В ловушке и забыт

Проснувшись, Билли чувствует тошноту. Его лихорадит. Голова кажется тяжелой, язык прилип к небу, и всё болит. По-прежнему темно, как и когда он засыпал, и ему приходится зажечь фонарик, чтобы посмотреть на часы; уже день. Чуть больше девяти утра. Из-под двери по-прежнему не проникает свет. Везде так же тихо, как и прошлой ночью. Билли с трудом поднимается на ноги, борясь с головокружением и пытаясь не упасть. Он бросает взгляд в зеркало, но тут же отворачивается. Он выглядит изможденным. Бледным и вспотевшим. Правая рука горит, и он чувствует пульс в местах, где есть раны. Билли не медсестра, но он знает, что это плохой знак. Но он не обращает на это внимания, потому что пока ничего не может с этим поделать, а если будет слишком много об этом задумываться, то сорвётся. А Билли не может себе этого позволить. По крайней мере, пока не окажется в более безопасном месте. Он собирает вещи в сумку, съедает шоколадку, запивает таблетку обезболивающего остатками воды и осторожно выходит. Он почти уверен, что все будет как обычно: он столкнется лицом к лицу с уборщицей или откроет входную дверь и увидит пасмурное небо и людей, идущих по делам слякотным поздним утром в Хокинсе. Он молится, чтобы все это оказалось сном. Может, он напился, подсел на наркотики или что-то подобное, может, Нил ударил его слишком сильно, а может, он попал в аварию и вырубился. Что угодно из этого было бы лучше того, что он пережил прошлой ночью. Когда он открывает дверь, вид разочаровывает. Несмотря на то, что уже девять утра, на небе ни пятна света — так же темно, как и вчера. Город по-прежнему пустой, заброшенный, мертвый и заросший лианами. Это по-прежнему город из ночного кошмара. Тёмный город, — думает Билли, и от этой мысли его бросает в дрожь. Дышать по-прежнему тяжело, поэтому он снова обвязывает лицо куском ткани, убеждая себя, что это помогает. Холодно, но не так, чтобы мороз пробирал до костей, поэтому Билли застегивает куртку на все пуговицы. Идет по главной улице с рюкзаком за спиной и монтировкой в менее пострадавшей руке. Бензин он оставил в туалете. Он знает, где его найти, если понадобится. Билли отправляется на поиски людей, хотя и не надеется на успех. Цель номер два — найти воду, припасы или укрытие. Желательно все сразу. Он не дает себе времени задуматься, что будет, если он ничего не найдет. Ближайшее место, где, по мнению Билли, с наибольшей вероятностью можно найти то, что ему нужно, — это продуктовый магазин. Если это все еще Хокинс, то там должны быть еда и напитки, а может, и люди. Но продуктовый магазин, когда он добирается до него, оказывается таким же тёмным и безжизненным, как и все вокруг. И он заперт. Билли заглядывает в грязное окно и видит, что внутри магазин выглядит почти так же, как снаружи: темный, пыльный, увитый лианами. Даже внутри в воздухе парят хлопья пепла. Но ещё он видит, что на полках есть товары, и это побуждает его попытаться проникнуть внутрь. Билли разбивает монтировкой самое маленькое стеклянное окошко в одной из дверей и на полминуты замирает, прислушиваясь, не услышал ли кто-нибудь звук и не идет ли к нему. Ничего не происходит, и он выбивает большую часть стекла, все еще остающегося в раме, и морщится, когда ему приходится нагнуться, чтобы пролезть в проделанную дыру. Формально это взлом с проникновением, но Билли не пытается избежать того, что кто-то вызовет полицию, — он был бы только рад, если бы его прямо сейчас арестовал какой-нибудь коп. Если бы он не боялся привлечь внимание пиков, то поднял бы шум в надежде, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — придет и пожалуется на него. Билли вспоминает, как до переезда в Калифорнию тусовался с друзьями ночами напролет. Иногда они заходили на заправку или в любой открытый магазин, чтобы купить или стащить пиво или закуски. Он помнит яркие флуоресцентные лампы и пустые проходы, когда ему казалось, что время останавливается. В этом темном, обветшалом продуктовом магазине у него возникает то же чувство. Будто на самом деле он не здесь. На полках лежат какие-то предметы, но все они покрыты таким слоем пыли, пепла, грязи или чего-то еще, что издалека невозможно понять, что это такое. Вдоль полок и по полу тянутся темные лозы, похожие на корявые корни. Тишина почему-то кажется громкой, и Билли слишком остро ощущает собственное дыхание. Он