком в нём растет ощущение, будто он сам себя рвёт на части. Он блюет желчью в засранный слив унитаза придорожного туалета, поднимает голову и видит в заплеванном зеркале чужое лицо. Леон ненавидит зеркала. Он рассекает костяшки пальцев о свое отражение и убегает в ночь. Он стоит перед грязной стойкой очередной забегаловки и не может выбрать между двумя видами гамбургеров, ведь Альберт всегда выбирал за него. С сыром или с халапеньо? С курицей или с говядиной? Его пальцы дрожат, когда он делает заказ наугад, просто тыкая пальцем в строчку меню. Каждый крошечный акт выбора был пыткой. Хороший кролик не должен решать сам. О кролике заботится хозяин. Леон ворует в магазине. Случайные вещи — дешёвая куртка, джинсы, пара футболок. Он переодевается за углом бара, но стоит взглянуть на себя в отражении витрины, его сжимает судорогой. Всё кажется неправильным. Нелепым. В его голове слышался холодный шёпот: — Ты выглядишь жалко, кролик. Ты выглядишь как никто, потому что ты — никто без меня. Леон срывает с себя вещи, бросает их в угол очередной дыры, где остановился на ночь, а потом сидит на полу среди тряпья, обхватив голову руками, качается вперед-назад и требует от самого себя заткнуться, ведь он бесконечно повторяет: хороший кролик должен… хороший кролик должен… Как, блядь, он позволил сотворить с собой такое? Как? Он же был нормальным… Или нет?..        Хороший кролик держит себя в чистоте Леон не моется неделю, а потом сидит на корточках в душе и сдирает с себя кожу обрывком жесткой мочалки. Он шепчет сквозь шум воды: — Скажи мне, когда достаточно. Скажи, что я чист. Но ответа нет. Хороший кролик принадлежит хозяину Он хотел бы лечь в постель к этой женщине с полуобнаженной грудью. Он хотел бы подставить зад тому мужчине в клетчатой рубашке. Может, он подвезет его до границы штата? Но он не может. Он не спит ни с кем из случайных знакомых. Просто не может. Максимум, на что он способен, — на пустой разговор с любым незнакомцем. Он разрешает себе любые социальные контакты, ага. Он может поговорить с кем угодно. Он разговаривает с пропитыми алкоголиками, религиозными проповедниками, вещающими с ступеней церкви, в которую никто не ходит, с дементными старухами, с наркоманами в гниющих струпьях, с женщиной в очереди и с мужчиной на заправке. Он и сам похож на сумасшедшего. Эти разговоры оставляют лишь привкус пепла на губах. Каждый раз он чувствует не свободу, а вину. Вину, как будто обманул не себя, а его. Вескера. Ночью он лежит на грязной простыне, глядя в потолок очередной ночлежки, и слышит в голове: — Хороший кролик не смеет выбирать. А он выбрал. И всё рушится. Со временем алкоголь перестает помогать. Он тонет в таблетках и порошке. Не для удовольствия. Он просто хочет стереть мысли. Он просто хочет заглушить очередной приказ повиноваться и отпустить. Но вещества только усиливают пустоту. Иногда, под кайфом, он видит отражение Вескера в зеркале — не своё лицо, а его. Леон бьёт кулаком стекло, но в каждом осколке снова отражается тот же алый взгляд. Он сходит с ума от собственного тела. Он ненавидит свое отражение, ведь каждое движение напоминает о том, что оно было чужим творением, чужой победой, чужим проектом, удачным экспериментом. Даже когда он бежит по ночным улицам от полиции, облажавшись с сигнализацией магазинчика, кассу которого он вскрыл, он чувствует, что бежит не сам. Его когда-то учили этому бегу, учили дышать так, двигаться так, петлять так, скрываться так. Леон не свободен даже в хаосе, в котором хочет укрыться от самого себя. Он может нарушить все правила, испачкать, разрушить и искалечить свое тело и душу, но в глубине останется одно. Леон Кеннеди — кролик, который сбежал от хозяина. Плохой кролик.        Леон продолжает бороться, бесцельно и мучительно. Он учится жить заново. Он может часами стоять перед полкой в магазине, не понимая, чего хочет. В голове звучал голос, сухой и уверенный, подсказывающий решение. Но его рядом нет. И Леон чувствовал себя ребёнком, потерянным в толпе. Ночами он ловит себя на том, что шепчет почти молитвы, почти просьбы. — Скажи мне, что делать. Скажи, кем мне быть. А потом зажимает рот рукой и, дрожа, садится на холодный пол. Он пытается склеить разбитое зеркало, но осколки режут руки. И чем больше он пытается собрать себя воедино, тем сильнее понимает. Цельного отражения больше не будет.        