В ловушке и забыт

Почти полночь. Билли едет по городу в своей камаро. Одна его рука на руле, другая — в волосах, и он подумывает остановиться, чтобы покурить и, может, покричать на деревья. Но он не хочет переставать ехать. Он хочет только убраться на своей машине как можно дальше от чёртового Хокинса, штат Индиана, от этого чёртового города и своего чёртового отца из этого чёртового дома. Он хочет ехать и не оглядываться. Он думает о дорожной сумке, лежащей в багажнике, и ему не терпится свернуть на дорогу, ведущую на запад, и увидеть, как в зеркале заднего вида город становится всё меньше и меньше. Мечтает проехать знак «Вы покидаете Хокинс». Представляет, как показывает ему средний палец. Технически, Билли мог бы уехать. Но в глубине души он знает, что долго не протянет, не закончив сначала школу, — тем более без денег. У него есть кое-какие сбережения, достаточно, чтобы начать всё сначала, когда наконец выберется отсюда, — но всё, что ему удалось скопить за последние полтора года, спрятано в носке в старой спортивной сумке под кроватью, и он не собирается сегодня возвращаться домой, так что... Так вот. Больше всего на свете Билли хочет уехать. Но не может. Пока нет. Но он продолжает мечтать, как окончит школу. Еще пара месяцев, и он, блядь, свалит отсюда. Билли поворачивает обратно к Хокинсу. Он катается уже почти час, держась подальше от жилых улиц, потому что у него громкая машина, а последнее, что ему нужно, — это чтобы кто-нибудь вызвал полицию, — и подумывает вернуться и припарковаться за школой. Сегодня вечер пятницы, там никого не будет. В багажнике у него одеяло как раз для таких ночей; это едва ли первый раз, когда ему придётся спать на улице. Он морщится, чувствуя, как натягивается кожа вокруг глаза, и знает, что лицо опухло. Знает, что в итоге у него будет синяк под глазом. Чёрт возьми, Нил слетает с катушек уже две ночи подряд. Вчера Билли пытался доказать ему, что не может отвезти Сьюзен на автобусную остановку, потому что ему нужно доделать домашку, а у Нила есть работающая машина и свободное время, — и большую часть сегодняшнего дня пытался скрывать хромоту и врать на вопросы про разбитую губу. А сегодня вечером — вот это. По крайней мере, сейчас выходные, и у него есть пара дней, чтобы придумать историю для синяка под глазом. Но Нилу правда стоит научиться сдерживаться или, по крайней мере, не бить туда, где это заметно, иначе даже самые отсталые люди в этом отсталом городишке начнут замечать. Сейчас конец февраля и на улице уже темно, особенно учитывая, что вдоль дороги, по которой он едет, нет ни одного дома. Фары камаро освещают ему путь, и вот уже десять минут Билли не видит вокруг ничего, кроме асфальта, мокрого снега и темных деревьев. Потому что именно так и проходят ночные поездки в этой чертовой глуши. Из-за темноты, метели и растущих близко к дороге деревьев Билли едет не так быстро, как хотелось бы. И именно поэтому он успевает заметить, как мигают и резко гаснут фары, когда он проезжает поворот, прежде чем перед машиной появляется что-то темное на четырех ногах (собака?). Билли инстинктивно выворачивает руль и жмёт на тормоз, но уже слишком поздно, и, что бы это ни было, оно врезается в лобовое стекло и вдребезги разбивает его. Билли отпускает руль, чтобы прикрыть лицо, и чувствует, как машина въезжает в гравий на обочине. Толчок, потом грохот, камаро резко заносит, а потом мир начинает вращаться, его швыряет на дверцу и он ударяется головой, и все, что Билли осознает, — это оглушительно громкий звук бьющегося стекла, скрежет металла и крик, и только потом понимает, что кричал он сам. И все же тишина, которая повисает дальше, почему-то кажется громче. Вокруг темно, даже когда он открывает глаза. Ему больно — он не понимает, откуда исходит боль, только чувствует, что болит все тело. По лицу ко лбу что-то течет — кровь? и, подождите, вверх? И через секунду Билли понимает, что он вверх ногами, и руки и волосы свисают вниз. Машина перевернулась, а он застрял, пристегнутый ремнём безопасности. Моргая, он пытается сфокусировать взгляд и видит разбитое лобовое стекло, осколки которого засыпали весь салон, и темные пятна на крыше внизу. Что-то капает. Кап. О. Это кровь. Его кровь. Он должен выбраться. Задыхаясь, Билли нащупывает ремень, не успев толком подумать об этом, и падает, закричав, когда