Sick in Our Hearts

Где-то вдалеке начинался новый день. Тусклые лучи света проникали в палату, но Симону казалось, будто его все еще окутывает тьма. После того как ему стало плохо и он на несколько часов потерял сознание, каждое движение — даже незначительное — приносило боль. Он старался не думать о плохом. С каждым днем ему вроде бы становилось легче, но мысль о том, что он забыл целый год своей жизни, не давала покоя. Почему-то он чувствовал: этот год был насыщенным — иначе бы семья вела себя по-другому. Объяснения Сары сбивали с толку. Он не был уверен, хочет ли знать все. В одном сомнений не было: между ним и принцем Швеции произошло что-то, что изменило их жизни. Симон хотел бы задать Вилле тысячу вопросов, но тот больше не появлялся в больнице. Возможно, Вилле не хотел его шокировать. Но разве правда не всплыла бы все равно? Даже если бы Сара промолчала, Симон узнал бы от кого-то другого — пусть ему это и показалось бы нелепой шуткой. Он бы скорее поверил, что встречается с кем-то из старшей школы. Но принц Швеции? Слишком нереально. Противоречит и логике, и принципам. Хотя Сара упомянула вскользь: Вильгельм больше не принц, и с этим тоже нужно было разобраться. Симон мечтал взять телефон и хотя бы загуглить что-то, но родители по рекомендации врача не давали ему никаких гаджетов — хотя ему еще предстояло узнать, что в тот вечер нападающий разбил его телефон вдребезги. Воспоминаний почти не осталось. Тем не менее Симон надеялся, что его скоро выпишут — что все станет хоть немного легче и понятнее. К нему должны были прийти Аюб и Рош, но после разговора с Вилле родители попросили их отложить визит. Изоляция становилась невыносимой — как будто его держали в кошмаре, не позволяя проснуться и вернуть память. Сара осторожно пыталась напомнить ему, что произошло за этот год. Рассказывала понемногу, нащупывая границы, стараясь не выдать, что их отношения пережили кризис и предательство. Сдерживаться было труднее, чем просто признаться. Ей казалось, будто она вновь вернулась на полгода назад — в ту зиму, когда начала встречаться с Августом и скрывала, что знает, кто выложил то самое видео. Это было худшее, что она когда-либо делала, и сейчас… будто бы повторяла свои ошибки. Линда навещала Симона каждый день после работы, стараясь создать хотя бы иллюзию дома — особенно когда приносила его любимые блюда, хотя этого было мало. Микке заходил реже — больше других он был напуган состоянием сына и, казалось, вот-вот сбежит, но глубоко внутри чувствовал, что сейчас — его шанс наладить отношения, стать частью семьи. Вилле так и не решился зайти к Симону, хотя он доходил почти до самой двери, встречался с Линдой и Сарой, но каждый раз замирал в нескольких шагах, словно парализованный. Он все еще жил в гостевом доме, куда его поселила Малин, и не собирался уезжать. Он был рядом — насколько мог, но Симон об этом не знал. И, может быть, ему это было и не нужно? Вилле почти не спал. Мысли о том, что Симон его не помнит, смешивались с тревогой за будущее — и он сам уже не понимал, что страшнее. Если единственное, что изменится, — это то, что Симон его не вспомнит, но при этом будет жив и здоров, значит, так тому и быть. Хотя даже сама мысль об этом пугала до дрожи — несколько дней назад казалось, что у них наконец-то все хорошо. Что можно свободно выдохнуть и насладиться летом, которое они заслужили. Почему? Почему снова все рушится? В кармане джинс завибрировал телефон, и Вилле не торопился ответить, зная, что это мама. Кристина переживала сразу по нескольким поводам и даже подумывала поехать в больницу, но Ян-Улоф ее отговорил, газеты и так пестрели сплетнями и домыслами. Вилле несколько раз прятался от репортеров, поджидавших его у выхода. Однако никто из них пока не знал, что Симон потерял память. Мысль о том, что он выйдет в мир совершенно неподготовленным, терзала Вилле. Они ведь не ради этого все пережили, чтобы все началось сначала? — Может, ты уже зайдешь? — вдруг услышал он голос Сары. Она только что вышла в коридор, неся два стаканчика с вишневым соком. — Да… — Вилле замялся, как и каждый раз, когда собирался войти. — Сейчас. — Он ждет тебя. — Ждет? — в его