Sick in Our Hearts

We fell in love very quick

Something about us just clicked

Maybe we're sick, sick in our hearts

You touch me and I fall apart

Tom Odell — Don’t Let Me Go

***

Их первое лето началось с поцелуя на рассвете — на том самом холме, который Симону прошлой осенью показал Маркус. Когда он признался в этом Вилле, приоткрыв завесу тайны — что их любимое место для закатных посиделок перед ночевкой связано с бывшим, — Симон не ожидал, что Вилле, наоборот, воодушевится и захочет проводить здесь еще больше времени. Это было похоже на ревность, но какую-то наивную и скорее озорную. Они долго смеялись, представляя, как однажды встретят здесь Маркуса — и ему придётся забыть о том, чтобы там когда-либо появляться. Помимо глупых мальчишеских шуток, Вилле и Симон предполагали, что это место идеально описывает их историю — историю, противоположную банальному: «мальчик и мальчик встретились, влюбились друг в друга и стали жить счастливо». «Мальчик и мальчик встретились, влюбились друг в друга, и пережили немало неприятностей и даже ударов судьбы, чтобы наконец-то быть вместе» — вот это было точно про них, пусть теперь все пережитое и хранилось где-то в глубинах подсознания, забыть, через что им пришлось пройти, ни Симон, ни Вилле бы не смогли. Хотя у этого была и другая сторона — они учились ценить каждый момент, каждое прикосновение, каждое объятие и поцелуй, словно они могли стать последними. С момента выпускного третьекурсников прошло всего три недели, но казалось, будто с тех пор пролетела целая жизнь. Слишком многое изменилось — хорошее и плохое, бесконечные разговоры с родителями и друзьями, попытки понять, что будет дальше и как вообще жить в новой роли. Ответа не было ни у кого. Симон постепенно восстанавливался после того, как почти потерял самого себя, а Вилле — после того, как, наоборот, наконец-то себя обрёл. Жизнь перевернулась вверх дном, и только сегодня, 21 июня, в день летнего солнцестояния, им впервые удалось по-настоящему выдохнуть и поговорить о планах на лето. Правда, в какой-то момент они так увлеклись друг другом, что даже не заметили, как быстро пролетело время. — Мне очень не хочется, но… — с усилием отстранившись от Вилле, Симон облизнул губы и вновь потянулся к нему. Он сидел у Вилле на бедрах, прижимая его к земле и склоняясь ближе. — Мама скоро будет собираться на работу, и поймет, что нас нет. Вилле попытался уловить смысл сказанного и даже пробормотал что-то в знак согласия, но при этом только углубил поцелуй. Они наслаждались теплом и легкой игривостью, позволяя себе быть нежными и настоящими. В какой-то момент руки Вилле скользнули под футболку Симона, и горячая ладонь коснулась прохладной кожи. Вилле захотелось залезть под его футболку с головой, но Симон вновь с неохотой повторил, что нужно идти. Через пару минут они уже шли по протоптанной лесной тропинке, держась за руки и надеясь, что дома удастся продолжить, пусть и с риском быть снова застигнутыми мамой или Сарой. Мама не раз пыталась быть «классическим» родителем и ввести правило: спать раздельно, но безуспешно. Год и без того был тяжёлым, поэтому они пришли к другой договорённости — «ничего друг от друга не скрывать». Правда, для подростков это оказалось задачей не из лёгких: нарушать запреты — почти ритуал взросления, каким бы глупым он ни казался. В отличие от Линды, Сара довольно быстро поняла, что Симон и Вилле временами «пропадают» из дома, однажды она даже увидела их из окна, но промолчала. Зато в этот раз, когда они — уверенные, что ведут себя совершенно бесшумно — приоткрыли дверь и крались к комнате, Линда уже стояла в дверном проеме и ждала их. — Черт, — вырвалось у Симона, а Вилле просто онемел. — Черт? Это все, что ты хочешь мне сказать, Симон? — мама была откровенно зла. — Где вы были? Симон почувствовал стыд, хотя толком не понимал, на что именно мама сердится — ведь они вернулись, с ними все в порядке. — Мы встречали рассвет, — вмешался Вилле. В его голове это звучало романтично — так, что Линда должна была растаять и порадоваться за них, но если бы ссора не началась, она могла бы закончиться только во сне. — Почему вы мне не сообщили? — Потому что… так никто не делает, — выпалил Симон, не подумав. И тут же пожалел о сказанном. Мама и без того была не в духе, а ее раздражение лишь усилилось от того, что ее слова восприняли несерьезно. — Я отвечаю за вас. И когда говорю «за вас» — имею в виду именно вас двоих. Не только потому, что, Вильгельм, ты стал частью нашей семьи, но и потому, что каждый день меня проверяет королевский двор, — Линда говорила сдержанно, но прямо. Она действительно волновалась. Этот год вымотал ее не меньше, чем их. — Простите… Симон бросил виноватый взгляд на Вилле и сжал его ладонь в своей — в знак поддержки. Напоминание о семье и о том, что от прошлого не уйти, все еще задевало его за живое. — Mama, por favor, para, — умоляюще произнес Симон, но Линда не собиралась сдаваться. — Нет, Симон. Особенно после тех жутких писем — я не хочу, чтобы вы гуляли по ночам где-то неизвестно где. Вилле бросил на Симона растерянный взгляд, словно спрашивая: какие письма? Почему они были жуткими? Есть что-то, о чем Симон ему не рассказывал? Или это было неважно? Но если так — почему тогда молчал? — В этом нет ничего серьезного, — поспешил успокоить их Симон, заметив реакцию Вилле. — А то, что мы решили встретить закат и не сказали тебе — не повод для драмы. — Не повод для драмы? Это тебе так кажется, — отрезала Линда. — На сегодня достаточно. Надеюсь, вы действительно насладились рассветом. Мне пора на работу. Вильгельм, я могу отвезти тебя до остановки или позвонить Малин. — Что это значит? — Симон вспыхнул. Он резко отпустил Вилле и сделал шаг к матери. — Это значит, что Вильгельму пора домой, — Линда понимала, что ее решение звучит резко. Но позволить собой манипулировать — особенно в пять утра, после бессонной ночи — она не могла. — За что ты нас наказываешь? — Симона бесило не только то, что Вилле должен уйти, но и то, что мама напомнила о письмах, которые он надеялся забыть. Теперь еще придется объяснять все Вилле. — Это не наказание. Я не запрещаю вам видеться, но не хочу, чтобы вы меня обманывали. Прощайтесь, — ее голос стал тверже. На деле все понимали: расставание будет всего лишь до вечера — у них был запланирован поход на мюзикл, так что ее слова вызвали у Вилле легкую улыбку, но Симон был явно не в настроении. Линда прошла мимо, оставив парням немного пространства. Почувствовав, как Вилле осторожно взял его за руку, Симон немного выдохнул. Драма была ни к чему. Одного легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы мурашки пробежали по телу. — Сладких снов… или доброго утра, — прошептал Вилле, едва коснувшись губами мочки уха. Он обожал делать это — такие касания были для него особым, интимным языком, и несмотря на желание продолжить то, что началось на холме, его согревала мысль: у них еще будет время. Сколько угодно. Он решил не спрашивать о письмах. Пока что. Он видел, как напряжен был Симон, а для разговоров еще будет момент — у них его теперь много. — Не хочу, чтобы ты уходил, — упрямо проговорил Симон, приподняв плечи. Он расстроился, но прикосновения Вилле снова смягчили его. — Останься. — Твоя мама разозлится еще сильнее. — Пусть, — буркнул Симон, прогоняя все прочие мысли. Он хотел только одного — чтобы Вилле остался. — Я не хочу, чтобы она перестала меня сюда пускать, — вряд ли это случилось бы, но сама мысль пугала. — Она не сможет, — отозвался Симон, подставив губы под поцелуй. Его руки обвились вокруг шеи Вилле, и он почти повис на нем. — Тебе легко говорить, — сопротивляться было почти невозможно. Вилле обнял его за талию, умоляя себя не приподнимать футболку, чтобы не ощутить на пальцах жар и едва заметный пот, но Симон ему в этом не помогал. — Мне? Легко? — Симон чуть не задохнулся от возмущения, но в то же время его рот расплылся в улыбке. — Не хочу засыпать один. — Я тоже. Но… — Вильгельм! — голос Линды развеял надежды об уединении хотя бы еще на пять минут. — Иди, — на выдохе, разомкнув губы, прошептал Симон, делая шаг назад и отпуская Вилле. — Я напишу, — Вилле чмокнул Симона в шею на прощание и поспешил к выходу, чтобы не разгневать Линду еще больше.