не знает, правда ли он слышит биение собственного сердца или просто чувствует его и воображает этот звук в гнетущей тишине. Протянув руку, он берет с ближайшей полки предмет, который оказывается хрупкой коробкой, и стряхивает с нее пыль. Коробка рассыпается у него в руках, как будто сделана из песка или мокрого заплесневелого картона. Со следующей то же самое. Чуть дальше по проходу Билли берет что-то похожее на консервную банку. Она металлическая, поэтому не разваливается, и в ней что-то плещется. Проведя по ней рукой, он не находит ни этикетки, ни каких-то надписей, которые подсказали бы ему, что внутри. Он шарит в кармане в поисках ножа, не выпуская банку из руки, но когда наконец открывает ее, то видит, что содержимое сжиженное и комковатое, а от запаха его начинает тошнить. И так и продолжается. Всё на полках либо протухло, либо высохло, либо покрыто слизью, плесенью или спорами. Одна банка в дальнем углу магазина вселяет в него надежду: она пахнет не так отвратительно, как все остальное, и, возможно, когда-то в ней было что-то хорошее. Не успев одуматься, он запускает в банку пальцы, другой рукой оттягивает ткань, закрывающую лицо, и прикладывает палец к языку, чтобы попробовать содержимое. Оно кислое и сухое, по вкусу напоминает то, как плесень пахнет, только в десять раз хуже, и не успевает он опомниться, как уже стоит на четвереньках и его рвет на пол. Закончив, Билли опирается на полки, одной рукой вцепляясь в толстую лиану, а другой — в ноющую грудь. Он дрожит и обливается потом, а в глазах стоят слезы, но он никогда не признается, что это не из-за того, что его стошнило. Он сплевывает на пол и осторожно выпрямляется, и тут он чувствует пульс в своей руке. Нет, не в руке. Под рукой. Сначала Билли ничего не понимает, поэтому продолжает держать руку на лиане, оплетающей край полки, к которой он прислонился. И, наблюдая за ней, он видит, что она шевелится. Совсем чуть-чуть, но точно шевелится в такт пульсу, который он чувствует в своей руке, и… Он отдергивает руку, словно обжегшись, и отступает на пару шагов, пока не упирается спиной в полки на противоположной стороне прохода. Он оборачивается, и его взгляд падает на еще одну толстую лиану. Он задерживает дыхание и смотрит на нее, и теперь, когда он знает, что искать, он видит, что она тоже слегка шевелится. Пульсирует. Как будто это… вены, а не лианы. Билли слишком часто вдыхает и кашляет, кашляет и кашляет, пока не оказывается на четвереньках на полу, снова с полными слез глазами. Он отползает в центр прохода, подальше от лиан по обе стороны от себя, и, даже не пытаясь выровнять дыхание, хватает монтировку той рукой, в которой не держит нож. Когда ему кажется, что он снова может нормально дышать, он с трудом поднимается на ноги и бредет по магазину, повинуясь внезапному непреодолимому желанию просто уйти. К черту поиски припасов, к черту поиски людей. Он не останется здесь, среди жутких движущихся лиан. Он уходит. Но на выходе, когда пересекает очередной проход, краем глаза Билли замечает что-то странное на дальней стене и останавливается. Ему нужно идти дальше, но… В нерешительности он стоит несколько секунд, а затем обмирает от ужаса. — Блядь, — шепчет он. А вдруг это что-то важное? Зная, что, скорее всего, пожалеет о том, что собирается сделать, Билли отступает на несколько шагов и вглядывается в темноту. В дальнем конце прохода на стене виднеется что-то еще более темное. Что-то выступающее, что он не может нормально разглядеть. — Блядь, — снова бормочет он, осторожно подбираясь ближе. Он останавливается на расстоянии вытянутой руки и ждет. Ничего не происходит. Оно круглое, темное и немного склизкое. Лианы по обе стороны от него толще, чем остальные, которые видит Билли, — как будто растут прямо из него. Он видит, как они слегка пульсируют, но только потому, что внимательно на них смотрит. Сама темная штука не двигается. И он, как последний идиот, тычет в нее монтировкой. Она резиновая на ощупь и податливая, как губка. Ничего не происходит. Он тычет в неё еще раз, сильнее. И в этот раз что-то происходит. Вся штука распахивается на стене, как морда тех гребаных пиков, и осыпает его облаком… пепла, пыли, спор. Что бы это ни было, оно попадает Билли в лицо, и он ничего не видит, а поскольку он не натянул ткань на лицо, оно попадает ему в нос и рот, и он не может дышать. Из