Проходят недели, потом месяцы, и ему становится чуть лучше. Леон считает победой, когда он, спрыгнув с подножки очередной фуры, водитель которой подобрал его на шоссе, заходит в закусочную у заправки и без запинки, замявшись лишь на мгновение, выбирает тыквенный суп и картошку фри. Правда, он выбирает тыквенный суп и картошку фри — и завтра, и через неделю, отказываясь от иных предложений, но по крайней мере он не застывает статуей перед меню, и это хорошо. Он меньше пьет и, промучившись неделю тошнотой, ебучим расстройством желудка, ознобом и болью в каждой кости, слезает с порошка. Он еще носит с собой таблетки на кодеине, но блистера хватает на неделю, не на пару суток, как раньше. — Жизнь налаживается, Кеннеди, — горько думает он, выходя ранним утром из номера мотеля на границе с Техасом. В глубине комнаты разобранная кровать и спящая женщина, имени которой он не запомнил. А еще он приказывает себе забыть, что кончить ему помогло лишь воспоминание о… Он закуривает сигарету и выходит на очередное шоссе вникуда.        «Объект обнаружен в Эль-Пасо, Техас. Перешел границу с Мексикой. В 23.45 был потерян в районе Сьюдад-Хуарес «Ищите. Следите».               Жара. Леон сидит на тощем рюкзаке, притираясь спиной к облупленной стене мотеля. Он выделяется на фоне местных светлыми волосами и белой кожей. Здесь практически нет туристов. Этот городишко — последняя точка на карте, где есть подобие полицейского участка и порядка. Дальше — земля картелей. — Copo de nieve! Потерялся? — он почти не презирает себя за то, что когда-то выучил правильный испанский по настоянию Вескера и способен понять местный диалект. Он лениво поднимается на ноги. Его приняли за отчаянного туриста. Какого-нибудь студента или просто искателя приключений. Эти люди, что преградили ему путь, участники местной банды, мелкие сошки, не брезгующие любым заработком. Его очевидно хотят избить и выкинуть за границей городка, в сельве. Последствий не будет, ведь Леон не выглядит человеком, которого будут искать. Он трясет головой, пытаясь изгнать больную обиду на… Он улыбается. Он легко уклоняется от удара и снова почти не презирает себя за то, что его тело помнит каждое движение, которому его учил… Через пять минут все заканчивается. Противники жмутся к стенам и отползают, сплевывая в пыль осколки зубов и вязкую кровь. Люди вокруг спокойно проходят мимо, не обращая внимания на рутинные разборки. Лишь пара любопытных взглядов, ведь драка закончилась неожиданно. Белый дал отпор и победил. Бывает. Леон закидывает рюкзак на плечо и замирает, не зная, куда идти — направо или налево? Плевать. Он делает шаг в никуда. — Эй, chico blanco! Леон нехотя поворачивает голову. Хорошая машина. Джип, предназначенный для поездок сквозь пустыни и буйные леса, окружающие городишко. Серьезные лица. Татуировки. Дорогие часы. — Ты выглядишь так, словно тебе нужна работа. Леон пожимает плечами. Он не знает, нужна ли ему работа и как он выглядит. Ему все равно куда идти и что делать. Он спокойно садится в машину к незнакомцам, упирается лбом в прохладное стекло, молчит, слушает и кивает. У картелей есть правила. Его это устраивает.        Спустя два года, четыре пулевых ранения, десятки перестрелок, сотни расфасованных пакетов с порошком, пять женщин с иссиня черными волосами и один расколотый зуб-шестерку, полученный за нарушение правил: — Мы продаем, chico blanco. Мы не травимся сами. Леон Кеннеди переходит границу со Штатами, в день своего двадцатипятилетия. Его рюкзак набит пакетами с белым забвением. Он передает груз на заброшенном шоссе и получает обещанные деньги. — Возвращайся к нам, chico, — говорит ему татуированный от пяток до зубов человек. — Ты хороший парень. Леон совсем немного напрягается, когда все-таки пожимает протянутую руку. Он кивает, но знает, что вряд ли вернется, хотя… его ведь все устраивало?.. За каким хером ты вернулся в Штаты, Кеннеди? Леон не хочет думать, что напрашивается…        Леон держится подальше от побережья, где скалят стеклянные зубы небоскребы Нью-Йорка. Его кидает по стране, от мангровых болот Луизианы до заснеженных гор Колорадо. Он выбирает Детройт, заманивший его симфонией умирающего металла. Этот город десятилетия переваривает сам себя, с кризиса семидесятых годов, а Леону нравится жить на кладбище пустых домов и скелетов автомобилей. — Нравится? Леон пожимает плечами, не отводя взгляда от пирамид нового века. Он не знает, нравятся ли ему или нет бесконечные ряды брошенных тачек, приготовленных на утилизацию. Он просто застыл, бездумно и бесцельно, разглядывая ржавые руины городской свалки. Где-то вдали