удается нажать на кнопку. От боли он стискивает зубы, дыша через нос, пока наконец не понимает, что сможет двигаться, не потеряв сознания. Окно со стороны водителя разбилось, поэтому Билли пролезает в дыру, не пытаясь открыть искореженную дверь. Он радуется длинным рукавам джинсовой куртки, когда наклоняется, пытаясь выбраться, но, кажется, все равно врезается предплечьями в торчащие осколки. Выбравшись из разбитой машины, Билли переворачивается на спину и смотрит в темное небо. Он хрипит, и ему трудно дышать; и почему-то кажется, что дело не только в том, что он ударился грудью о руль. Билли впивается пальцами в мягкую землю под собой, и она слишком мягкая, слишком скользкая, даже если учитывать покрывающую руки кровь. Он стонет и поворачивает голову, чтобы осмотреться. На земле нет снега. В воздухе летает пепел, но огня он не видит. Деревья, нависающие над ним, в тусклом свете кажутся облитыми маслом, на небе над головой нет звезд, и мир вокруг кажется неправильным. Билли не может объяснить это по-другому. Всё какое-то другое. От земли, на которой он лежит, всё чешется, лес вокруг пахнет чем-то неприятным, сам воздух на языке отвратительный на вкус. Он не кажется… реальным. Даже помимо аварии, помимо боли, что-то не так. Все его существо кричит Билли, чтобы он убирался отсюда, но он не знает, куда бежать, даже если бы мог двигаться. Это похоже на кошмар. А может, у него просто сотрясение мозга. В конце концов, он довольно сильно ударился головой. Дыхание учащается, и Билли задыхается — кашляет — и ему больно. Он перекатывается на бок — это тоже больно, — приподнимается на локтях и кашляет, пока на глазах не выступают слезы. Воздух обжигает лёгкие, как кислота, и его неудержимо трясет. Когда ему, наконец, удается остановить кашель, он едва осмеливается дышать. Всё болит: горло, голова, грудь, руки, плечо, локоть, колено, лодыжка. Он в полной заднице. Машина превратилась в хлам. Ему нужна помощь. Внезапно вдалеке раздается звук, похожий на крик, рев или вой, и Билли никогда раньше не слышал ничего подобного, но каждый волосок у него на теле встает дыбом, и он внезапно чувствует ужас. Это дикое животное? Есть ли у него вообще шансы, если оно нападет на него, когда он в таком плохом состоянии? Сцепляя зубы и стараясь не обращать внимания на боль, — а за эти годы у него было достаточно практики в игнорирование разных травм, — Билли встает и, спотыкаясь, идет к багажнику машины, опираясь на неё, чтобы не потерять равновесие. Он рассеянно проводит руками по джинсам, чтобы смахнуть большую части свернувшейся крови и, возможно, осколки стекла, если они там есть. Темнота вокруг сгущается, когда он снова слышит звук, — и, возможно, Билли кажется, но на этот раз он звучит ближе. После нескольких отчаянных рывков ему удается открыть багажник, и все содержимое вываливается из него на землю. У него есть потрепанный рюкзак со сменной одеждой, бутылкой с водой и кое-какими закусками, одеялом и аптечкой — все это уже пригождалось в прошлом после ссор с Нилом, поэтому он позаботился, чтобы всё было под рукой. Ещё Билли на всякий случай держит в багажнике канистру с бензином, монтировку, веревку и наполовину использованный рулон скотча. Поездка из Калифорнии в конце лета была долгой, и он не хотел застрять по пути на какой-нибудь пустынной дороге. Еще у него есть спортивная сумка с кроссовками, от которых несёт, парой пустых бутылок и консервных банок, залитая водой книга, старое полотенце и куча другого барахла, которое теперь валяется у него под ногами. Впрочем, почти всё Билли игнорирует. Он запихивает одеяло и скотч в рюкзак (потому что рано или поздно ему нужно будет где-то спать, и тогда ему понадобится сменная одежда), а затем берет в руку монтировку и оглядывается, пытаясь понять, кто издал тот звук. Ничего вокруг не движется, он ничего не слышит, но от тишины и гнетущей темноты у него по коже бегут мурашки. Билли не знает, как далеко он от города, но смутно осознает, что лучше взять с собой какие-нибудь припасы на случай, если он не успеет добраться до помощи до того, как упадет в обморок. Билли на многое способен, но он знает свои пределы. Ему часто приходилось их испытывать. Спотыкаясь, он обходит машину с пассажирской стороны, падает на колени и пытается открыть дверь, потому что с этой стороны она выглядит не