стены доносится звук, похожий на прерывистое дыхание, и Билли не собирается выяснять, что оно значит. Он разворачивается, чтобы убежать, спотыкается обо что-то на полу, падает, и в его и без того раненом теле вспыхивает жар. Задыхаясь, он чувствует, как что-то обвивается вокруг ноги, но всё ещё пытается проморгаться, чтобы избавиться от спор, и не видит, что это. Паника подступает к горлу, и он вслепую тянется вниз дрожащей рукой, чтобы полоснуть по нему ножом, который, к счастью, все еще зажат в руке. Что бы это ни было, оно липкое и скользит по его руке, когда он пытается его ударить. Отбиваясь, Билли наконец освобождается и отползает назад, подальше от твари в стене. Воздух вокруг него пропитан спорами, и он чувствует их в горле, как самые острые в мире сухари для панировки. Он кашляет, ноги беспомощно скользят по полу, и он отталкивается локтями, чтобы отползти еще дальше. Прочь, прочь, ему нужно выбраться. Ничего не видя, Билли поддается панике и снова хватает ртом воздух, обжигающий легкие. В ушах стоит какой-то пронзительный шум, и он с трудом понимает, что это его собственный голос. Что-то хрустит под ним, руки пронзает острая боль, и только тогда Билли понимает, что каким-то образом добрался до двери. Ему плевать на стекло в ладонях, он протискивается в дыру в двери и ползет вдоль стены, пока не упирается спиной в твердый кирпич. Билли моргает, моргает и моргает, по лицу текут слезы, которых он не чувствует и, честно говоря, сейчас ему на них плевать. Сердце бьется слишком быстро, дыхание учащенное, но не настолько, чтобы ему хватало воздуха, сколько бы он ни старался. Проходит целая вечность, прежде чем Билли снова начинает что-то видеть, и даже тогда по краю поля зрения остается серо-черная пелена, из-за которой окружающий мир кажется нереальным. В воздухе вокруг летают споры, но их не так много, как внутри здания, и это успокаивает. Он поворачивается в сторону, снова кашляет, сплевывает и отчаянно жалеет, что у него нет воды, чтобы прополоскать рот или глаза. Дрожащей рукой он снова накрывает тканью рот и нос и остается стоять у стены, пока не начинает более-менее нормально дышать.

*

В следующие несколько часов Билли вламывается в несколько зданий в отчаянной попытке найти хоть что-то пригодное для использования. Он находит вроде бы жилые помещения, в которых, судя по всему, никто не жил десятилетиями, пустые шкафы и комоды, обветшалую мебель и неработающие краны. Он стягивает пыльное одеяло с дивана, срывает занавеску с окна и крадёт полотенце из захламлённой ванной, но всё, что сделано из ткани, расползается в руках, как мокрая бумага. Он даже добирается до больницы Хокинса, но обнаруживает, что она такая же пустая, как и всё остальное. Он обходит палату за палатой и открывает кучу шкафов в поисках лекарств или чего-то полезного, но не находит ничего, кроме пустых коробок, ткани, которая тает в руках, и снова лиан. Баночки с таблетками пусты, и ничто на свете не заставило бы его воспользоваться несколькими шприцами, которые он находит на заросшем металлом подносе. Короче говоря, ничего не выходит. Билли не находит ничего из того, что ему нужно. Ни воды, ни еды, ни припасов. Ни людей. Единственное место, где он находит хоть что-то более-менее пригодное для использования, — это хозяйственный магазин. К этому моменту он уже понял, что все, что лежит в коробках или контейнерах, либо сломано, либо практически бесполезно, но на витринах есть вещи, которые… цельные, в отличие от коробок и контейнеров, и не сломаны. Билли находит топор, покрытый ржавчиной, зажатый в руке жуткого манекена, но, несмотря на ржавчину, топор кажется прочным и достаточно тяжелым, чтобы при необходимости использовать его как дубинку. Он находит два ножа, которые отчаянно нуждаются в заточке, и навесной замок — единственное, что не покрылось ржавчиной. Билли не знает, зачем ему навесной замок, но все равно берет его с собой, ощущая его приятный вес в кармане, когда выходит из здания. Может, он швырнет его в пиков, если они снова нападут. Но он не находит воды, и к концу дня — а о том, что сейчас день, он может судить только по часам, потому что небо не посветлело, а воздух не стал теплее, — он чувствует усталость, головокружение и жажду. Но ничего не может с этим поделать, потому что нигде не может найти хотя бы что-то, что можно было бы выпить.