грохочет пресс, раскатывающий эти тачки в сплющенный металл. Леон завороженно смотрит, как огромные зубья-клещи цепляют очередной авто-труп и тащат на смерть. Из-за лобового стекла ему подмигивает забытая детская игрушка. Плюшевый пасхальный кролик на присоске. Хозяин свалки — огромный мужик с вечно красным, будто на грани гипертонического криза, лицом. От него воняет металлом, маслом и пивом так сильно, что у Леона с непривычки слезятся глаза. Отличный шмон, сочный и гадкий, совсем не похожий на тонкий аромат ледяного лайма… Работа как работа. Нужно просто жать на кнопку, верно? — Опаздывать нельзя. Переработки по выходным. Плачу мало, но… — хозяин оглядывает его простую заношенную одежду и истрепанные кроссовки. — Тебе вроде много не нужно, верно? Ты просто ищешь тихое местечко? Леон кивает. Ему всего двадцать пять, но он основательно заебался по жизни. Он небрит, у него грязные волосы, слипшиеся сосульками на кончиках, а его футболку можно использовать в качестве ебаного биооружия… Стоп. Ему просто нужен отдых. Леон снимает маленькую комнатушку на окраине, в полупустом доме, где с каждым месяцем остывает от людского тепла все больше квартир. Он устанавливает себе нехитрые правила. Если не можешь жить без правил, просто прогни их под себя, верно? Каждую пятницу они с хозяином сидят на вырванных с корнем из автомобильного нутра автокреслах и пьют дешевое пиво. Хозяин рассказывает про покойницу-жену, про детей, укативших за хорошей жизнью подальше от умирающего города… — Они вроде в Нью-Йорке сейчас, — Леон отводит взгляд, смотрит на чернеющее кладбище металла и обезличенно хмыкает. — А мне уже никуда не надо. Умру здесь, — Леон кивает. Ясно-понятно. Ему тоже уже никуда не надо и он не слишком расстроится, если не проснется завтра. Хозяин кладбища в годах, так что радует его беседами о болячках. — Слышал, где-то на Среднем Западе была вспышка неизвестной инфекции… Леон сжимает пустую банку и режет пальцы о хрустящий алюминий, наказывая себя за грехи, о которых так не любит вспоминать. Хозяин говорит, Леон слушает и молчит. Каждый раз они обещают себе пропустить лишь по паре банок, и каждый раз Леон тащит хозяина на горбу к вагончику, в котором тот обитает уже лет тридцать, сваливает на продавленный диван, а сам падает в кресло у входа, засыпая, как заебанное тупое животное, в секунду, без грез, отдыха и надежды. И это неплохо. Это прогресс. В субботу Леон тащится домой, растирая по дороге затекшие плечи, моется, переодевается и устраивает себе светскую жизнь в виде одинокого путешествия по местным кабакам. Эти кабаки знавали лучшие времена, как и он. Эти лучшие времена эпохи расцвета Детройта смотрят на него с пыльных фотографий на стене, и Леон уже запомнил каждое пятно и каждое мушиное дерьмо на мутном стекле. Ровно в час ночи Леон приказывает себе уйти домой. В воскресенье, проснувшись с раскалывающейся от висков до затылка головой, он встает под ледяной душ, переодевается — и устраивает себе день похмельного спорта. Бег. Бой с тенью. Бег. Бег. Бег. Леон любит бегать. Когда он бежит по пустым улицам, подмигивающими окнами заброшенных домов, он мечтает, что когда-нибудь сможет убежать от самого себя. Всю остальную неделю просто Леон жмет на кнопку пресса и уничтожает старые автомобили. Дома его никто не ждет, так что он часто остается на переработки, за которые хозяин платит ему лежалым сэндвичем с пожухлой петрушкой и пивом, которое они и выпивают в пятницу. Леон — молчаливый и исполнительный, так что когда его дергают ночью, приехать да утилизировать подозрительно новую тачку, салон которой изгвоздан загадочными бордовыми пятнами, а багажник которой не стоит открывать, — Леон просто жмет на кнопку и ни о чем не спрашивает. Спустя полгода такой жизни, тусклой и ржавой, бездумной и полной сонного безразличия, Леон приходит к выводу, что его и здесь все устраивает.        