такой покореженной. Но она не поддается. И внезапно ему кажется, что обходить машину с другой стороны будет слишком сложно. Камаро — вдребезги, даже он вынужден это признать, но все равно Билли слегка морщится, разбивая монтировкой на удивление целое с этой стороны стекло, а затем наклоняется к бардачку. Крышка застряла, но он ударяет по ней монтировкой и она открывается. Из бардачка Билли достает фонарик, коробок спичек, перочинный нож и полпачки сигарет. Фонарик, потому что темно, нож, потому что, черт возьми, он слышал тот звук, а сигареты и зажигалку, потому что… ну. Привычка. Остальной хлам он оставляет. Когда Билли поднимается на ноги, у него кружится голова, и он чуть не падает. Опираясь на остатки автомобиля, он снова оглядывается. Ничего не двигается. Не издает ни звука. Не слышно криков, и Билли начинает думать, что ему почудилось, потому что он не мог услышать что-то подобное. У него болит голова, болит грудь, болит колено, болит плечо. Он кашляет в локоть, и от этого внутри что-то содрогается, и он боится, что что-то может быть сломано. Может, он умрет от внутреннего кровотечения, не добравшись до города. Билли натягивает рубашку на рот и нос, чтобы не вдыхать непонятный пепел. Не знает, поможет ли это, но, кажется, ткань немного помогает, так что, возможно, ему будет немного легче дышать. Прихрамывая, он возвращается к открытому багажнику, запихивает свои находки в рюкзак — за исключением ножа, который кладет в карман, — и надевает его. Всё тело отзывается острой болью в шее и руке, заставляя тихо выругаться, а от боли в ребрах у него перехватывает дыхание, но он справляется. Билли берёт монтировку в ту руку, которая болит меньше, и выбирается обратно на дорогу. Дорога перед ним не та, по которой он ехал, он в этом уверен. Похожа, конечно, но здесь нет снега; вместо него земля покрыта скользкими виноградными лозами и сухим черным нечто, похожим на бумагу, которое в некоторых местах как будто облито маслом. Воздух полон летающего пепла, который создаёт иллюзию снега, но это точно не он. К тому же следы от машины внезапно начинаются только в трёх метрах от него, как будто появились из ниоткуда. Или как будто он оказался в нигде. Даже во всей этой странности кое-что привлекает внимание Билли; на другой стороне дороги чёрный силуэт, который выделяется на фоне остальной темноты тем, что слегка движется. Билли сосредотачивается, и только тогда ему удаётся услышать звук. Он звучит как … дыхание. Билли медленно поднимает монтировку обеими руками, изо всех сил сжимая её окровавленными пальцами. Еще медленнее он подходит ближе. Темно, но с беззвездного неба исходит какой-то рассеянный серо-голубой свет, так что он видит, что это… наверное, собака. Та, которую он сбил. Она лежит к нему спиной, и он видит, что она дышит. Если это просто умирающая собака, ему не нужна монтировка для защиты. И все же он поднимает ее повыше. Он научился доверять своим инстинктам, и прямо сейчас они кричат ему, что он в опасности. Может, это из-за того, что он только что разбил свою машину, а может, из-за удара по голове; в любом случае, Билли не хочет рисковать. Он поднимает монтировку повыше, подходит немного ближе и осторожно касается собаки носком ботинка. Оно вздрагивает и пытается вскочить. Билли от неожиданности отшатывается, и в этот момент существо — потому что это не собака — поворачивается к нему, открывает морду со множеством пастей и ревёт на него. Не раздумывая, Билли обрушивает монтировку ему на голову. Оно падает на землю, опять ревёт, и Билли бьет его снова, и снова, и снова, пока оно не замирает в тишине. Монтировка скользкая от крови, и его трясет так, что он едва может стоять. Но у него нет времени бояться, потому что тот звук, который он слышал раньше? Крик-рев-вой? Билли слышит его снова, совсем рядом, прямо у себя за спиной. Разворачиваясь и едва не падая на землю, когда больное колено подгибается, он успевает заметить еще одну чёрную собакоподобную тварь, прежде чем её морда раскрывается, как чёртов кошмарный цветок, и она бросается на него. Он едва успевает выставить руку для защиты, прежде чем тварь оказывается на нем. Билли падает на скользкий асфальт, тварь наваливается на него сверху, и краем глаза он замечает зубы, а потом пасти твари смыкаются вокруг его предплечья, и он паникует. У твари есть и когти, и