*

В Хокинсе, который он знает, недалеко от центра города есть ручей, протекающий под дорогой, ведущей от дома Билли к школе. Он проезжает по ней несколько раз в неделю. И когда его охватывает отчаяние, Билли вспоминает о ручье, поднимается, отталкивается от стены, к которой прислонился, и снова чувствует жажду. В остальном Хокинс такой же, к какому он привык, только… странный, так что ручей тоже должен быть на месте. Билли помнит, как один из парней из баскетбольной команды рассказывал ему, что однажды напился, упал в ручей и наглотался воды, но не говорил, что его после тошнило, так что вода там, наверное, пригодна для питья. А раз Билли больше нечего пить, может, и эта вода сойдет. Он идет медленно и осторожно, помня о своих травмах и настороженно прислушиваясь ко всему, что может представлять угрозу. Но вокруг тихо: ни звуков, ни движения, кроме медленно парящих в воздухе частиц. Это само по себе странно, ведь в городе не должно быть так тихо. Даже ветер не дует. Движется он медленно, и когда добирается до места, проходит почти час. Это немного разочаровывает. В ручье в Хокинсе вода двигалась. В этом — нет. Здесь… какая-то жидкость, но на воду она не похожа и не движется. Билли — городской парень до мозга костей, но даже он знает, что не стоит сразу пить стоячую воду, как бы ему ни хотелось. Особенно если поверхность воды маслянистая, а по краям — желтоватая пена. Он осторожно опускает бутылку в воду, которая не похожа на воду, а когда вынимает ее, подносит к лицу, чтобы лучше рассмотреть при тусклом свете, и изучает содержимое через пластик. К сожалению, маслянистой оказывается не только поверхность, но и вся жидкость. Что бы это ни было, оно гуще воды, в жидкости плавают какие-то частицы, похожие на те, что витают в воздухе, и пахнет так, будто в нём что-то умерло. Билли правда не хочет это пить. Но ещё он понимает, что если не найдет, что выпить, в ближайшее время, то ему конец. Поэтому он окунает палец в эту не-воду и, собравшись с духом, кладет его на язык. Он ожидал, что будет ужасно, и так оно и есть, но, поскольку это было ожидаемо, его не тошнит, он только выплевывает жидкость и слегка давится. Билли не понимает, как жидкость может быть такой сухой на вкус. Слезы застыли у него на ресницах. Он убеждает себя, что это из-за того, что он попробовал не-воду и его мутит. Он не плачет. Ком в горле и затрудненное дыхание — просто из-за пепла в воздухе, а не из-за того, что он подавляет панику. Его сердце бьется чаще, потому что ему трудно дышать, а не потому что он боится. А тепло, исходящее от кожи, несмотря на холод, — только потому, что он калифорниец. Не из-за температуры, не из-за того, что его раны загноились, не из-за того, что ему становится хуже. С ним всё в порядке. Всё хорошо. Билли делает самый глубокий вдох, на который способен, и стискивает зубы — то ли чтобы пепел не попал в рот, то ли чтобы сдержать отчаяние. А может, и то и другое. Он переживал и худшее. Может, не настолько странное, но похуже точно случалось. И в тот момент, когда эта мысль проносится у него в голове, до его ушей доносится звук, словно в наказание за то, что он посмел собраться с духом. Это не вой пика, звук больше похож на хнк-хнк-хнк. Билли резко оборачивается, не обращая внимания на боль в плече, и лихорадочно всматривается в деревья, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение. Вот! Темная фигура на четырех ногах, сливающаяся с мертвым лесом позади. Билли задерживает дыхание и нащупывает в кармане нож. Существо делает шаг, останавливается, поднимает голову… И это не пик. Оно крупнее, но стройнее, и у него есть рога. Это чёртов олень. Слишком темно, чтобы нормально разглядеть, но это точно олень. Он не нападает и вообще никак себя не проявляет, просто молча наблюдает за Билли, слегка поворачивая голову, словно пытаясь понять, что он за существо. Билли едва не смеется от облегчения, и вместо ножа в его руке оказывается сигарета, которую он подносит к лицу, чтобы затянуться. Он не курил с тех пор, как попал в аварию, и дрожащие руки говорят о том, что давно пора было затянуться. Он закуривает, вдыхает — лишь слегка кашляет и считает это победой — и оглядывается на оленя. Тот подошел ближе. И при ближайшем рассмотрении оказывается, что у него нет глаз. Ладно, значит, это не чёртов олень. Это чёртов олене-демон, понимает он, потому что его морда раскрывается, как у гребаных пиков, и он издает звук, нечто среднее между рычанием и скулежом, и Билли… …Билли надоело. Он бросает сигарету и зажигалку на землю, делает пару шагов в сторону олене-демона, стоящего перед ним, яростно размахивает руками и кричит. Никаких слов, никаких ругательств — просто громкий, гневный, звериный звук. Это рык, рожденный страхом, отчаянием и отсутствием инстинкта самосохранения. В этот момент ему все равно, что будет дальше, — он знает только одно: если эта тварь нападет на него, он задушит ее собственными окровавленными руками, прежде чем она его убьет. Он почти разочарован, когда олень разворачивается и скачет обратно в лес. Билли смотрит ему вслед, не моргая, пока не начинает щипать в глазах, а потом опускает взгляд. — О, — говорит он и осторожно наклоняется, чтобы поднять полусгоревшую сигарету и зажигалку. Он смотрит на них полсекунды, потом стряхивает пепел и снова подносит сигарету к губам. Зажигает ее. И выкуривает до конца, не пуская в голову ни единой мысли. Закончив, Билли поворачивается спиной к ручью, лесу и олене-демонам, которые могут в нём быть. Он смутно осознает, что, наверное, не стоит так пренебрегать собственным благополучием, но его начинает трясти, и он не понимает, от чего — от холода или от лихорадки, — и решает, что просто… пойдет туда, где есть дверь. К черту поиски воды. Он просто спрячется где-нибудь, где нет деревьев, лиан и демонов-животных. Свернется калачиком, прислонится спиной к стене и поспит. И либо завтра он проснется и встретит новый светлый день, либо… ну. Либо нет.