Леон встретил её на улице — случайно, как будто сама судьба подстроила ему ловушку. Он брел по туманным ночным улицам, зябко обхватив себя руками. Суббота. Последний бар. Последняя рюмка дешевого виски, опалившая его горло. Он хочет ссать и спать, и более ничего. Он увидел ее у привокзального мотеля, освещенную неоном витрины и желтым маревом уличного фонаря. Здесь, у вокзала, еще теплится жизнь. Здесь есть молл, пара приличных отелей, городской музей и рестораны. Здесь все — проездом. Здесь город делает вид, что еще жив, от того Леон и не любит здесь ходить. Отчего его понесло именно этой дорогой? Тонкий силуэт. Короткие черные волосы. Хрупкая шея. Прозрачные запястья. Нежные розоватые губы. Женщина, которую Леон знал как Аду Вонг. Леон останавливается в проулке и просто смотрит. Он не знает, почему в груди бьется призрак прежних чувств. Потому, что он помнит свою горькую, щенячью любовь к этой женщине? Или потому, что он помнит: — Ты не увидишь эту женщину более. И он хочет сделать… назло? Плохой кролик, Леон. Плохой. Ада стоит, казалось бы бесцельно, немного потерявшись в ночи. На ее плече — маленькая дорожная сумка, и Леон до чертей уверен, что в ней — зубная паста, щетка, кружевные трусики на смену, пачка гандонов, десяток листов таблеток, пачка сигарет… Она все еще красива. Этот поворот головы, эта походка, что когда-то сводили его с ума, — они и сейчас цепляют взгляд. Он наблюдает. Ада, конечно, на охоте. Она уже потеряла манящее сияние юности. Ее кожа истончилась. Бархатистые глаза потеряли дурманную глубину, в уголках рта залегли морщинки, колени, едва скрытые бордовой юбкой, стали угловатыми, лодыжки, которые так любил растирать наивный мальчик, потяжелели, щеки впали, но раскосый сучий взгляд и аккуратная грудь все так же влекут к себе мужчин. Где-то глубоко в нем еще жив тот уличный щенок. Он проводит пальцами по подбородку — хорошо, что он побрился. Заправляет за ухо растрепанные волосы. Одергивает поношенную куртку. Когда он видит разочарование в темных глазах, ведь очередной загулявший командировочный смотрит, но проходит мимо, — Леон решает помочь Аде. — Ты не увидишь эту женщину более. — Пошел на хуй. Леон делает шаг вперед. Она улыбнулась ему, осторожно, едва показав мелкие зубы, а Леону чудится, будто старый шрам разошелся краями и сверкнул кровавой прорехой, полной свернувшейся крови. Они поговорили. Сначала — чужими, скомканными словами. — Ты неплохо выглядишь, — говорит Ада, и они оба знают, что это — ложь. — Ты тоже, — очередная ложь. Они оба — расцарапанные тени прошлого. Они оба — всего лишь воспоминания горькой юности, присыпанные пеплом сгоревших надежд. Они зашли в бар и пропустили по стаканчику. Поговорили еще. Вспомнили себя прежних, и кажется, что между ними ними не было этих лет разлуки. Никто из них не спросил о времени, что они провели друг без друга. У них есть выцветшие картинки их общего прошлого, а секреты они оба предпочитают оставить при себе. Под утро он шёл рядом с ней, приобняв за острое плечо, и это казалось почти возвращением в прежнюю жизнь. Ада осталась у него. Леон не спрашивает, почему. Потому, что она хочет жить с ним? Потому, что ей некуда идти? Неважно. Они оба стараются жить вместе. Слово «жить» звучит условно. Леон спит на одной половине кровати, Ада — на другой. Они, конечно, потрахались спустя неделю. Первые прикосновения казались Леону правильными — знакомыми и предсказуемыми. Он ласкал ее грудь и подтянутые бедра, все еще гладкие, как у юной девушки. Он помнит их первые ночи, полные страсти и голода. Он старается. Раз, другой, третий, но вскоре понимает — это пусто. Секс с ней был пресным. Каждое их движение было механическим, словно два актёра разыгрывали давно заученную сцену. Он смотрел на неё сверху и ощущал, что тело не откликается, как раньше. Всё было плоским, без искры, без того парализующего чувства власти и покорности, что связывало его с… Ада дышала под ним тихо и ритмично. Её глаза были прикрыты. Она не видела его. И в этом было облегчение, потому что в её взгляде он боялся бы увидеть то, что уже чувствовал. Суррогат. Подмена. Подделка под то, что однажды прожгло его насквозь. После секса с ней он лежит и курит, уставившись в потолок. Ада поворачивается к нему и спрашивает: — Ты думаешь обо мне? Он молчит. Он не хочет лгать ей. В темноте он слышит другое дыхание. Видит другое лицо. Чувствует другие руки, другой голос, команды, что звучали в зеркальной комнате, и сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. Ничто не может заменить… Ничто… и никто… Они не ссорятся из-за секса. Лишь раз, когда Ада в подпитии облизнула палец и попыталась залезть ему в зад, Леон едва сдержался. Он хотел ударить ее по лицу, но скатился с кровати, с матом, и ушел курить, бросив сквозь зубы: — Не смей, — беззвучное «сука» растворилось вместе с сигаретным дымом. Ада промолчала.        