они рвут ткань его рубашки и впиваются в кожу. Когда морда снова открывается, очевидно, чтобы в следующий раз откусить ему голову, инстинкт заставляет Билли ударить её монтировкой по голове и откатиться в сторону. Движимый адреналином и страхом, всего за секунду он поднимается на ноги. Тварь трясет головой и поворачивается к нему, но он знает, что если позволит ей напасть на него снова, то умрет, поэтому с ревом нападает первым. Только на чистой удаче он снова попадает по голове, потому что на самом деле не целился; Билли просто замахнулся и надеялся на лучшее. Но от этого удара тварь отлетает в сторону, и Билли падает над ней на колени и бьет еще раз. Когти на одной из лап вцепляются ему в запястье, заставляя выронить монтировку. Он не может дотянуться до неё, удерживая тварь подальше, поэтому лезет окровавленной рукой в карман, выхватывает нож и вонзает его в горло твари. Она замирает. Умирает. Билли вытаскивает нож и вонзает его еще раз, чтобы убедиться. И ещё раз. А потом адреналин внезапно кончается, и все конечности кажутся Билли похожими на переваренную лапшу. Он дрожит и не может даже сжать нож. Он опускается на землю над мертвой не-собакой и понимает, что не может вдохнуть достаточно, даже чтобы откашляться. Он бы подумал, что это кошмар, но боль вполне реальна. Это не кошмар, что кажется невероятно тревожным. В уголках глаз расползается темнота, и это не та темнота, которую окружает Билли. Это тьма от недостатка кислорода, темнота типа «вдохни-или-умрешь». Он, блядь, подохнет здесь, где бы это ни было. После того, как разбил свою машину и оказался в этом странном кошмарном месте, убив двух собако-монстров сплошь из пастей и когтей, Билли умрет, потому что ему не хватает воздуха. Он бы посмеялся над иронией судьбы, если бы мог выдохнуть достаточно, чтобы сделать это. Вместо этого он слабо бьёт кулаком по земле рядом с головой мертвой не-собаки. Усиливающаяся боль странным образом успокаивает и помогает сосредоточиться. В конце концов, спустя, кажется, вечность, Билли делает вдох. Крошечный, едва заметный. Воздух обжигает, но дает ему надежду, что он выживет. Эта надежда заставляет его сделать еще один судорожный вдох, а затем еще один. Третий оказывается слишком глубоким, и Билли начинает кашлять. От кашля его мутит, и через секунду его тошнит на труп собакоподобной твари, и это больнее, чем что угодно ещё. Сознание затапливает болью, и очень заманчиво просто закрыть глаза и погрузиться в темноту. Но. Билли полулежит над отвратительным мертвым монстром и не хочет умирать в луже собственной блевотины, — а кроме того, он никогда не сдаётся. Он отталкивает труп, морщится от запаха и вытирается рукавом, пытаясь подобрать нож. — Вот так-то, — бормочет он, стараясь не смотреть на труп слишком долго. Пошатываясь, Билли поднимается на ноги. Он стоит, покачиваясь, оборачивается, чтобы осмотреться, но в темном лесу снова тихо. Все спокойно. Он убирает нож в карман и наклоняется, чтобы поднять монтировку. Пальцы на той руке, куда вцепилась чудовищная собака, едва сгибаются, и с другой не намного лучше — куртка защитила её, но он все равно чувствует уколы множества зубов. Грудь ноет, и рубашка разорвана в клочья. Раны длинные и кровоточат, но, к счастью, кажутся не слишком глубокими. Возможно, придется наложить швы, но, по крайней мере, внутренности не рискуют вывалиться наружу. Еще один приступ кашля, и Билли стонет от боли, когда снова может дышать. Рубашке все равно конец, так что он отрывает от нее кусок и насколько может обвязывает им лицо, чтобы прикрыть рот и нос. Она в крови, но и всё остальное его тело тоже. Из-за этих странных собак ему нужно немедленно убираться. Билли нужно вернуться в город и позвать хоть какую-то чёртову помощь или, по крайней мере, найти место, где он сможет себя подлатать. После некоторых размышлений он, прихрамывая, возвращается к месту аварии и ищет канистру с бензином — ведь дикие животные боятся огня, так? Она может как-нибудь пригодиться, и Билли осторожно поднимает ее. Потом он поворачивается и идёт по дороге, которая должна привести его обратно в город. * Джойс просыпается, услышав крик, выскакивает из кровати и выбегает за дверь, не успев даже осознать, что кричит её младший сын, но эта мысль только заставляет ее двигаться быстрее. Достигая двери спальни Уилла, она врывается