*

Он просыпается с сильнейшей в своей жизни головной болью. Она хуже, чем самое первое похмелье, хуже, чем самое тяжелое похмелье, хуже, чем в тот раз, когда Нил случайно — или скорее не случайно — ударил его головой об угол кухонного стола и он потерял сознание и очнулся в больнице с сотрясением мозга и пятью швами на затылке. Во рту пересохло, губы потрескались, руки и ноги дрожат, а тело горит. Тем не менее Билли почти не надеялся, что вообще очнётся, так что всё не так плохо, как могло бы быть. Прошлой ночью, выбравшись из ручья и повернув обратно в сторону тёмного города, он забрался в первый попавшийся дом, нашел спальню на втором этаже с крепкой дверью, за которой можно спрятаться, на всякий случай придвинул тяжелую кровать так, чтобы она закрывала дверь, бросил свои вещи на пол и прижался к стене в углу комнаты. Он вырубился, не успев даже устроиться поудобнее. Теперь он жалеет, что не догадался лечь на кровать или хотя бы достать из рюкзака одеяло. Все тело болит, ему одновременно жарко и холодно. Голова раскалывается, и даже тусклый серый свет (который, честно говоря, едва ли можно называть «светом», но здесь всё же ярче по сравнению с темнотой в остальной части комнаты), проникающий через окно, заставляет его щуриться. Он проглатывает две таблетки обезболивающего и съедает последнюю шоколадку, хотя почему-то не чувствует голода. Но, возможно, ему пригодится энергия, если он снова отправится на поиски воды. Однако встать оказывается сложнее, чем Билли ожидал. Ноги дрожат, мир вокруг расплывается перед глазами, и он едва не падает. Билли хватается за стену, но руки пронзает боль, и он тут же решает снова сесть, пока не вырубился. Прислонившись спиной к стене, он вытягивает руки перед собой и ругается. Из-под самодельной повязки на правом запястье сочится кровь, а левое предплечье и кисть за ночь опухли и — как он видит, когда ему удается включить фонарик, — приобрели почти лиловый оттенок. Он едва может пошевелить пальцами, обе его ладони в крови и покрыты мелкими ссадинами. Наверное, ему стоит их промыть. И перевязать. И… Но он не может. Ему нечем обработать раны. Нечем перевязать. Здесь нет никого, кто мог бы это сделать, некому ему помочь. Он один. Его сердце бешено колотится, он стискивает зубы, но не позволяет себе паниковать. В глубине души он понимает, что ему нужно беречь силы, если он хочет справиться с этим. Так что вместо паники он усмехается про себя. Беречь каким конкретно силы? Он даже встать не может! Нахер. Может, если он еще немного полежит…

*

Судя по часам, с момента аварии прошло больше тридцати часов — если только Билли не проспал на день дольше, чем ему кажется, что вполне возможно, учитывая, что серая мгла за окном, кажется, никогда не рассеивается. На этот раз он даже не может сфокусировать взгляд и едва успевает сесть, как его накрывает волна головокружения. Даже от попытки сесть его бросает в дрожь. В ближайшее время он не встанет. Пора взглянуть в лицо реальности (какой бы пугающей ни была эта новая реальность): Если он не найдет, что выпить, и сделает это быстро, он умрет. Если он не найдет способ обработать раны, он умрет. Если он не найдет способ восстановить силы, чтобы организм мог бороться с инфекцией, он умрет. Если он снова заснет, то может больше не проснуться и умрет. Честно говоря, учитывая нынешнее состояние Билли, мысль заснуть и не просыпаться довольно заманчива. Но Билли никогда не сдаётся. Если ему суждено умереть в каком-то странном, похожем на кошмар захолустном городке, он умрет, сражаясь, а не подохнет на полу в каком-то заброшенном доме. Билли Харгроув не сдается, если у него есть хоть малейший шанс на победу, каким бы ничтожным он ни был. Он готов на все. Поэтому он пьёт не-воду, которую принёс из ручья. Большая часть частиц осела на дне бутылки, а верхняя половина жидкости стала менее мутной и выглядит чуть прозрачнее, чем раньше, но все равно больше похожа на грязь, чем на воду. На вкус как моторное масло, только протухшее или сгоревшее до состояния жидкой золы, и это такое отвратительно, что его тошнит. Тем не менее он выпивает больше половины бутылки. Если жидкость окажется такой же ядовитой, как кажется на вкус, он умрет. Едва Билли глотает в последний раз, как в животе недовольно урчит. Он переворачивается на бок, снова прислоняется спиной к стене и обнимает себя руками. Ждет. Почти сразу же он ощущает