***

Упав на кровать, Симон прикрыл глаза, но знал, что вряд ли заснет. Его занимали не только мысли о Вилле, но и об упомянутых матерью письмах от… Симон даже не знал, как назвать тех, кто писал ему четырехстрочные проповеди, обвиняя в богохульстве и разврате. Это началось ещё весной, когда на него ополчилась половина Бьерстада вместе с интернет-троллями. Симон помнил день, когда пришло первое письмо с брошюрой и этими строками:

«МЫ ВСЕ СОЗДАНЫ, ЧТОБЫ СТАТЬ ЧАСТЬЮ ЗАМЫСЛА БОЖЬЕГО.

НЕ ЛОЖИСЬ С МУЖЧИНОЮ, КАК С ЖЕНЩИНОЮ: ЭТО МЕРЗОСТЬ. ЛЕВИТ 18:22».

Письма не прекратились и тогда, когда Вилле и его семья сообщили о том, что он готов отречься от престола. В тот момент недоброжелателей стало ещё больше, особенно в интернете. И хотя Симон восстановил аккаунт, он больше не постил — только иногда сторис для близких друзей, комментарии тоже были закрыты. С почтовыми письмами оказалось куда сложнее — большая часть сдалась очень быстро, но вот эти религиозные фанатики отступать не собирались. Симон очень не хотел, чтобы кто-то узнал об этом. Мама случайно нашла письма в тумбочке, когда искала важные документы, и тогда ему пришлось ей всё объяснять. Даже это оказалось неприятно, поэтому Симон не собирался делиться этим и с Вилле, который был занят всеми формальностями по передаче титула Августу. Этот процесс был тоже не быстрым и не самым приятным, так что Симон собирался рассказать позже. Если, конечно, письма не прекратятся… но они становились всё длиннее и чаще. Несколько недель Симон их даже не открывал, но потом, когда они с Вилле поссорились из-за мелочи, он решил открыть сразу несколько — словно внутри что-то требовало усилить боль, и после прочтения стало страшно. Страшно, что кто-то мог быть настолько зацикленным на Симоне и его отношениях с Вилле, а также на Боге и том факте, что Он никогда не прощает грешников. Симон долго думал над тем, каким образом религиозные фанатики сходят с ума и как быстро. Почему они выбирают тех, кто не может дать отпор, и пользуются этой вседозволенностью, проецируя собственные страхи на самых уязвимых — подростков? Несколько раз Симону хотелось ответить на указанный адрес или даже посетить его лично, но он боялся, что тот, кто пишет ему это, и тот, кто тогда разбил окно в их доме, — это один человек. Скорее всего, так было глупо предполагать, но Симон не исключал, что они всё ещё в опасности, пусть по сравнению с весной сейчас стало намного легче. В глубине души Симон надеялся, что скоро он перестанет получать эти письма, и тогда и делиться с Вилле будет уже нечем, или же они об этом просто посмеются. От мрачных мыслей Симона отвлек звук от сообщения — не прошло и десяти минут, как Вилле написал, что мама почти оттаяла и они точно смогут побыть вместе и после мюзикла, а ещё что он уже очень скучает и надеется, что это взаимно. Симон долго смотрел в экран телефона, улыбаясь и перечитывая написанное — иногда казалось, что так не может быть, что ему всё снится или они просто герои какой-то истории, которая или вот-вот закончится, или опять произойдёт что-то непредвиденное. Но в действительности — они создавали свою реальность сами, и это было самым лучшим вознаграждением под конец такого невыносимо прекрасного и в то же время ужасного учебного года. У них получилось справиться, а значит, ничего их больше не остановит. Симон перевернулся на живот и вытянул руки чуть вперед, чтобы было удобнее печатать. Он никогда не писал большие сообщения — отправлял по фразе и обязательно в конце ставил сердечко, именно эмодзи, а не гифки. В этот раз он собирался сделать то же самое, но не успел — на экране всплыло новое уведомление. Кажется, теперь почтовый преследователь знал и его электронный адрес, иначе как объяснить, что при открытии письма в нём заглавными буквами было написано:

«ИБО НАПИСАНО: В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЛЮДИ ОТВЕРНУТСЯ ОТ ПУТЕЙ ГОСПОДНИХ — МУЖЧИНЫ С МУЖЧИНАМИ, ЖЕНЩИНЫ С ЖЕНЩИНАМИ — И БУДЕТ ЭТО МЕРЗОСТЬ.

НО ЗНАМЕНИЯ УЖЕ ЯВЛЕНЫ, И КОНЕЦ ПРИБЛИЗИЛСЯ — ГОСПОДЬ НЕ ДРЕМЛЕТ!»

Симон тут же отложил телефон в сторону, не желая ни секунды тратить на психопата, который решил докопаться до него ещё и в сети. Возможно, это знак, что надо действительно обратиться в полицию, но вместо этого Симон вновь взял телефон в руки и удалил письмо, словно это бы помогло — внутри он уже подозревал, что человек или группа людей по ту сторону не перестанет. Действовать нужно было оперативно, но вместо этого Симон вдруг соскочил с кровати и кинулся к тумбочке, в которой хранил остальные письма. Он вытащил их все и охапкой вывалил на кровать, а затем достал телефон и сфотографировал. После чего он спрятал их в подкроватный ящик — уверенный, что туда мама уже точно не полезет, — и затем впопыхах зашёл в приложение почты и восстановил из удаленных полученное письмо, чтобы на него ответить.

«Хватит. Не надо мне больше писать.

Еще одно письмо — и всё это окажется в руках полиции.

Ещё одна строчка здесь — и тебя вычислят по IP.

Оставьте меня и моих близких в покое».

К сообщению Симон прикрепил только что сделанную фотографию и, отправив, откинул телефон в сторону. Да, возможно, он погорячился, но с него хватит. Ни он, ни Вилле не заслуживают преследования, как, впрочем, и неуважения к себе за то, кто они. Против гомофобии существует единственно проверенное лекарство: образование. Симон не считал себя тем, кто должен объяснять такие вещи незнакомцам, но, видимо, придётся научиться защищать себя со всех сторон, и это было только началом. Не притрагиваясь к телефону, Симон вновь лег на кровать, и спустя пару минут его глаза начали слипаться. Напряжение и злость уходили, и его тело расслабилось — возможно, ему действительно нужно было выпустить пар и сделать хотя бы что-то по отношению к ситуации. Бессонная ночь дала о себе знать, и Симон перевернулся на бок и заснул — пусть и не в объятиях Вилле, но с мыслями о нём.

***

Меньше всего Вилле ожидал, что Линда и Малин начнут так хорошо общаться: при встрече они обнялись и даже обменялись новостями. Возможно, это было не в первый раз, и Вилле просто не замечал, будучи зацикленным исключительно на Симоне. Теплые отношения между дорогими ему людьми грели сердце, хотя Вилле и понимал, что, скорее всего, с Малин в ближайшее время придется проститься. Он считал, что больше не нуждается в охраннице, но родители думали иначе, аргументируя это тем, что сейчас Вилле особенно уязвим. — По протоколу мне нужно сообщить о твоем «побеге», — немного смущенно, но при этом строго проговорила Малин, когда они сели в машину. Вилле с трудом сдержался, чтобы не высказать свое мнение, и лишь напряженно выдохнул, мысленно считая до пяти, чтобы отпустить ситуацию. Ему казалось, что его жизнь должна измениться по щелчку пальцев, и то, что в реальности все было иначе, раздражало его. — Прости. — Угу, — буркнул Вилле, и Малин улыбнулась, заводя мотор. — Все из-за того, что на прошлой неделе был зафиксирован скачок риска провокаций… — Мне никто не угрожает. — Если за тобой не бежит человек с ножом, это не значит, что его нет впереди. — Это значит, что вы его поймаете? — Вилле упрямо уткнулся в телефон, открыв чат с Симоном. Малин поняла, что он ее больше не слушает. До резиденции они ехали молча. События последних недель повлияли на Вилле не только в положительную, но и в отрицательную сторону: он стал более открытым в проявлении эмоций, но одновременно — менее терпеливым ко всему, что исходило от королевского двора. Почувствовав немного «свободы», остановиться было невозможно, а каждое ограничение воспринималось как попытка вновь заточить его в роли кронпринца. Тем не менее, при поддержке Симона Вилле удавалось напоминать себе, что как прежде уже не будет, и в такие моменты тревога отступала. На этот раз ему стало легче только на подъезде к дому, и перед тем как уйти к себе, Вилле подошел к Малин и обнял ее — не только прося прощения, но и выражая благодарность за то, что она по-прежнему о нем заботится. Малин ждала этого всю дорогу и всегда позволяла Вилле справляться с эмоциями в своем темпе. У нее это точно получалось лучше, чем у его родителей. А еще она знала, что сегодня запланирована поездка в театр, и ссориться с ней Вилле было крайне невыгодно. Было всего лишь семь утра, и бессонная ночь уже мешала Вилле сосредоточиться на телефоне. Отправив Симону последнее сообщение о том, что ждет вечера, он начал медленно засыпать. Через полчаса Вилле наконец сдался и провалился в сон.