Иногда она пытается прикоснуться к нему, просто так, за завтраком, или в тесной ванной комнате, когда они оба чистят зубы, но он дёргается, словно от удара током. Внутри у него пустота, зияющая дыра, чертов зеркальный лабиринт, из которого он не может найти выход. Впрочем, они оба стараются и выживают, как могут, рядом друг с другом. Ада пыталась заботиться о нём — готовила еду, задавала вопросы о работе: — Я просто жму на кнопку, Ада. Всё. Дальше стало хуже. Её привычки — то, что раньше казалось милым, теперь раздражало. Она оставляла кружку на краю стола, не выключала свет в ванной, касалась его плеча тогда, когда он не хотел, она курила и стряхивала пепел в чашку, хотя рядом стоит пепельница, она красилась в кровати и Леон натыкался задницей то на пудреницу, то на палетку теней. Она толкала его в бок острым локтем, она болтала по телефону за полночь, когда ему хотелось спать, ведь завтра на работу, она бесила его заезженными шутками их сопливой молодости: — Теперь ты мне должен. Я веду счет, — за каждую мелочь, блядь. Раньше это казалось смешным. Раньше это казалось важным, ведь они помогали друг другу выживать, а сейчас… чем им мериться? Запеченной куриной тушкой? Сваренной чашкой кофе? Десятью баксами? Мать твою, какая же она меркантильная мелочная сука. Каждый день рядом с Адой лишь подчёркивал простую истину, от которой прятался Леон эти годы. У него нет настоящего. Есть только бегство от прошлого. Имитация жизни. Но копия всегда несовершенна. Пустота. Однажды ночью, лежа рядом с Адой, он понял, что не чувствует ничего. Она спала, ровно дышала, её волосы щекотно касались его плеча, она красива в увядающей юности… А Леон смотрел в потолок и чувствовал, как внутри расползается ничто. Неважно, сколько она старается, как часто улыбается, как мягко целует его в шею, как ловко обращается с его членом, неважно, что она вспоминает, неважно, как нежна ее грудь… Не то прикосновение. Не та власть. Не та тьма. Он перевернулся на бок, закрыл глаза и прошептал почти неслышно, впервые за годы позволив себе: — Альберт… Ада пошевелилась во сне, но не проснулась. Леон почувствовал стыд и… облегчение, что сказал правду хотя бы темноте.        Впрочем, спустя пару месяцев он привыкает. Он смирился с болезнью и учится существовать. Иногда, по пьянке, он позволяет себе мечтать, что начал жить заново. Они переезжают в дом ниже по улице, ведь Аде нужно пространство. В старом жилье Леон ни черта не делал, ведь ему все равно, где стоит тумбочка и сколько полок в шкафу. В новом доме он тратит оба выходных на перестановку. Ада сидит в кресле, маленькая и трепетно уютная, в его толстовке и кружевных трусиках, болтает ногами в пушистых тапочках и командует: — Двигай шкаф влево, Леон. Нет. Лучше вправо. И он старается сделать ее жизнь лучше. Он двигает шкаф, тумбу, он смазывает петли, он латает щели в лестнице и меняет лампы дневного света на золотистые, так, как ей нравится. — Ты можешь прибить здесь крючки для верхней одежды? — без проблем. Есть единственная вещь, в которой он не уступает ни на миллиметр. — Мать твою, Кеннеди. Что с тобой не так? С Леоном всё не так, но он не собирается объяснять, почему он скрутил в ванной комнате зеркало и вынес на помойку. Та же судьба постигла и зеркало с дверцы шкафа. И из прихожей. У Ады, конечно, есть зеркальце. Она вечно оставляет его в кровати или на кухонном столе, а Леон, проходя мимо, отработанным движением переворачивает его пластиком вверх. Ему не нужны зеркала. Он привык бриться на ощупь, а волосы просто приглаживает одним движением. Леон ходит на работу, покупает продукты, чинит мелочи в квартире — кран, ручку на окне, скрипучий замок задней двери. С Адой они почти не разговаривают. Их жизнь напоминает банальную сделку. Два одиночества, которые делят одно пространство, и делают вид, что вместе. Леон снова задается привычным вопросом и приходит к выводу, что… Это его устраивает.        Если ты хочешь верить в имитацию, она может стать оригиналом. Наверное, Ада тоже устала. Наверное, она тоже старается. Она наконец устраивается на работу — администратором в едва живой спортзал, куда иногда ходит Леон, и перестает трясти его кошелек дочиста. — Надеюсь, ты не хочешь вынести их сейф? Там все равно ничего нет, — усмехается Леон и целует ее в шею. Она приятно пахнет, жасмин и роза. Ада смеется и вновь погружается в изучение рецептов. Она решила поиграть в хорошую жену и пугает Леона загадочным месивом каждый вечер. Она покупает набор новых тарелок, парные чашки с кошачьими мордами и заставляет его повесить новые шторы в спальне. Как-то раз Леон застал ее за просмотром детского шоу. Ада смотрела на вихрастые затылки поющих детей и улыбалась, опершись