Моргана

Когда Джинни смотрит на свою дочь, то видит копию Тома Реддла. Моргана холодная и бездушная тварь — так нельзя говорить, напоминает себе Уизли в энный раз, — думающая лишь о себе, и даже материнская любовь не исправила ситуацию. Когда Моргана улыбается тонкими, бледными губами, растягивая их в неестественной улыбке, внутри всё сжимается от ужасных воспоминаний. А когда коротко смеётся, щуря свои чёрные глаза, Уизли чувствует бегущих по коже мурашек. — Мама, я поймала змею. Она ползала у нас во дворе! — воскликнула Моргана, вбежав на кухню с сияющим лицом. В её тонких пальцах извивалась чёрная гадюка. — Давай… Джинни почувствовала, как кровь стынет в жилах. — Нет. Моргана замерла. Её брови нахмурились, а в глазах вспыхнуло что-то опасное — не обида и даже не детская досада, а что-то очень и очень страшное. — Но она же красивая… — прошептала девочка, проводя пальцем по чешуе. — А ещё она умеет говорить. Джинни сглотнула ком в горле. — Выпусти её. Живо. Моргана надула губы, не спуская со своих детских ручек это существо. Джинни пугало в дочери многое, а в особенности то, как рьяно эти ползучие твари липнут к их дому. Чёрт возьми, они даже выползают из-под камней, когда Моргана играет во дворе. — Мама… — голос стал тише, слаще. Она будто бы пыталась отыграть роль хорошего ребёнка. — А если бы папа был здесь… он бы разрешил? Джинни вздрогнула, будто её ударили. — Ты не знаешь своего отца. — Но ты знаешь. Джинни почувствовала, как подкашиваются ноги. Она помнила этот тон. Помнила, как эти же слова, сказанные другими устами, звучали в Тайной комнате, в темноте, где пахло сыростью и страхом. Девочка стояла перед ней, застыв, как изваяние. Её глаза, чёрные и бездонные, не моргая, впивались в мать. В них не было ни капли детской наивности, только холодный, расчётливый интерес, словно она разглядывает не живого человека, а шахматную фигуру, которую можно передвинуть или убрать с доски. — Жаль, что папа умер. Моргана вдруг улыбнулась. Это была не детская улыбка, которая рождается на лицах обычных детей, когда они радуются сладостям или новым игрушкам. Нет. Это было что-то страшное. Губы её приподнялись ровно настолько, чтобы обнажить ровные белые зубы, но глаза при этом остались пустыми. «Почему эта девчонка улыбается? Она знает, что Том жив?..» Джинни сжала край кухонного стола, чувствуя, как дрожат пальцы. 1950-е в Америке не были добры к одиноким матерям. Шёпот за спиной в продуктовом магазине, косые взгляды соседей, навязчивые вопросы о том, «где же ваш муж, мисс Уизли?», будто его отсутствие — её вина. Будто она сама выбрала эту жизнь — бежать из магического мира, скрываться в глуши Южной Каролины, где жаркое солнце выжигает траву дотла, а люди с подозрением косятся на женщину с ребёнком и без обручального кольца. — Убери змею, — строго сказала она. За окном завыл ветер, и Джинни резко вспомнила, как тяжело было первые годы. Как она ночами шила платья на заказ, чтобы хоть как-то прокормить их обеих, а Моргана лежала в колыбели и смотрела в потолок — без слёз, без смеха, просто... смотрела. Ей стоило ещё тогда придушить этого ребёнка. Но нет, Джинни пожалела Моргану. Жалела даже когда та в три года впервые заговорила на том отвратительном языке в саду. А в пять — заставила одну из этих ползучих и ядовитых тварей укусить соседского ребёнка, просто потому что тот «слишком громко плакал». А теперь… — Мама, — Моргана вдруг потянулась к ней, схватив за тёплую руку. — Ну пожалуйста, можно я оставлю её? — Ладно… — сдалась Джинни, устало выдохнув. — Только пусть держится подальше от меня. Дочь Тома Марволо Реддла коротко улыбнулась. — Спасибо, мама.