***

Симон с трудом открыл глаза — рука затекла так сильно, что покалывание стало неприятным. Он проспал почти пять часов и не услышал ни одного уведомления. Посмотрев на часы, Симон понял, что зря не поставил будильник: до подработки оставался всего час. Вернуться домой после смены он уже не успевал — вечером их ждал долгожданный мюзикл. Мысль о выходе в свет все еще вызывала у него легкое беспокойство. Оторваться от прошлого и не связывать себя с ним было по-прежнему непросто. Предстояло еще многому научиться, но Симон верил — все, что нужно, это немного времени. Он часто повторял это Вилле, особенно когда замечал, как тот едва справляется. Поддерживать и себя, и его бывало нелегко, но порой внутри рождалась сила, способная убаюкать все тревоги. С этими мыслями Симон вышел из дома, по пути написав Вилле, что чуть не проспал, но с нетерпением ждет встречи. Кафе, где он подрабатывал, находилось недалеко от районной протестантской церкви. Сначала Симон не придавал этому значения — лишь изредка сталкивался со служителями и прихожанами, но в этом году визитов стало больше. Возможно, в округе разлетелась новость, что у них действительно вкусные пироги, или же это просто совпадение, ничего большего. Это было его второе лето на том же месте: Марко, владелец, не ожидал, что Симон вернется. Многим казалось, что его жизнь круто изменилась. В каком-то смысле — да, но по сути — нет: подработка по-прежнему была необходима, а отношения с Вилле ничего не отменяли. Объяснять это окружающим не имело смысла. — Выглядишь помято, — усмехнулась Ева, его коллега на кухне. Они не были близкими друзьями, но у Симона складывалось ощущение, что она относится к нему тепло — не из-за популярности, а потому что ее муж тоже был из Латинской Америки. Иногда Ева пыталась практиковать с ним испанский, сильно переживая из-за ошибок. Симон каждый раз уверял ее, что ничего страшного в этом нет, а еще, что он рад помочь. — Не спал всю ночь, — наконец ответил он, и Ева рассмеялась. — Оооо! — Это не то, что ты подумала. — А что, по-твоему, я подумала? — Ева никогда не упускала случая поддразнить. Теперь они смеялись уже вдвоем, и Марко был вынужден сделать им замечание, хотя, как часто бывало, сам вскоре втянулся в разговор. Он постоянно с кем-то болтал: с персоналом или посетителями, не делая особой разницы. — Кто-то сегодня не в духе, — подмигнула Ева, и Симон с благодарностью ей улыбнулся. Она невзначай помогла ему отвлечься от мыслей о письмах. Еще немного — и все это останется в прошлом. Симон был решительно настроен: если письма не прекратятся, он обратится в полицию. И, конечно, расскажет обо всем Вилле.

***

Вилле спал дольше обычного, но его разбудил Ян-Улоф — без церемоний вошел в спальню, раздвинул шторы и пафосно объявил о визите Королевы. С ним он по-прежнему говорил в повелительном тоне — словно продолжал воспитывать Кронпринца. Двору было непросто переключиться с Вильгельма на Августа. И хотя поначалу смену приняли с облегчением, с титулами путались до сих пор. Возможно, Вилле и не был худшим Кронпринцем, но ему хотелось оставаться именно таким — в глазах этих людей. Он не знал, зачем мама хочет с ним поговорить, но догадывался: речь пойдет об учебе. Если Хиллерска не откроется к сентябрю, придется искать другую школу — а об этом думать не хотелось. Это было первое лето без навязанных правил, и свобода по-прежнему слегка кружила голову, даже если Вилле понимал — она скорее мнимая. Главное — это было первое лето с Симоном. Без драм, без расставаний. Медленное, собранное по крупицам — оттого особенно ценное. Он ни за что бы не променял его на бессмысленные разговоры. Но как оказалось, мама приехала не ради разговора, а чтобы отвезти его на встречу с юристом. Пока он одевался, пытался понять, в чем срочность. Когда они вошли в приемную, стало ясно: даже Королева не ожидала оказаться здесь сегодня. Вопрос был острым и все еще болезненным. Вилле заметил тревогу в ее взгляде и напрягся. Он успел отправить Симону сообщение, что может задержаться, а когда юрист объяснил причину встречи, стало ясно — успеть он сможет разве что к началу мюзикла. Парламент решил приостановить процесс отречения. Спустя месяц его члены пришли к выводу, что решение было поспешным. Вилле растерялся. Он посмотрел на мать — та, не поднимая глаз, молча слушала, и только ощутив его взгляд, сказала: — Я ждала, что так будет. Эта фраза обожгла — будто она говорила: «Я была права, а ты ошибся». Хотелось встать и уйти, но он лишь закусил заусенец на пальце — по старой вернувшейся привычке. — Вильгельм… — Это не обсуждается, — резко ответил он. Кристина вздрогнула. Юрист наблюдал, готовый вмешаться, но пока не решался. — Я не говорю, что стоит слушать парламент… — Но? — перебил он. За этим всегда следовало «однако». Он чувствовал себя одиноким и беззащитным. Хотелось написать Симону, но он знал — если сейчас уйдет, решения снова примут за него. — Их опасения не безосновательны, — Кристина наконец подняла глаза. — Они считают, что на тебя оказывают давление. Вилле усмехнулся. Давление раньше шло от парламента и двора. Теперь, когда он сделал первый собственный выбор, его тут же поставили под сомнение. И никто, конечно, не назовет имя того, кого подозревают. Конечно. — Думаю, на сегодня достаточно, — вмешался юрист. — Но я настоятельно рекомендую ознакомиться с их претензиями. Чем раньше мы подготовим позицию, тем лучше. — Согласна, — кивнула Королева и взяла папку с документами. Вилле смотрел на них напряженно, с раздражением. Сердце бешено колотилось, в голове вспыхивали образы — как он заявляет, что остается Кронпринцем. В груди все сжалось. Он медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Понимая, что точно не успеет встретить Симона, он написал, что приедет к началу спектакля, и отключил телефон.