о согнутую в локте руку. Сердце Леона сжалось в смутном предвкушении чего-то прекрасного. А может быть… действительно?.. Может быть, так его жизнь обретет смысл?.. Может быть, он сможет любить кого-то, искренне и беззаветно… Кого-то ещё, кроме… него. Он стесняется задать вопрос, но замечает, что упаковка противозачаточных исчезла с полки в ванной комнате. Ада стала меньше курить и отбросила привычку пить по выходным. Леон — тоже. Их секс стал чаще. Все такой же механический и холодный, но теперь у них, кажется, есть невысказанная общая цель. Через месяц Леон нашел в почтовом ящике счет от гинеколога. Он долго крутил бумажку в руках. Наверное, он должен спросить ее прямо — может быть, есть какие-то проблемы? может быть, им стоит переехать в местечко почище? как там говорят, экологически благоприятное? Ада молчит. Леон — тоже. Но он верит, что все получится. Впервые ему кажется, что осколки зеркала можно склеить. Еще через месяц Леон делает Аде подарок. Он покупает большое зеркало в ванную комнату. Он все еще избегает своего отражения, но он рад, что Ада довольна и крутится перед зеркалом часами, делая бесконечные маски и расчесывая сияющие чернотой ночи волосы. Но новая жизнь Леона вновь дала трещину.        В те выходные они ездили на пикник. Озеро Мичиган. Свинцовая гладь кажется бесконечным морем. Они сидят на берегу, укутавшись в пледы и молчат. После — вспоминают. Сломанный каблук Ады. Душные ночи в Калифорнии. Дождливые улицы Нью-Йорка. Леон рассказывает Аде, как боялся паука, что жил и умер в углу коридора, у их старой квартиры, а Ада вспоминает, как они, дурные в отчаянной юности, с полчаса ковырялись в замке аптеки на углу Сорок второй и Бродвей. Бродвей… Леон мягко усмехается, заставляя себя забыть о лишнем. Когда он закуривает, Ада вдруг отсаживается от него подальше. Он тушит сигарету и вопросительно поднимает брови. Она ведет плечами, боязливо, робко, словно боится поверить. Она еще не уверена. Нужно подождать. Сердце гулко бьется о ребра в невнятном страхе, знакомом каждому мужчине. На обратном пути он, кажется, не дает сделать Аде лишнего шага, открывая перед дней дверцу старого автомобиля, усаживая на сиденье, подавая руку на выходе. Ему кажется, что даже дамская сумка слишком тяжела и может причинить вред… Они возвращаются поздним вечером, усталые и сонные. Ада уходит вперед, а Леон тормозит у почтового ящика. Счета, чертовы счета. И… Конверт, в плотной глянцевой бумаге. Без подписи. Его пальцы отчего-то начинают дрожать. Налоговая или лэндлорд хрена с два пришлют уведомление в таком конверте. Слишком неуместно дорого. Его колотит, то ли от вечернего ветра, то ли… Он вскрывает конверт на улице. Фотография. Леон видит себя. Мексика. Волосы, мокрые от пота. Прилипшая ко лбу челка. Ободранная скула. Влажная, растянутая в лямках майка хаки. Рядом с ним автоматический пистолет, весы, чертова гора порошка, бутылка текилы… Его глаза красны от недосыпа, его ноздри растёрты до крови, его губы в трещинах и следах зубов. «Мой кролик плохо себя ведет» — гласит подпись на обороте. Каллиграфический почерк с четким, до блевоты благородным стилем. Кажется, что от фотоснимка несет ледяным лаймом. Нет, Леон не озирается в истерике по сторонам. Не матерится. Не роняет фото на землю. Он просто… умирает. Он глохнет, слепнет и перестает дышать. Кажется, что свинцовое небо Детройта, пахнущее дождем и металлом, падает на него и раскатывает, как ту ржавую машину. Одно движение. Одно нажатие кнопки. И тебя нет. Нет. Нет. Тебя нет…        Леон прикуривает от огня, пожирающего фото с идеально выписанным текстом его приговора. Леон всегда знал, что его не отпустят… просто обманывал сам себя. — Ты будешь ужинать? — спрашивает его Ада, порхая экзотической птицей в их имитации семьи, в их игрушечном домике. Леон отказывается, ждет, пока она уходит в ванную, лезет в тайник за кроватью и достает пистолет. Он прячет пистолет за фальшпанелью в тумбе, что сделал раньше, когда они только-только въехали сюда, и ложится в кровать. Когда появляется Ада, благоухающая розой и жасмином, он наконец задает вопрос. Вопрос, положительный ответ на который получасом раньше согрел бы его сердце трепетным предвкушением, а сейчас прозвучит похоронным набатом. — Ада. Ты беременна? Она замирает, неловко приподняв плечи. Молчит. Отводит глаза. — Нет. Мне показалось, но… я только что сделала тест. Нет, Леон. Я не беременна. — Хорошо, — ровно говорит он, едва сдержав облегченный вздох от крушения своей наивной мечты. Ада не понимает. Ада хмурится. Ада бросает на него фирменный сучий взгляд. — Хорошо?.. — Хорошо, что ты сказала, — пусто выкручивается Леон. — Не переживай. Она верит, сворачивается клубком рядом, а он заставляет себя положить руку на острое плечо. — Не переживай. Все получится, — лжет он и едва слышит, как она, прячась за иронией, рассуждает о том, что алко-химические грехи молодости догнали ее. — Если ты хочешь, я схожу к врачу. Сдам анализы. Возможно, проблема во мне. Она засыпает, успокоенная.        