17. Исповедь
4 июля 2025 г., 10:00
Кабинка довольно узкая, сидение продавленное, но почти ожидаемого Джоанной запаха запустения и плесени нет. Хотя в последний раз она в подобной кабинке сидела в полуразрушенной церкви при заброшенном монастыре и ждала то ли призрак, то ли демона, оказалось, что там жил весьма эксцентричный провидец, кстати.
В этой исповедальной кабинке пахнет кедром.
— Прости меня отче, ибо я согрешила, — вздыхает Джоанна и тут же уточняет: — А я точно должна звать тебя “отче”?
— Не нарушай обряда исповедания! — обрывает Эрика. — И с чего ты вообще пришла исповедаться?
Джоанна смотрит прямо перед собой, вздыхает, затылком прикладывается к стенке.
— Джоанна? — начинает тревожиться Эрика. — Тебе нужна моя помощь?
— Теперь обряд нарушаешь ты, — хмыкает Джоанна. — Давай… сделаем всё правильно. Можно мне хоть раз в жизни сделать всё правильно?.. Я пришла в этот мир неправильно. Убийцей.
— Ты не… — начинает Эрика, но Джоанна перебивает:
— Нет. Это моя исповедь. И мне с самого рождения говорили, что я убила своего брата, что я была виновна в том, что моя мать умерла. Я слышала это снова. Снова. И снова. Я пришла в этот мир убийцей. И мне постоянно об этом напоминали. Вот, с чем я росла. Вот, что я про себя знала. Вот, почему я — это я.
— Ты всё еще веришь в это? — мягко уточняет Эрика.
— Я могла бы сказать “нет”, — хмыкает Джоанна, — но где-то там, внутри, я буду помнить эти слова, буду помнить, что я убийца, что я недостойна… ничего. Любви, честности, дружбы… даже элементарного уважения. Так считал мой отец. Он был мудаком. Хотя в Аду мы с ним, может, и встретимся. Я прошла довольно долгий путь от “недостойна” к “пошел нахер, я прекрасна”.
— И ты прекрасна, — соглашается Эрика мягко.
— А еще я — чертова угроза для всех, кто меня окружает, — хмыкает Джоанна. — Я вылепила себя сама — из слов отца, моих ошибок, потерь, смертей, которые я допустила, из всего этого, хорошо?.. И где-то в моем “прекрасный экзорцист и невероятная женщина” есть еще и “если оказаться рядом с ней, вас могут убить”.
— Я еще жива, — напоминает Эрика.
— А Рейчел — нет, — усмехается Джоанна. — Потому что я оставила ей песок Повелителя Снов. Потому что ушла. Потому что она решила, что будет правильно видеть сны обо мне, а не… прийти и напомнить о себе. Я была так… зла. На нее. На себя. На то, что из-за меня умирают люди.
— А потом появился Морфей, и он не человек, — вздыхает Эрика.
— Не человек, — соглашается Джоанна. — И это казалось… выходом.
— Пока он не пришел на твою молитву, — осторожно уточняет Эрика.
— И я испугалась, — вздыхает Джоанна. — Я могла бы сказать, что испугалась Морфея, и да, его я тоже испугалась, но больше — того, что он может… привязаться ко мне. А потом всё стандартно. Испугалась. Разозлилась. Сбежала. И на этом обычно всё заканчивается. С людьми.
— Но Морфей не человек, — констатирует Эрика.
— Не человек, — соглашается Джоанна. — И он не собирается отступаться. Он предложил отношения только в моем сне. И я должна отказаться, потому что он не человек, потому что люди — лишь пыль у его сапог, потому что моя жизнь — коротка и быстротечна. А потом я подумала — черт, я умру. Скоро. Очень скоро. Почему я должна говорить “нет” себе и ему?
Джоанна замолкает, выдыхает медленно, а Эрика уточняет:
— Ты ждешь моего совета? Или ты всё решила для себя?
— Я не знаю, чего я жду, — усмехается Джоанна, — но… Прости меня, отче. Я согрешила.
Эрика молчит. Молчит и Джоанна. Она сказала всё, что могла. Она запуталась. Так запуталась.
— Вот что, милая, — наконец-то, говорит Эрика, — твой отец мудак, но ты это сама знаешь. Ты выросла в невероятную женщину. И если нашелся тот, кто разглядел тебя и отказывается отпускать, если он сможет защитить тебя, если ты сама хочешь этого, я рада. Быть счастливой и любить — не грех, Джоанна. Но мне жаль Морфея. Он с тобой намучается.
— У меня дрянной характер, — хмыкает Джоанна.
— У тебя дрянной характер, — соглашается Эрика. — И я одно тебе скажу: не потеряйся во снах. Возвращайся в реальный мир.
— О, поверь, есть шанс, что меня через неделю изгонят из Царства Снов навсегда, — вздыхает Джоанна.
Эрика в ответ тихо смеется. Но это… тепло. И хорошо.