голосе проскользнула надежда, но Сара имела в виду другое: Симона терзали вопросы, потому что Вилле тогда так и не вернулся. Сара пыталась подтолкнуть его к разговору, хотя сама боялась навредить Симону — но молчание длилось уже слишком долго. — Он растерян. И я тоже… потому что… — начала она, но договорить не успела — из палаты вышел врач: — Решили вернуться? Он приоткрыл дверь, будто специально. Симон вытянул шею, чтобы увидеть, с кем тот говорит, и увидев Вилле, вжался в подушку — но взгляд его чуть оживился. Голова уже почти не кружилась, он чувствовал себя увереннее. — Да, — машинально ответил Вилле. Только встретившись взглядом с Симоном, он понял: теперь он не может не зайти. Сара протянула ему стаканы и мягко подтолкнула вперед — Вилле подчинился. Его бросало в дрожь, дыхание сбивалось, он перебирал в голове слова, которые хотел сказать, и все казалось неуместным. Словно это их первая встреча. В какой-то степени так и было. — Привет, — Симон с трудом справился с дыханием. Он избегал смотреть в глаза, боясь, что между ними снова что-то вспыхнет. В тот вечер, когда Симон очнулся, и все близкие собрались в палате, а затем Вилле на коленях сидел перед ним, что-то между ними промелькнуло. Какое-то воспоминание из прошлого… Или из будущего? Симон не мог выбросить это из головы, надеясь, что сейчас принц Швеции наконец-то расскажет, как они связаны — и тому действительно будет логическое объяснение. — Привет, — спустя паузу ответил Вилле. — Прости. Я не решался прийти раньше. — Наверное, у тебя много… королевских дел? — попытался пошутить Симон, не подозревая, что заденет больное. Вилле действительно отменил несколько встреч, связанных с отречением, хотя мать и настаивала, но сейчас было не до того. — Я больше не принц, — сказал он, хоть формально это было не так, но… пусть. — Сара рассказала. — Симон кивнул и чуть замялся. — Как и то, что ты мой парень. В этот момент Симон поднял на Вилле взгляд, раскрываясь перед ним полностью, даже не подозревая об этом. Некая внутренняя сила молила его о том, чтобы сразу все выяснить, пусть было и очевидно, что это вряд ли поможет. Вилле тоже не отводил взгляда, пытаясь передать в нем весь прожитый вместе год, но не успел сказать ни слова — Симон перебил: — Прости, но я все еще ничего не помню. И если ты надеешься, что я смогу это как-то изменить… Прости. Вилле онемел, в горле пересохло, к глазам подступили слезы, а Симон тем временем продолжил: — Сара сказала, и ты, кажется, тогда тоже, что на меня напал какой-то религиозный фанатик… из-за того, что я встречаюсь с тобой? Как это связано? — Когда мы начали встречаться открыто, посыпались угрозы. В основном из-за того, что ты… якобы «виноват», что я квир. Потом я отрекся от престола. Видимо, это стало последней каплей. Я… не знаю. Слова давались с трудом, глаза жгло. Симон раньше был тем, кто все понимал без слов, а теперь — требовал объяснений. — Это безумие. И, может быть, все так и есть, но я ничего не помню. Может, если бы был телефон… но его разбили. Симон звучал очень неуверенно, но ему действительно было жаль, а видеть Вилле почти готовым заплакать по причине, которую он не мог принять и осознать, было максимально некомфортно. Будто его заставляли поверить во что-то, это очень давило. — Я понимаю, — солгал Вилле. На самом деле — не понимал. Он злился на всех. И на себя. И на Симона. И на нападавшего. И даже на мать. — Завтра меня выписывают. Может, дома что-то и вспомнится. Но… — Симон хотел сказать, что пока не готов к близкому общению, но не смог. Что-то внутри удерживало его от окончательного отказа. Что-то все еще тянуло к Вилле — но он считывал это лишь как желание выздороветь. — Ага, — глухо ответил Вилле. И по взгляду Симона понял: разговор окончен, и встреча тоже. Никаких даже объятий. Никакой близости. Ничего. — Тогда… пока? — Пока. Вилле сделал шаг назад, но наткнулся на стул, а потом оступился. На ватных ногах он все же смог повернуться, чтобы пройти к выходу, но также попытался и в последний раз взглянуть на Симона, но тот уже смотрел в окно, а не ему вслед. Именно в этот момент Вилле окончательно осознал, что, возможно, он действительно потерял Симона.