Проблема действительно в Леоне. Всегда и везде. Только в нем. Эту ночь он лежит без сна. Он хочет собрать вещи и исчезнуть. Он хочет забрать ее и увезти. Хочет, но знает, что побег бесполезен. Из зеркального лабиринта нет выхода.        На следующий день Леон ни свет ни заря вновь заглядывает в почтовый ящик. Он не удивляется, просто вскрывает, с обреченностью скотины, идущей на убой, очередной конверт. На фото он и Ада, идущие по улице к дому, нагруженные покупками, ведь в супермаркете распродажа, а бабла у них с гулькин хуй, так что надо пройтись по скидочкам. Отличный снимок. Два бесталанных актёра заштатного театра. Он чётко видит со стороны — единственное, что их объединяет, — заплеванный тротуар узкой улицы. Они стараются, они даже держатся за руки, но в каждом движении видна их чуждость друг другу. Они всё те же одиночки, слишком острые углами, чтобы хоть как-то подойти друг другу. Они просто делают вид. Леон долго вглядывается в кусок своей псевдожизни и ищет следы коррекции, сраный фотошоп, игру с тенями, монтаж. Ну не может же это выглядеть так? Словно кто-то специально хотел подчеркнуть, что все его существование — неправда. Подпись: «Какой жалкий спектакль, кролик». Кролик вновь прикуривает от огня, сжирающего их с Адой лица и их иллюзию близости.        Время застыло. Впервые за годы Леон вдруг вспомнил похороны родителей, ведь сейчас он хоронит сам себя.        Ада не замечает — ни его молчания, ни задержек на работе, ни бессонных ночей, полных горького дыма сигарет, ни запаха перегара, замешанного с мятной жвачкой. Всего лишь глоток, чтобы расслабиться, да. Расслабление требуется каждый час. Возможно, она слишком погружена в проблемы фертильности женщины под тридцать. Возможно, ей искренне и отчаянно насрать, ведь в сценарии ее жизни не предусмотрена сольная партия Леона Кеннеди.       Он бы заметил сразу, Кеннеди. Он бы не дал тебе и шанса скрыть. Он бы вскрыл твою душу и вытряс бы из тебя все дерьмо.        За годы Леон поднаторел в актерском искусстве. Он делает вид, что работает. Он делает вид, что отдыхает. Он делает вид, что ест и чинит потекший кран. Он даже, мать твою, может сделать вид, что трахается. Немного фантазии, Кеннеди. Нет. Немного воспоминаний.        «Кролик, мне жаль тебя. Хотя это — пошло». Это — они в кафе с Адой. Снято сквозь витрину с нелепым логотипом веселых цыплят. Ада смеется, а Леон… Леон, формально улыбаясь, отсутствует в этой реальности. Как он не старается, он не может вспомнить, о чем они с Адой говорили тогда.        «Мой маленький, бедный кролик. Зачем ты уничтожаешь себя?» Леон после работы. Унылые пятничные посиделки с хозяином свалки. Лицо Леона измазано копотью и маслом. Потасканный рабочий комбинезон. Грязные пальцы, сжимающие банку пива. Пустые глаза тяглового животного. Маска усталости и равнодушия.        Спустя две недели и две пачки сожженных фотоснимков, Ада внезапно задает вопрос за ужином: — Леон, ты слушаешь меня? Леон пытает себя виноватой улыбкой и пожимает плечами — прости, дорогая. Конечно, сука, он ни черта не слушал. Просто делал вид. Ада усмехается и закуривает сигарету, вновь невыносимо раздражающе стряхивая пепел в одну из их, блядь, парных чашек с котиками. И вся она невыносимо раздражающая, когда розовые губы выплевывают легкие, припорошенные равнодушием слова: — Иногда мне кажется, что живешь с кем-то еще. Он едва ли не рассмеялся. Если бы ты знала. Если бы тебе было не похуй.        Одним утром Леон понимает, что последние дни он просто ждет. Ждет, когда появится тот, кто снова заберет его себе. Он смотрит на себя в зеркало и дает себе пощечину. Пошел на хуй. Пошел на хуй. Пошел ты нахуй, доктор Вескер.        