***

Всю смену Симон занимался заготовками — даже не заглядывал в телефон. Он был уверен, что Вилле встретит его, и они поедут в центр. Возможно, перекусят, заглянут в книжный или просто посидят в парке. Подобные мелочи сближали их еще больше. Никакого страха перед школой, никаких запретов — их мир пусть и был маленьким, но теперь открытым. Иногда нужно было лишь напомнить об этом друг другу, чем они с таким удовольствием и занимались почти каждый день. Даже сейчас Симон мог признаться в том, что успел соскучиться по Вилле, хотя они не виделись всего полдня. Это было безумием. Его любимым безумием. Симон не успел прочесть сообщение Вилле, и выйдя на улицу, почувствовал, что что-то не так, но не торопился доставать телефон. Хотелось просто вдохнуть воздух после работы. Он стоял, мечтательно глядя в небо, чуть теребя волосы и закручивая рукава толстовки. Лето только начиналось. Было еще прохладно, но Симон верил — это будут лучшие месяцы в его жизни, которые он никогда не забудет. Кто-то окликнул его. Он обернулся — это были всего лишь знакомые посетители, которые улыбались ему. Позади них шел еще кто-то, но Симон опустил взгляд, чтобы наконец-то достать из карманов телефон. В этот момент его кто-то похлопал по плечу, и затем случилось нечто ужасное. Что-то тяжелое и жесткое — будто деревянная рукоятка или край металлической трубы — со всей силой ударило его сбоку по голове, чуть выше уха. Боль пришла мгновенно — резкая, глухая, обволакивающая. Она была не вспышкой, а именно ударной волной: от виска по всей голове, будто что-то внутри сдвинулось. В ушах зазвенело. В глазах помутнело. Пространство на секунду утратило форму — будто все вокруг слегка накренилось. Симон пошатнулся, но не упал, обернулся — пытаясь понять, что происходит. Телефон выскользнул из рук и разбился. Он потянулся, чтобы поднять его, но тут же последовал второй удар — с другой стороны головы. Тогда Симон упал на колени, уперся локтями в землю — ладони обожгло, выступила кровь. Сознание плыло, тело слабело. Хотелось закричать, но он не мог вымолвить ни слова. Голова раскалывалась, губы были в крови. Симон попытался повернуться, хотел увидеть лицо напавшего, но сфокусироваться никак не получалось. Руки подкосились. Он упал боком, щекой к холодному асфальту. Где-то рядом валялся разбитый телефон. Последнее, что Симон услышал — будто издалека — короткий смешок. И тишину после него. Сознание оборвалось. Тьма была полной и беззвучной.