первый приступ боли. Что-то сжимается внутри, и он морщится. Еще один приступ, на этот раз более болезненный, и он сворачивается в клубок, стиснув зубы. Сердце бешено колотится. Какой тупица. Пить это дерьмо было так, блять, глупо, и теперь он умрет от боли на полу в каком-то заброшенном доме в кошмарном захолустье. Но у него нет времени на сожаления, боль, разливающаяся по животу, затмевает все остальное. Через минуту начинается дрожь. Он закрывает глаза, стискивает зубы и борется с тошнотой, пока боль в животе усиливается, а тело сотрясает дрожь. Зубы стучат, тело болит, всё болит, и он продолжает думать не блюй, не блюй, даже когда забывает, почему это так важно, и не понимает, где он и кто, а времени как будто не существует. Рядом женщина, и он чувствует, что ужасно любит её. Она убирает волосы с его лица и улыбается, а он пытается улыбнуться в ответ, но у него нет рта. Он чувствует зубы под кожей, целые ряды зубов, и его тошнит, но если его вырвет, то подавится, потому что у него нет рта. Женщина улыбается, а потом вдруг превращается в плюшевого мишку, и ему кажется, что он должен его узнать, но он не видит его мордочку, потому что она словно покрыта серой краской, которая растекается, и, может быть, это вовсе не серая краска, а кровь. «Ты такой милый мальчик», — говорит старая миссис Митчелл, протягивая ему горсть леденцов кроваво-красного цвета, похожих на блестящие рубины. Он берет их, а она гладит его по голове своей морщинистой старческой рукой, и ее пальцы тают, стекая по его лицу и запутываясь в волосах. В руках у него ножницы, и он отрезает волосы, и его золотистые локоны медленно и бесшумно падают на пол, словно снег. Его омывают волны теплой ярко-голубой воды, босые ноги стоят на песке, но, попытавшись пошевелиться, он понимает, что они пустили корни, которые впиваются в землю, и он не может сдвинуться с места. Вода быстро поднимается, накрывая с головой, он задерживает дыхание и оглядывается по сторонам. Вокруг плавают насекомые. Он открывает рот, чтобы закричать, но в него попадает только вода и жуки. Он чувствует, как они ползут по его горлу, и понимает, что они копошатся у него в животе, и это больно, очень больно… …и вдруг он чувствует, как кожа лопается изнутри, и понимает, что это из-за жуков, но когда что-то наконец выползает из его живота, это оказываются вовсе не жуки, а Трилли, котенок, которого сосед разрешил ему подержать в коробке целый день, когда ему было восемь. Трилли тихо мяукает, и он протягивает к ней дрожащие руки, а она слизывает кровь с его пальцев, издавая жалобные звуки, похожие на всхлипы и тихий плач… Когда к Билли возвращается сознание, он плачет — по крайней мере, плакал бы, если бы у него остались слезы. Он лежит на боку, прижавшись щекой к полу, вытянув руки перед собой, и издает измученные звуки, которые когда-то могли быть рыданиями. Но огонь под кожей утих, и, хотя голова все еще раскалывается, ему стало легче думать. Он с каким-то удивлением осознает, что все-таки проснулся. Возможно, он пока не умрет. Билли медленно упирается руками в пол и, стиснув зубы, приподнимается, пока не садится. Перед глазами все плывет, и какое-то время он даже не может понять, где верх, а где низ, но когда все встает на свои места, он замечает, что по краям зрения появилась темнота, которая следует за ним, куда бы он ни посмотрел. Руки и кисти пульсируют, все тело болит, но он чувствует себя бодрее, а боль в животе осталась лишь смутным воспоминанием. Так что, возможно, не-вода все-таки подходит для питья в самом широком смысле этого слова. По его часам сейчас три, но он не знает, дня или ночи, не знает, сколько времени он здесь провел. Сколько он… спал? Галлюцинировал? Кажется, прошла целая вечность, и, судя по слабости в конечностях, когда он наконец пытается встать, прошло довольно много времени. С другой стороны, это может быть из-за голода, жажды, ран, инфекции или ситуации в целом. И все же. Он встает. Видимо, есть надежда у нечестивых. Билли собирает вещи, закидывает рюкзак на плечо и медленно спускается по лестнице, а затем выходит из дома. Он недалеко от ручья, поэтому возвращается туда, наполняет бутылку, предварительно вытряхнув из нее мутную вчерашнюю не-воду, и снова направляется в тёмный город. Он не знает, что тянет его туда, но в окружении зданий, даже заброшенных, он чувствует себя в большей безопасности. Всё лучше, чем