Леон думал, что он будет готов. Черта с два. Он возвращается с работы затемно. Он не был занят, нет. Просто пару часов просидел, разглядывая скелеты автомобилей, и вертел в пальцах маленький квадрат бумаги. С утра он не нашел очередного фотоснимка-пощечины. Он нашел лишь визитку, до боли знакомый билет в ад, что когда-то оставил ему ледяной бог. «На случай если ты забыл, мой кролик» — гласила надпись под номером телефона, который Леон никогда не забывал, просто врал себе. Леон понимает намёк. Ты должен позвонить сам, кролик. Как тогда. Тебе нужна помощь. Ты же видел себя со стороны? Пошёл ты на хуй, Альберт.        В полутьме умирающего дня Леон видит белый лист, аккуратно подсунутый в щель почтового ящика. Плотная, благоухающая дорогой жизнью бумага. Я дал тебе шанс, кролик. Ты решил иначе. Его пальцы почти не дрожат, когда он нащупывает рукоять пистолета за пазухой и взводит курок. Впрочем, ничего страшного не случилось.        Ада стояла у окна в их спальне. Сигарета между пальцами, ленивые клубы дыма у лица. Третья, десятая сигарета? — Ты дома, наконец… — Ада говорит тихо, но с таким ядом в голосе, что Леон будто получил удар ножом в грудь. Да, это та самая Ада — настоящая. Циничная, далекая, обвиняющая раскосым сучьим взглядом и ироничной полуулыбкой, когда-то плюющая ему в лицо «сво-бод-ные от-но-шения, ще-нок». Она включила свет — все лампы, под потолком, у кровати, в коридорчике. Она хотела, чтобы Леон увидел. Увидел десятки фотографий. Роскошные, детализированные снимки, каждый хоть на обложку журнала. Всё — доказательство. Всё — на показ. Альберт и Леон. Никакого интима. Альберт Вескер не упадет в пошлость и не станет присылать даме порнографию. Альберт Вескер делает хуже, ведь секс — это всего лишь секс. Альберт Вескер показывает правду. Альберт Вескер показывает настоящую жизнь. Хороший кролик знает, где его место. Место кролика — рядом с его хозяином. Озеро, яхта, берег океана, ресторан, Таймс-сквер, кабинет Вескера, галерея Сохо, Бродвей, опять Бродвей, горы Швейцарии… Какие-то снимки Леон помнит — милое селфи, сделанное на скорую руку. Какие-то нет, он даже не заметил, что их фотографируют… Каждый снимок дотошно подписан датой съёмки. — А ты неплохо проводил время, пока я сидела в сраном цементном мешке, — Ада играючи проводит кончиками пальцев по кускам его жизни и тушит сигарету о очередное доказательство. Леон и Альберт, в обнимку, на фоне морского заката. — Я оплачивал твоего адвоката его деньгами, — коротко отвечает Леон. — Не тебе меня судить. Он заставляет себя говорить хоть что-то, чтобы не оглохнуть от правды, что он видит перед собой. Она рассмеялась горько, почти беззвучно, и глаза её сверкнули ледяной жестокостью: — Я изменяла тебе ради денег, малыш. Просто бизнес. А ты… Посмотри на себя. Ада показывает ему фотографию, и Леон уже не может отвести взгляд. Швейцария. Мы на вершине мира, доктор Вескер. Он помнит, как Альберт уболтал его на это селфи, как прижал к себе, согрел, укутал в свою куртку, сжал замёрзшие пальцы… — Смотри только на меня, кролик. И они смотрели друг на друга вечность. Тень скрыла алые всполохи в глазах, подсветила тонкие морщинки к вискам, сделала лик бога удивительно человеческим, а Леон, смущенный, беззаботный, счастливый, мать его, да, он был тогда счастлив, по-настоящему… — Это же любовь, Леон, — добавила Ада тихо, с почти садистским спокойствием. — Лю-бовь. Расскажешь, как…        Леон ничего не собирается рассказывать. Он ушел молча, кинув ей на стол документы по аренде и свои ключи, не дослушав колкие вопросы и смех. Он не хотел пить завистливую горечь женщины, что не умеет любить сама, но жаждет, чтобы любили ее. Леон не может помочь ей в этом, нет-нет. Он хотел бы, но не может. — Твоя задница настоящий клондайк, Кеннеди, — он забирает из ящика права и наличку. — Отхватил себе такого упакованного… Леон проходит мимо Ады к дверям. — Не обижайся, дорогой, но по лицу этого мужика не скажешь, что он даст выебать себя в зад, особенно тебе, поэтому остается лишь один вариант… — она следует за ним к выходу жадной до боли фурией, бросая в спину короткие оскорбления. — Может, замутим маленький бизнес, а? Я буду твоим менеджером… вернее, менеджером твоей милой попки, малыш. Мы должны монетизировать такое сокровище… Леон ушел не потому, что хотел уйти. Он просто не мог остаться.        Четыре часа утра Леон встречает сидя на продавленном матрасе в облезлом номере придорожного мотеля. Он — единственный постоялец в этом крыле. Щелк. Щелк. Щелк. Он играет с пистолетом и просто ждет. Стук. Нет, это не просьба войти. Холодный, уверенный звук костяшек, затянутых в тонкую лайковую кожу перчаток: я здесь, кролик. — Войдите, — светским тоном говорит Леон и щелкает затвором пистолета.