в неё без раздумий, совершенно готовая сражаться с правительством, демогоргоном или чертовым Истязателем Разума, чтобы защитить своего ребенка. Джойс нащупывает выключатель, и лампа над головой заливает комнату теплым желтым светом. Она лихорадочно оглядывается в поисках угрозы, и, когда не находит ее, ее взгляд, наконец, останавливается на сыне, который сидит на кровати, тяжело дыша. Здесь нет ни монстров, ни незнакомцев… и её мальчик, похоже, не пострадал. От охватившего её облегчения она покачивается на месте, но личико Уилла морщится, а по щекам текут слёзы, и видя своего ребенка в беде она бросается к нему, садится на кровать рядом и заключает его в объятия. — Ш-ш, малыш, — успокаивает она, проводя пальцами по его мокрым от пота волосам. — Я здесь, я с тобой, все хорошо. На самом деле нет, потому что Уиллу не снились кошмары уже больше месяца, и ни один из них не потрясал его настолько сильно, но здесь нет ни монстров, ни незнакомцев, и он не ранен, так что все должно быть в порядке. Джойс может справиться с испугом, если только ее сын не пострадал и она сможет его обнять. Уилл всхлипывает у нее на груди, и она крепче обхватывает его и нежно укачивает, пока он плачет. Краем глаза Джойс замечает движение у двери, и, поднимая взгляд, она видит Джонатана, засунувшего руки под мышки и наблюдающего за ними, нахмурившись. Кажется, он не может решить, входить ему в комнату или нет, но она качает головой и одними губами произносит: «Я справлюсь, возвращайся в постель». Джонатан колеблется, приподнимая брови в жесте «ты уверена?», и она кивает. И все же он не торопится уходить, и Джойс знает, что он не заснет, пока не убедится, что с Уиллом все в порядке. Никогда не засыпает. Сердце Джойс болит за старшего сына, но ее главная забота сейчас — тот, который полусидит, полулежит у нее на коленях, и его рыдания постепенно переходят во всхлипывания. Джойс откидывается в кровати и обхватывает ладонями его лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. — Тебе приснился кошмар? Она знает, что да, но это часть ритуала; то, что они всегда делают, и это успокаивает их обоих. Он кивает, как и всегда, и она притягивает его к себе, чтобы еще раз обнять. — Все хорошо, детка, это был просто сон. Джойс не может сказать, что он ненастоящий или что монстров не существует. «Просто сон» — это самое утешительное, что она может сказать, не солгав. Потому что кошмар, который они пережили, был очень реальным, и угроза сохраняется до сих пор, а она не из тех женщин, которые обесценивают то, что пришлось пережить Уиллу, говоря ему ложь, даже чтобы успокоить. Но на этот раз, по крайней мере, это был просто сон. На этот раз все ужасы, которые он видел, происходили не на самом деле. — О чем он был? Это тот же вопрос, что и всегда, и она ждёт того же ответа. Обычно это ужасы, которые Джойс может только представить, например, как Уилл не контролирует свое тело и вынужден делать больно людям; или темное место с едва пригодным для дыхания воздухом; или монстры с тонкими ногами и слишком большим количеством зубов. Она готовится к тому, что он собирается сказать. Но на этот раз он молчит. — Уилл? Она смотрит на него сверху вниз и видит на его лице выражение… тревоги, может быть, или беспокойства. — Что тебе снилось? — спрашивает она, на этот раз мягче. Он хмурится. — Я не… не знаю, — он смотрит на нее снизу вверх, и ему определенно не по себе. — Я не помню, — он пару раз открывает и закрывает рот, а она терпеливо ждет, когда он продолжит. — Я не помню, — повторяет он тихо, словно обращаясь к самому себе. — Это как… просто ощущение… ощущение… — Чего? — мягко спрашивает Джойс, когда он замолкает. — Изнанки, — бормочет он, избегая встречаться с ней взглядом. — Я не знаю, я ничего не видел… просто… у меня было ощущение. Я не могу… Просто было похоже на Изнанку. Ощущения были те же самые, — он смотрит на нее сквозь мокрые ресницы, и это разбивает ей сердце. — Даже когда я проснулся. Я не могу объяснить, я… Даже после того, как я проснулся, мне казалось, что я снова там. Решая развеять все дурные предчувствия, Джойс спрашивает: — А сейчас? У тебя все ещё есть это чувство? Он качает головой. — Нет. Нет, больше нет. Но я чувствовал её, даже когда не спал, и я… — его голос переходит в шепот. — Я испугался. Ее снова переполняет потребность защитить