лес. Дорога до города занимает полтора часа, потому что он слаб и всё болит. Иногда ему приходится останавливаться и садиться, а иногда — опираться на что-нибудь. У него до сих пор кружится голова, и он никак не может сфокусировать взгляд. Перед глазами постоянно плавают чёрные пятна. Но каким-то образом он добирается до города, и когда он там оказывается, жажда становится невыносимой — может, из-за лихорадки, а может, потому что он знает, что теперь у него есть что-то, что можно пить и что его не убьет. И он делает глоток из своей бутылки. Это была ошибка, понимает Билли, когда боль и дрожь усиливаются, а он все еще на улице. Надо было подождать, пока он не окажется в безопасном месте. Сгорбившись и морщась от боли, он бросается к первой попавшейся двери. Она заперта. Руки трясутся, боль становится мучительной, но не может ее открыть. У него кружится голова, и ему кажется, что в конце улицы движется какая-то темная фигура. Реально ли это? Билли не знает. Он, спотыкаясь, сворачивает за угол, за здание, и видит что-то большое, темное и квадратное — может, мусорный контейнер, но теперь он так зарос лианами, что стал похож на огромного осьминога. Ему удается спрятаться за ним, но тут его снова накрывают галлюцинации.

*

Проснувшись — и Билли правда надоело просыпаться в таком состоянии, — он понимает, что его все еще трясет. Все еще мутит, ему все еще больно, и он все еще лежит за тем зданием, в которое пытался забраться… И его тело обвивают лианы. Его тело обвивают лианы! В панике, потому что что за херня, Билли судорожно ищет что-нибудь, что угодно, что можно использовать как оружие. Он не может найти монтировку, не может дотянуться до ножа, и единственное, что ему удается схватить, — это сигареты и зажигалка. В истерике он слышит в голове голос старой миссис Фриман, которая говорит эти сигареты тебя убьют, но такая смерть слишком медленная для того, что ему нужно прямо сейчас. В отчаянии он щелкает зажигалкой и подносит пламя к ближайшей лиане, обвивающей его грудь. Результат оказывается неожиданным, но превосходит все его ожидания. Лиана издает какой-то всхлип и сворачивается, отползая от его тела, как щупальце извивающегося осьминога. Ошеломленный успехом, Билли подносит пламя к следующей лиане, потом к следующей, а когда ему удается выбраться, он хватает свой рюкзак и выпавшую из него монтировку и пятится от извивающихся лиан. Подняв глаза, он видит на противоположной кирпичной стене ту же склизкую тьму, что и в продуктовом магазине, и вздрагивает. Он пятится из — переулка? — и, убедившись, что за ним ничего не следует, оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться. На соседней улице кинотеатр, и он направляется туда, потому что это хотя бы что-то знакомое. — Поиграем, — бормочет он себе под нос по дороге, — блядские лианы-убийцы, — он едва узнает собственный голос. И только когда Билли, спотыкаясь, заходит в ванную, где провел первую ночь, и нащупывает фонарик, он понимает, что на самом деле ему… лучше. Не то чтобы совсем отлично, но кажется, что температура немного снизилась. Ощущение холода и одновременно жара прошло, и голова болит не так сильно, как раньше. К тому же он может встать и идти, хотя его все еще трясет и он плохо держит равновесие. Но Билли понимает, что не может здесь оставаться. Когда он выключает фонарик, в ванной остаётся кромешная тьма. Он всматривается в неё, но ничего не видит. Это… нервирует. И хотя здесь есть дверь, за которой можно спрятаться, он больше не чувствует себя в безопасности, потому что теперь понимает, что войти и выйти можно только через одно и то же место. Если сюда кто-то зайдёт, он окажется в ловушке. Он всегда ненавидел ощущение загнанности в ловушку. Поэтому, хоть у него и нет сил, Билли берет свои вещи (в том числе канистру с бензином) и выходит из кинотеатра. Оглядывается по сторонам, пытаясь найти что-то ещё, что-то… получше. На другом конце улицы двухэтажное кирпичное здание. На первом этаже какой-то магазин, а над ним — обычные окна. Может, жилые квартиры? Прежде чем перейти дорогу, он смотрит в обе стороны, опасаясь больше пиков, чем проезжающих машин, и идёт к зданию. Находит незапертую, но заклинившую дверь. Билли приходится повозиться, чтобы открыть ее, и это хорошо, потому что, как только дверь распахивается, он слышит звук, от которого резко оборачивается, и его сердце начинает биться чаще. Из-за