***

Вилле с трудом различал шум и голоса вокруг — его мир замедлился. Сидя на скамейке у больницы, он смотрел по сторонам, но не видел ничего. Вдруг к нему подошел кто-то, но Вилле не мог разобрать, что тот говорит. В глазах мелькали вспышки, в ушах звенели сирены скорой, смешиваясь с криками медсестры: — Дальше могут пройти только родственники! Вилле не стал спорить, но и не понимал, почему его не пускают в зону ожидания реанимации вместе с Линдой и Сарой. Почему такие строгие правила?.. Почему вообще все происходит именно так? Почему они с Симоном не в театре, как планировали? Кто решил, что напасть на беззащитного — это нормально? Почему Симон? Почему?.. Почему? От долгого напряжения Вилле не заметил, как у него онемели пальцы. Он так сильно сжал кулаки, что костяшки побелели. Хотелось ударить кулаком в стену — от злости, от бессилия, от отчаяния. В груди сжималась тревога, перетекая в панику. Еще чуть-чуть — и случится приступ, но Вилле изо всех сил старался удержаться: вдыхал, выдыхал, снова вдыхал. Нельзя, чтобы и ему понадобилась помощь, хотя переживать это в одиночку было невыносимо. — Вильгельм? — донесся до него знакомый женский голос. Вилле решил, что это просто ему послышалось. Он еще сильнее вжался в спинку скамейки. И только когда почувствовал легкое прикосновение к плечу, все еще не реагируя, вновь услышал: — Вильгельм? Он поднял затуманенный взгляд — перед ним стояла Малин. Она молча присела рядом, обняла его за плечи. Слова показались ей излишними. Малин тоже было страшно, но она не показывала этого. Ей уже все сообщили — и ее источники, и королевская семья. И по правде говоря, сейчас она была единственным человеком, чье присутствие Вилле мог вынести — насколько вообще это было возможно. — Ты знаешь, что случилось? — спросил он отстраненно, но с надеждой в голосе. — Отчасти, — соврала Малин. Она знала слишком много, но не была уверена, что Вилле должен знать все. — После того, как ты меня отвезла, я прождал полчаса у театра… потом позвонила Сара… — он запнулся, вспоминая, как перебирал в голове худшие варианты и как оказался прав. — Сказала, что на Симона напали, ударили. Он без сознания. Его срочно везут в больницу. Много крови. Что… Малин продолжала обнимать Вилле, кивала. Все это она уже знала — даже то, что Симон до сих пор не пришел в себя. И, возможно, уже не придет — повреждения были слишком серьезными. — Меня не пустили к нему, — прошептал Вилле, снова опуская взгляд. — Мне очень жаль… — Я не знаю, как он. Когда очнется. И… очнется ли вообще… Малин хотела сказать, что все будет хорошо, но не могла — даже себе не верила. А ложные надежды сейчас были особенно опасны. — Думаю, нам стоит позаботиться и о тебе. Скоро похолодает, нужно ехать домой. — Нет! — Вилле резко вскочил. — Сегодня тебя уже точно не пустят, — Малин говорила почти шепотом, но люди уже стали оборачиваться. Удивительно, что журналистов еще не было — за это стоило поблагодарить Фариму, которая задержала публикацию новости до утра. — Я буду ждать здесь. — Это небезопасно. — Мне плевать! — В таких условиях о безопасности нельзя забывать. И тут в голове у Вилле что-то щелкнуло, он понял. — Ты не просто пришла меня поддержать. Тебя прислала моя мать. Она боится, что ее сына, которого могут заставить взойти на трон, покалечат, и тогда в запасе останется только Август? — он нервно рассмеялся, но тут же снова сжал грудь от боли. — Боится, что сыновья закончатся? Малин слушала спокойно, она была готова к такой реакции. Вилле был отчасти прав — но дело было не только в троне. Все переживали именно за него — за человека, не за титул. — Я волнуюсь за тебя. И твоя семья тоже. Как и за Симона. Но оставаться здесь — не выход. Поехали домой. А утром я отвезу тебя обратно. — Может быть, уже будет поздно… — прошептал Вилле. Он представлял самые страшные сценарии, потому что надежда отступала. Казалось, спорить дальше бессмысленно, но Малин не сдавалась — как и всегда. Она достала телефон и начала искать отель поблизости — нужно было остаться рядом, но и не на улице. — В двух домах отсюда есть гостевой дом, там можно переночевать, а утром сразу поедем… к Симону, — произнести его имя ей тоже было тяжело. Она была слишком привязана к семье Эриксонов. Совмещать работу и личные чувства становилось почти невозможно. Вилле недоверчиво посмотрел на нее — заплаканное лицо, дрожащие губы. Он был уверен, что не сможет уйти, но мысль, что можно быть рядом и переждать ночь в тепле, чуть ослабила тревогу. Может, тогда станет чуть легче. Он не хотел причинять себе вреда, но если бы от этого зависело состояние Симона — он бы сделал что угодно. — Точно? — переспросил он, и Малин протянула руку, приглашая его идти. Это была маленькая победа, и Малин знала: самое трудное еще впереди.