своего мальчика, и руки чешутся сделать что-нибудь, чтобы облегчить его страдания и заставить его почувствовать себя лучше. Она с радостью сразилась бы с любыми монстрами из других вселенных ради своих детей. Но плохое ощущение из-за ночного кошмара? С этим она не может бороться. — Малыш, — говорит Джойс и притягивает его к себе, чтобы обнять еще раз, одновременно поддаваясь собственной потребности держать его ближе к себе и в безопасности. Она чувствует, как его пульс начинает замедляться, когда он успокаивается, и как он начинает ёрзать, понимая, что снова разбудил их среди ночи криками. Она знает, что дальше он привычно смутится, но Джойс этого не допустит. Не в этот раз. И прежде, чем он успевает заговорить, она проводит руками по его голове и щекам и говорит: — Нет, Уилл, не волнуйся. Это не твоя вина, ты же знаешь. Прежде, чем он успевает попытаться высвободиться из ее объятий — потому что он в том неловком возрасте, когда он уже не совсем ребенок, когда ему кажется, что он слишком взрослый, чтобы принимать утешение от матери, — она натягивает на лицо успокаивающую улыбку и говорит: — Итак… горячий шоколад, ты и я. Что скажешь? Он слегка улыбается ей, и улыбка эта дрожит, но, тем не менее, согревает ее сердце. Джойс чувствует, что Уилл все еще готов смутиться, но он кивает. Она откидывает покрывало и ждет, пока он встанет с кровати, а потом обнимает его за плечи и выводит из комнаты. Дверь в комнату Джонатана открыта, и, заглянув внутрь, она видит, что в кровати тоже пусто. На кухне горит свет, и когда они входят, Джонатан уже там, стоит у плиты и разогревает молоко в кастрюльке. Он поворачивается к ним и криво улыбается. — Решил, что надо бы приготовить горячего шоколада, — объясняет он, как будто это не очевидно. Сердце Джойс наполняется нежностью. Уилл опускает голову. — Прости, что разбудил тебя. Джонатан корчит гримасу. — О чем ты? — спрашивает он с притворной обидой. — Я проснулся и почувствовал, что хочу выпить горячего шоколада, вот и все. Вы двое тоже хотите? Он улыбается, и Уилл улыбается тоже, немного неуверенно, и Джойс моргает, чтобы прогнать жжение в глазах, пока наблюдает за своими мальчиками. Она притягивает и Джонатана к себе, чтобы обнять — в знак молчаливой благодарности, — и Джонатан пользуется случаем, чтобы взъерошить волосы младшему брату. Улыбка Уилла становится шире, как будто то, что он на уютной кухне со своей семьёй, прогоняет остатки ночного кошмара. Джойс так благодарна, что они у неё есть. — Хочешь, я?.. — начинает она и указывает на плиту, но Джонатан качает головой и указывает венчиком на стол. — Садись, — говорит он. — Я справлюсь. * Судя по часам, у Билли уходит два часа, чтобы добраться до города. За это время он прошёл несколько домов, но никто не открыл, когда он стучал в двери, и все они выглядели… заброшенными. Темными, и казалось, что в них никто не жил много лет. Пока он ни разу не видел никаких признаков других людей, но не слышал и не видел и тех существ с кучей пастей и когтей, так что считает себя счастливчиком. Мысли путаются, пока он пытается разобраться в происходящем. Что, черт возьми, произошло? Он разбил машину. Почему воздухом здесь так тяжело дышать? Может, сбросили… бомбу или что-то в этом роде. Ядерную. А Билли, возможно… пропустил это. Из-за аварии. Он умрет от радиации? Почему во всех домах темно? Где люди? Может, они прячутся. Что это были за собакоподбные твари с пастями и когтями? Может, они мутировали. Из-за… наверное, бомбы. Но так быстро? Нет. Билли не мог так долго быть без сознания. Почему здесь нет звезд? Почему все покрыто слизью, лианами и пеплом? Где, блядь, все, и что, черт возьми, происходит? Что за херня, что за херня, что за херня? У него нет ответов. Но в конце концов Билли доходит до города, и, хотя когда он впервые попал сюда, Хокинс показался ему умирающим захолустьем, теперь он кажется по-настоящему мертвым. Темным и заброшенным, как все дома, мимо которых он проходил. Вокруг ни души, и ничто не указывает на то, что здесь кто-то живет. Фонари не горят, а все машины брошены на улицах, заросшие слизью, пылью и лозами. Билли проводит пальцем по капоту; он покрыт толстым слоем пепельной пыли, а металл под ним проржавел почти насквозь. Он выглядит так, будто был заброшен много лет назад, и от этого у Билли в груди зреет страх. Что