угла появляются два пика и замирают на месте, увидев его. В голове Билли проносится истеричная мысль: как они меня видят, если у них нет глаз?, но через мгновение он уже двигается. Влетев за дверь, он захлопывает ее как раз вовремя, чтобы увидеть бросившихся к нему пиков. Они врезаются в дверь с такой силой, что он делает шаг назад, но тут же прижимается всем телом к грязному дереву, чтобы не дать двери открыться. Хорошо, что её было трудно открыть, — так ее легче удержать. В любой другой ситуации Билли бы сейчас запаниковал — в конце концов, его отделяет от монстров, которые хотят его сожрать, всего лишь хлипкая деревянная дверь, — но сейчас он сосредоточен только на том, чтобы не дать двери открыться. Он попаникует позже, если выживет. В конце концов дверь перестает трястись. В конце концов рычание и скулеж с той стороны стихают. В конце концов пики уходят (или, по крайней мере, перестают атаковать дверь). Надеясь, что эти твари не умеют пользоваться дверными ручками, Билли осторожно отходит от двери. Ничего не происходит, поэтому он разворачивается, поднимается по лестнице и врывается в одну из квартир на верхнем этаже. Он закрывает за собой дверь, на всякий случай придвигает к ней шаткий старый комод и выпивает еще немного не-воды. Потом он корчится от боли на полу, пережидая очередной приступ галлюцинаций.

*

На этот раз, очнувшись от очередного приступа бредовых кошмаров, сразу, как только смог встать на ноги, Билли подошел к грязному окну, выходящему на улицу, и попытался составить план на ближайшее будущее. Квартира, в которой он решил спрятаться, в неплохом месте. Она угловая, так что окна выходят в две стороны. Отсюда не видно ни одного пика, но это не значит, что их нет. И он знает, что ему нужно снова выйти на улицу. Пока он не найдет альтернативу получше, ему придется пить не-воду, даже если это причиняет боль, вызывает тошноту и дрожь, а после, кажется, у него ухудшается зрение и нарушается равновесие. Без воды ему точно конец. Проблема в том, что у него всего одна бутылка, и он знает только одно место, где ее можно наполнить. И это далеко отсюда. Долго такая система работать не будет: ему придется либо найти место поближе к ручью, либо найти что-то побольше, чтобы носить с собой не-воду и набирать ее впрок. Место, где Билли сейчас, — хорошее. Отсюда открывается хороший обзор, оно недалеко от леса, а между ним и улицей — две двери и лестничный пролет, что не может не радовать, учитывая то, что, как он знает, там снаружи. Здесь, похоже, не так много лиан, как в других местах, а за одним из окон есть удобная пожарная лестница (Билли пока не проверял, работает ли она, — решил, что в случае чего всегда сможет разбить окно), так что у него есть путь к отступлению, если пики каким-то образом научатся открывать двери. Он сомневается, что они смогут взобраться по пожарной лестнице. Значит, вариант номер два. Он роется в шкафах на кухне и, хотя не удивляется, когда не находит ничего съедобного, все же там есть кое-что полезное. В одном из шкафов стоит кастрюля с подходящей крышкой, которую он как следует обтирает, прежде чем вылить в нее бензин. И вот, пожалуйста, у него есть пустая канистра из-под бензина, в которой можно хранить воду. Если, конечно, сначала ее как следует промыть (с другой стороны, возможно, немного бензина сделает не-воду более приятной на вкус). Теперь ему нужно просто выйти и набрать воды. Но Билли совсем этого не хочется. Он все еще ранен. Все еще слаб. Он один, ему страшно, и единственное, что он может пить, — это то, от чего его наверняка стошнит. Он не ел уже… он и сам не знает, сколько времени. Билли даже не понимает, день сейчас или ночь. По часам около четырех. Но утро сейчас или вечер? Он понятия не имеет. Да это и не важно. Потому что ему нужно снова уходить. Однако на этот раз Билли оставляет рюкзак в квартире, твердо намереваясь вернуться. Прежде чем уйти, он отрезает от одеяла длинную полоску и обматывает ею ладони. Он сомневается, что там всё ещё остались осколки, но всё равно расстраивается, что не может промыть порезы перед тем, как забинтовать их. Но сейчас он ничего не может с этим поделать. Закончив, Билли прячет один из ржавых ножей из хозяйственного магазина в ботинок, кладет свой карманный нож в карман, чтобы в случае чего быстро его достать, берет в одну руку пустую канистру из-под бензина, в другую — топор и уходит.