***

Темнота вокруг Симона не рассеивалась до того самого момента, пока где-то вдалеке не послышалось едва уловимое: «Кажется, он приходит в себя». За этим последовало мерцание света. Симон хотел спросить, кто этот «он» и почему сам он никого не видит — непонятно было и его местонахождение. Ответить на все возникающие в голове вопросы он не мог, но ощущения напоминали пробуждение после наркоза. Когда-то в детстве Симон сломал руку — странно было вспоминать это сейчас. Перелом оказался сложным, потребовалась операция, тогда он тоже выплывал из темноты. Правда, сейчас ощущения были болезненнее: голова раскалывалась, дышать было тяжело, а все тело казалось сломанным и сросшимся заново. Он моргнул несколько раз и попытался заговорить, но голос его не слушался. Перед глазами расплывались силуэты нескольких человек. Спустя мгновение он узнал родителей, Сару и еще кого-то… Симон вгляделся в белый халат и понял, что это врач, но за ним тоже стоял кто-то — лицо оставалось неясным. Этот человек казался знакомым, но попытка сосредоточиться усилила боль в голове. — Симон, mi chico, это мы, твоя семья, все хорошо, — первой заговорила Линда, сжимая его ладони в своих. По ее щекам все еще текли слезы, хотя она обещала себе не плакать. За последние сутки она пережила настоящий кошмар — тот, который страшен каждой матери, и ей тоже нужна была поддержка. — Привет, — тихо ответил Симон, пытаясь приподняться, но тут же пожалел об этом, тело не слушалось. — Осторожно, не торопись, — послышался голос отца. Симон отстраненно перевел взгляд на него, затем — на Сару. Вид стал яснее. Он уже мог различить лицо врача, который внимательно осматривал его и задавал вопросы. Но Симона все больше привлекал человек, стоявший за Сарой. То ли так падал свет, то ли в его облике что-то изменилось — он не мог понять, кто это. — Что случилось? — спросил Симон, когда врач замолчал. Никто не спешил отвечать. — Думаю, разговор об этом стоит отложить, — осторожно предложил врач, но Симон посмотрел на него с недоверием. — Тебе нужно отдохнуть. — Я ничего не помню, — Симон хотел понять, что привело его в больницу. Боль в голове и теле говорила о серьезных причинах. Любая подсказка могла бы прояснить ситуацию — он в это верил. — Это нормально. — Нормально? — Тяжелая черепно-мозговая травма, стресс. Возможны провалы в памяти, но… Слова врача его не успокоили. Сопротивляться он не мог — тело было обессилено. Все внутри подсказывало, что что-то не так, но он был вынужден смириться — под пристальными взглядами окружающих Симон чувствовал себя еще более уязвимым. — Может быть, все же стоит рассказать? Это может помочь, — вдруг заговорил тот самый человек, которого Симон по-прежнему не мог разглядеть. Все обернулись к нему — к Вилле. — Я уверен, Симон хотел бы знать правду. Никто не возразил, но и не поддержал. Врач нахмурился, собираясь вмешаться, но Симон опередил его: — Какую правду? — Почему ты оказался здесь, — Вилле хотел подойти ближе, но колебался. Последние сутки стали для него настоящим испытанием — как и для всех в этой палате. Но он все-таки преодолел тревогу и сделал шаг вперёд. Теперь Симон видел его отчетливо. — Если врач не хочет говорить, расскажи ты, — при этих словах все напряглись, а врач заметно растерялся. Тем более после того, как Симон добавил: — И кто ты? Симон думал, что просто не узнал лицо Вилле, но, даже разглядев его вблизи, не понимал, откуда знает этого человека. Голос и черты были знакомыми, но что он делал среди его семьи — оставалось загадкой. Кто ты? Вилле оглянулся, надеясь, что вопрос был не к нему, но все смотрели именно на него. И он сам не знал, как ответить. Кто я? — Здесь вся моя семья… Почему здесь ты? — Симон говорил неуверенно, но, похоже, наконец вспомнил что-то важное. Он видел этого парня в новостях. — Подождите… Что принц Швеции делает в моей палате? Теперь все взгляды обратились на него, но никто не знал, как на это реагировать. Вилле молча смотрел вперед, чувствуя, как к лицу приливает жар, ладони леденеют, а потолок будто давит сверху. Он боялся встретиться с Симоном взглядом — боялся увидеть в его глазах пустоту и равнодушие. Все происходящее напоминало продолжение кошмара. — Мы не исключаем частичную потерю памяти, — начал объяснять врач. — Это может быть следствием травмы. Симон слушал его внимательно, в отличие от остальных. — Какая травма? Когда? Я не уверен, что что-то забыл. Помню свою семью. И также знаю, что передо мной стоит принц Вильгельм. Хочу только понять, почему. Он говорил быстрее — обезболивающее начинало действовать, и боль чуть отступила, хотя тело все еще ломило. — Симон, ты правда не помнишь, почему Вилле здесь? — осторожно спросила Сара. Родители лишь молча переглянулись. — Вилле? — Симон взглянул на него. — Почему Вилле? Повисло молчание. Они смотрели друг другу в глаза — как будто делали это тысячу раз, но Симон ничего не помнил. Вилле вздрогнул, не выдержав этого взгляда. Почему Вилле? — Думаю, нам всем нужно отдохнуть, — подвёл итог врач. — Мы проведем несколько тестов. Пройдемте со мной. Он кивнул Линде и Микке — нужно было поговорить отдельно. Сара тоже последовала за ними, оставив Симона и Вилле наедине. Прошедшие сутки были ужасны — никто не знал, выживет ли Симон, а если выживет, то каким он станет. Они готовились к худшему, но надеялись на лучшее. Если он что-то и забыл — это поправимо. Главное, что он очнулся. Симон провожал их взглядом, надеясь, что теперь наконец получит ответы, но первым заговорил сам Вилле: — Ты правда меня не помнишь? Симон осторожно кивнул, но не сразу — все-таки он частично знал его, но за этим явно скрывалась какая-то история. — Вообще ничего? — Вилле медленно приближался к Симону. Его пальцы невольно скользнули по спинке кровати, ладонь опустилась на покрывало. — О чём ты? — недоуменно спросил Симон и будто немного отстранился. — Школа, Хиллерска, этот год… Боже, этот год… — попытаться стоило, но по выражению лица Симона Вилле понял: его слова звучат в пустоту. — Я собирался поступать в Хиллерска, но результаты еще не пришли. Наверное, занятия уже начались? — Симон… — Вилле слушал его с щемящей болью, сжимая край покрывала. Все это казалось либо дурной шуткой, либо странным сбоем — просто такой день. Может, Симону нужно немного времени, и завтра он все вспомнит. Или