происходит? Мир что, пришел к концу и забыл о нем? Билли не позволяет себе паниковать. Слишком многое нужно сделать. Что, если снова появятся твари? Ему нужно… Ему нужно попасть в безопасное место. Убраться с улицы. Смыть кровь. Подлатать себя. Оглядевшись, Билли думает, не вернуться ли домой, но. Это далеко, а он ранен, и как бы сильно он ни ненавидел дом на Черри-лейн, Билли боится своей реакции, если он будет выглядеть так же, как и весь остальной город. Поэтому, замечая кинотеатр, он идёт туда. По крайней мере, это хотя бы примерно знакомое место. А главное, он ближе. Двери не заперты, что, честно говоря, не самое странное из того, что случилось за последнее время, и Билли решает быть благодарным за это, не удивляясь. Внутри все выглядит так же, как и в остальном городе. Там никого, и ничто не намекает на присутствие других людей. Билли находит туалеты и, войдя, закрывает за собой дверь. К счастью, она запирается. Бросив канистру с бензином и рюкзак на пол у двери, он пытается включить свет, но ничего не работает. Электричества, похоже, нет. Билли роется в рюкзаке, находит фонарик и направляется к раковине. Он пробует открыть краны. Все с визгом поворачиваются, но ничего не льётся. Воды нет. Изо рта Билли вырывается судорожный выдох, похожий на всхлип, но он зажимает рот рукой и зажмуривается, пытаясь взять себя в руки. Когда чувствует себя увереннее, он открывает глаза и смотрит на себя в грязное зеркало. Опускает кусок ткани, прикрывающий нос и рот. Он выглядит ужасно. И подумать только, всего несколько часов назад больше всего Билли беспокоили синяк под глазом и разбитая губа. Вся левая сторона его лица залита кровью из раны на голове, появившейся из-за аварии. Она чуть выше линии роста волос, но, к счастью, кровотечение, кажется, уже прекратилось. С некоторым трудом Билли снимает куртку и то, что осталось от рубашки, и тихо ругается. На груди у него следы когтей; два длинных, идущих от горла и до середины груди, и несколько более мелких царапин. Правое плечо всё в жутких синяках, а на груди и животе темные пятна, как будто он стал жертвой чудовищного нападения. Когда Билли двигает рукой, у него болит локоть, но это его не беспокоит. Больше беспокоят кровоточащие раны от пастей и когтей… ну, Пастей-и-Когтей. На левом предплечье у него куча крошечных следов от зубов, как будто в него вонзили сотни острых иголок, а вся рука пульсирует так сильно, что почти онемела. След от когтей на правом запястье все еще кровоточит, хотя Билли и замотал его куском ткани, пока шел. Руки у него в крови; он будто окунул их в темно-красную краску. Левое колено ужасно болит, и он, наверное, подвернул лодыжку на той же ноге, но, по крайней мере, это не растяжение или перелом. К тому же сейчас это далеко не самая большая его забота. Однажды в детстве Билли укусила соседская собака. Это была просто царапина, но рука у него немного кровоточила. Мама отвезла его в больницу, чтобы сделать укол. Он не помнит, от чего — вместо этого он с оттенком истерики вспоминает, как они сели в машину и ждали в комнате ожидания, и как он смотрел в окно всю поездку. Был солнечный день с одним-единственным белым облачком на небе. Билли помнит, потому что ему казалось, что оно похоже на кошку. Какая бы вакцина ни была нужна ему после укуса Пастей-и-Когтей — чёрт, это слишком длинно, лучше сократить название твари до «ПиК», — Билли знает, что здесь, в темном туалете кинотеатра, он её не найдет. Это беспокоит. Ему наверняка нужно в больницу. Билли привык справляться с незначительными травмами — в конце концов, у него многолетний опыт, — но это… гораздо хуже, чем «незначительные». Это ближе к швам и уколам от бешенства, с чем он не сможет разобраться сам. У него есть только дерьмовая аптечка и единственная бутылка воды. На этом всё. Руки дрожат, когда он тянется к рюкзаку. При свете фонарика Билли использует большую часть воды и почти все содержимое аптечки и остатки изодранной рубашки, чтобы промыть и перевязать раны, насколько это в его силах. Когда заканчивает, он весь в поту и дрожит от боли. Раковина в крови, как и руки. Но Билли не может позволить себе снова вымыть их, как раньше, когда пытался выковырять из плоти последние осколки стекла; так что он только вытирает их о перед джинсов. Дальше Билли пытается понять, что у него осталось из вещей, которые могут пригодиться. В рюкзаке у него одна смена одежды: свежая футболка, пара трусов и носки. У него есть половина рулона скотча из багажника, канистра с бензином и монтировка. Ещё зажигалка, которая лежала в заднем кармане и чудом не выпала, коробок спичек, нож, фонарик и полпачки сигарет. У него есть почти пустая аптечка, пара шоколадных батончиков, почти пустая бутылка воды и одеяло. Это не так уж и много. Только не когда он не знает, что происходит, или что случилось с миром, или что ему делать дальше. Глаза горят, дышать снова становится труднее, но Билли выдыхает и смотрит на себя в зеркало. — Возьми себя в руки, — говорит он себе, и звук собственного голоса в тишине заставляет его вздрогнуть. Осторожно он как можно тщательнее выгребает ботинком мусор из угла, а затем надевает футболку из рюкзака, прежде чем снова натянуть куртку. Следом Билли убирает вещи за спину, заворачивается в одеяло и опускается на пол лицом к двери. Ему хочется оставить фонарик включенным. Это очень, очень заманчиво. Но у Билли нет запасных батареек, и он не решается тратить эти. Так что выключает фонарик и кладет его на расстояние вытянутой руки, сжимает монтировку в одной руке и сворачивается калачиком на полу. Закрывает глаза и притворяется, что темно только потому, что у него закрыты глаза. Несмотря на усталость и поздний час, проходит много времени, прежде чем он отключается. * Джим Хоппер не жаворонок. До того, как выпьет кофе, он вообще не чувствует себя человеком. Эл уже проснулась и сидит за столом, когда он заходит на кухню, потому что, конечно, она рано встаёт. Джим идёт прямиком к кофеварке и бросает взгляд на тарелку перед Эл, на которой лежит сэндвич, аккуратно разрезанный пополам. — Сегодня без эггос, малышка? — после сна голос звучит хрипло, и ему приходится прочистить горло, чтобы говорить нормально. — Закончились, — отвечает она, сверля его взглядом, и, несмотря на то, что все, кажется, думают, Джим понимает намеки. — Куплю ещё по дороге домой с работы. Он оглядывает кухню, пока ждет, когда кофеварка закончит свое волшебство, и, к сожалению, на стойке не так чисто, как на столе с сэндвичем Эл; там полный беспорядок. Стоило бы что-нибудь сказать, но, честно говоря, еще слишком рано, чтобы затевать ссору, поэтому он просто вздыхает и начинает готовить сэндвич себе. Всё равно всё уже не в холодильнике. Но никогда не стоит думать, что Джим Хоппер не щепетилен, потому что он всегда аккуратно убирает, когда заканчивает. — Теперь я сложу всё обратно, ладно? — говорит он, как бы сам себе. — Потому что именно так и поступаешь, когда что-то достаёшь. Она никак не реагирует, что неудивительно. Эл не из тех, кто любит поболтать. Он снова вздыхает, снова смотрит, как там кофе — почти готов, по крайней мере, точно хватит на чашку. Джим наливает себе одну, хотя кофе с шипением стекает на поддон. С первого глотка мир становится на свои места. Он вздыхает, на этот раз с удовлетворением. — Ты хорошо спала, малышка? — спрашивает он через плечо, когда чувствует себя бодрее. Он оборачивается, когда проходит несколько секунд, а ответа так и нет. Эл все еще сидит за столом — вообще-то, она даже не пошевелилась — и до сих пор не притронулась к завтраку. — Эй, малышка. — Нет, — говорит она, и он на мгновение он не помнит, о чем спрашивал, и думает, что у неё сегодня просто трудный день. — «Нет» — ты плохо спала? — спрашивает он, когда вспоминает. — Нет, — повторяет она. — Плохо. Его дочь — немногословная девочка. Мозг Джима с помощью кофеина начинает работать, поэтому он пытается угадать. — Тебе приснился плохой сон? Она пожимает плечами. — Не знаю. Прошло много времени с тех пор, как Джиму приходилось делать это в последний раз, поэтому он чувствует себя больше, чем просто неловко, когда, почесывая подбородок, спрашивает: — Э-э, ладно, ты… ты хочешь… поговорить об этом? Потому что об этом нужно спрашивать, да? Она смеривает его еще одним взглядом, и внезапно он чувствует себя очень глупо. Он знает, что Эл не очень-то разговорчива, да и все равно она не выглядит такой уж расстроенной. — Ну ладно, — задумчиво произносит он, берет свою чашку кофе и сэндвич и садится с другой стороны стола. По пути он рассеянно ерошит ей волосы. Она слегка улыбается, но не приступает к еде, пока он не садится. Остаток завтрака проходит в дружеском молчании.