послезавтра? — Подожди. Мне никто толком не объяснил, что случилось. Я точно знаю: сейчас конец лета, вот-вот начнется учеба, — Симон говорил с такой уверенностью, что молчание Вилле начало его раздражать. — Так? — На тебя напали возле кафе, где ты начал работать летом. Ударили по голове — битой или чем-то похожим. Сутки никто не знал, выживешь ли ты. Но ты выжил… — На последних словах Вилле поднял взгляд, полный слез, и невольно коснулся ладони Симона своей. — Сегодня 22 июня. — Что? — Симон резко отдернул руку — то ли от неожиданной близости, то ли от услышанного. У него вновь начала болеть голова. — Это невозможно. Я точно помню, как уволился. Не понимаю, зачем врать, как и то, почему ты здесь. Его реакция на прикосновение заставила Вилле отступить. Он ругал себя за порыв, но в глубине души надеялся, что так Симон вспомнит. Однако их едва ощутимая близость ничего не изменила, и сдерживать панику становилось все труднее. — Почему на меня напали? — Симон, заметив, как Вилле опустил глаза, попытался хотя бы выяснить причину своего пребывания в больнице. — Видимо, из-за меня. Симон удивился еще больше. — Что ты имеешь в виду? Но Вилле испугался, что его слова вызовут у Симона новый приступ, и осторожно отошел от кровати. Возможно, он сам почувствовал головокружение — от мыслей, которые будто запустили обратный отсчёт. Симон его не помнит. Не помнит этот год. Не помнит, через что они прошли. Не помнит даже, что случилось. И не факт, что вспомнит. Вилле охватила злость. Он решил больше ничего не спрашивать — и тем более не рассказывать о них. В этой ситуации это казалось неловким, словно он навязывается, а Симон знает его только как принца. Черт. Как принца. Подступила тошнота. Перед глазами мелькали темные пятна — ещё одна мысль, еще один взгляд на ничего не понимающего Симона — и самому Вилле понадобилась бы помощь. — С тобой все в порядке? Ты побледнел. Эй? — Симон пытался дотянуться до Вилле, но внезапно вздрогнул, схватившись за голову. Вилле тут же подбежал, забыв о слабости. — Симон? Ты меня слышишь? — он не рассчитал скорость и почти врезался в кровать, упав на колени. — Да… и нет, — Симон выглядел вялым. Боли почти не было, но внутри — пустота. Он не понимал, что с ним. Может, стоило остаться в бессознательном состоянии, чтобы организм восстановился? Вместо этого он пытался понять, что происходит — в тот самый момент, когда принц Швеции стоял перед ним на коленях. — Я позову врача. — Нет, подожди, мне уже лучше, — сам не зная почему, Симон не хотел, чтобы кто-то заходил. Казалось, разгадка где-то рядом. — Сомневаюсь, — Вилле машинально убрал выбившиеся кудри с его лба и из-под бинта, а через секунду осознал, что сделал. — Прости. Симон не шелохнулся. Он хотел напрямую спросить о сути их отношений, но все это казалось безумным, даже с потерей памяти — разве можно настолько все забыть? — Тебе нужно отдохнуть, — Вилле смутился еще сильнее и уже собирался подняться, когда Симон остановил его, коснувшись ладонью. Подняв глаза, Вилле встретил взгляд, пробирающий до самого сердца. Все еще невероятно красивый. Пусть слабый, пусть больной — но самый любимый. — Ты один из тех, кто с самого начала хотел, чтобы я все узнал, — Симон слегка сжал его ладонь, чувствуя едва уловимое, но знакомое тепло. — Так расскажи и это. Я не понимаю, почему ты здесь, и может, эта информация мне пока не нужна. Но почему на меня напали? Вилле замялся. Ему не хотелось говорить все, но что-то — было нужно, на его месте он бы тоже хотел знать. — Кажется, это был религиозный фанатик. Твоя мама нашла письма от него. Ты говорил о них еще вчера, — он замолчал, заметив, как лицо Симона исказилось. — Если ты не помнишь целый год, то и этого, скорее всего, тоже. Но письма были очень агрессивными. Вилле стало не по себе — так же, как тогда, когда Линда показала эти письма. Все сложилось. Хуже было только то, что если бы Вилле не был занят с юристом, возможно, этого всего бы не произошло. Он мог предотвратить, мог защитить, но опять занимался тем, что ненавидел больше всего. Злость никуда не исчезала. — Почему меня преследовал псих, помешанный на религии? — вопрос был логичным, и Вилле почти сдался. Будь что будет. — Потому что он считал, что то, кого ты любишь — грех. Или нет. Симон все еще держал его за руку — по привычке, и отпустил только спустя пару секунд. Казалось, что ему недоговаривают. — Потому что мне нравятся парни? Но почему сейчас? Я этого никогда не скрывал… — На то были причины. Каждый новый вопрос становился все труднее, а ответы — опаснее. Врачи с самого начала просили быть осторожными, но никто не ожидал, что Симон забудет Вилле. — Не говори, что за этот год я стал еще и знаменитым, — Симон наивно засмеялся, почти по-детски, и у Вилле сжалось сердце. Он решительно поднялся с колен и отряхнулся. — Я позову Сару и твоих родителей. А сейчас… мне пора. — Подожди! — Симон беспомощно окликнул его, но было поздно. Он хотел задать еще вопросы, чувствовал: правда уже близко. Ему казалось, что все это ошибка: на самом деле произошла авария, несчастный случай, потому что иначе — опасность могла подстерегать его снова. Пока Симон думал о том, что делать дальше, в палату вошла Сара, но без родителей. Осторожно ступая, она пододвинула к больничной кровати кресло, и села рядом, при этом ничего не говоря, а только внимательно рассматривая брата, будто проверяла, что с ним — хотя бы относительно — все хорошо. — То, что на меня напал религиозный фанатик — правда? — спросил Симон, и Сара вздрогнула и обернулась. — Принц Вильгельм рассказал мне, — Симон наблюдал за ее реакцией. Сестра лишь молча кивнула. — Почему он вообще здесь? — Он не сказал? — Я был слишком настойчив с вопросами, — пожал плечами Симон, немного сожалея, что все его попытки были слишком резкими. — Наверное, потому что сильно расстроился, — Сара по-прежнему избегала его взгляда, теребя рукава. — Что ты имеешь в виду? — Симон… Он твой парень. И он больше не принц. Поэтому вы вместе. В этот момент в палате раздался тревожный писк приборов — Симон снова схватился за голову. На этот раз боль не проходила — напротив, она нарастала с пугающей скоростью, будто в геометрической прогрессии, выжигая остатки сил. Последнее, о чем Симон успел подумать, было: Он мой парень. И он больше не принц, поэтому мы вместе.