***

Оказавшись в своей комнате, Симон наконец-то почувствовал себя на месте — почти как дома, несмотря на некоторые изменения. Помимо нового книжного шкафа — видимо, за год книг стало больше — он заметил синтезатор. Прошлым летом Симон мечтал о таком, но тогда не хватило денег, теперь это стало приятным сюрпризом. Единственное, что его смутило, — доска с фотографиями у входа. На ней были снимки с семьей, Аюбом, Рош… и Вильгельмом. Симон снял одно из фото, где обнимал Вилле сзади, положив голову ему на плечо. Они выглядели такими счастливыми и беззаботными, словно светились изнутри. В груди кольнуло. Он отложил фотографию, но взгляд зацепился за другую — общую: все в светло-бордовой школьной форме на фоне особняка. Лишь спустя мгновение Симон понял, что это Хиллерска. Он не узнавал почти никого, кроме Сары, но они с Вилле стояли рядом. Неужели все это правда? Он не доверял своим ощущениям. Встретить в школе принца и начать с ним встречаться, да ещё так, что он решил отречься от престола, а потом какой-то псих на него напал? Сложно было принять исход событий, а главное — что за этим следовало. Все это казалось каким-то сюжетом из сериала, не его собственной жизнью. Остальные, похоже, воспринимали это как данность, а ему все казалось чужим и невероятным. Неужели его жизнь изменилась до неузнаваемости? В этот момент в комнате раздался стук, и не дожидаясь ответа, в комнату вошли Аюб и Рош. Симон тут же бросился к ним в объятия, забыв и о фотографиях, и о тревожных мыслях. Последнее, что он помнил до всей этой путаницы, — ночевка у Аюба с пиццей и видеоиграми. — Выглядишь отлично! — воскликнула Рош, проводя взглядом его с головы до ног. — А мы думали, ты до сих пор прикован к кровати… Она замолчала, увидев, как Симон опустил глаза, слегка нахмурившись. — Эй, Симме, ты в порядке? — Аюб мягко дотронулся до его плеча, отпуская из объятий. — Вы уже знаете? — Симон посмотрел на них с легкой настороженностью. Голос звучал сдержанно, почти тихо. Он не уточнил, о чем именно, но всем все было ясно. Было странно осознавать, что, возможно, и в их дружбе что-то изменилось — и он этого не помнит. Но если они пришли — значит, все еще общаются. Значит, все хорошо? И они тоже помогут ему это все пережить. — Знаем, но не хотим давить, — Рош отвела взгляд и слегка улыбнулась, ее голос прозвучал почти извиняюще. — Мы просто рады, что ты дома. Жив и здоров. — Я тоже очень рад вас видеть, — Симон чуть улыбнулся, и в глазах мелькнуло облегчение. Может, именно это ему и было нужно — без давления, просто внимание тех, кто по-настоящему дорог. — Если между нами что-то и случилось за этот год… Надеюсь, мы это уже уладили. — Нууу… — протянул Аюб, почесав затылок и смущенно переглянувшись с Рош. В следующую секунду он поморщился, когда Рош незаметно толкнула его локтем в бок. — Год был сумасшедший, но больше для тебя… — осторожно добавила она, но тут же осеклась, поняв, что сболтнула лишнего. Ее губы сжались в тонкую линию, а глаза выразили сожаление. — Бро, ты все скоро вспомнишь, — подбодрил Аюб, быстро сменив тему и плюхнувшись на кровать. — Кузен моей сестры тоже пострадал после похожей ситуации, у него тоже была амнезия, но потом все вернулось. Главное — не зацикливаться, серьезно. Он взял в руки джойстик и помахал им перед Симоном, словно приглашая вернуться в обычную жизнь. — Мне просто интересно… насколько вы в курсе моей истории с принцем Вильгельмом? — Симон нахмурился, голос его дрогнул, но он старался сохранять спокойствие. Аюб и Рош снова переглянулись. Она прикусила губу, он немного опустил голову, будто пытался вспомнить, как именно сказать это аккуратно. — Почти все, — осторожно произнес Аюб, чуть приподняв брови. — И многое из этого… ну, жесть. — Но ты обязательно все сам вспомнишь, — вмешалась Рош, мягко глядя на него. — Дай себе время. Если пытаться все разом втиснуть в голову, будет только хуже. — То есть… мы действительно встречаемся? — Симон приподнял брови, напряженно вглядываясь в их лица, будто ища подтверждение в каждом движении. — Да, — кивнула Рош, слегка склонив голову набок. — Но все не так просто. — Сначала ты не хотел с ним встречаться, — подхватил Аюб, — Но потом он решил отказаться от трона ради тебя. Симон ошарашенно замер, нахмурившись, но ничего не сказал. — Это же было не из-за Симона, — тихо вставила Рош, бросив на Аюба предостерегающий взгляд. — Блин, не знаю… Помнишь, он приезжал тогда и говорил, чтобы Симон не шел в полицию, потому что тогда они не смогут быть вместе? — Аюб говорил, щурясь, словно вспоминая детали. Симон уставился на него, будто не веря своим ушам. — Что?.. — голос его сорвался, глаза расширились. — Я же говорила, не начинать, — Рош закатила глаза и покачала головой, бросив взгляд, полный укора, на Аюба. — Прости, Симме, — Аюб опустил взгляд, виновато сжав губы. — Я не хотел, чтобы это прозвучало так… — Пока мне вообще не хочется ничего вспоминать, — тихо признался Симон, откидываясь на спинку кровати и закрывая глаза. — Что ты имеешь в виду? — спросила Рош, с тревогой наблюдая за ним. — Я не помню своего парня. Принца. И… даже не это главное. Я ничего не чувствую. — он развел руками, беспомощно пожимая плечами. — Абсолютно ничего. Рош прикусила губу, глаза ее потеплели. — Думаю, это нормально, — сказала она мягко и подошла ближе, слегка коснувшись его плеча. — Главное, что ты жив, а подонка, который на тебя напал, скоро поймают. Симон попытался не думать об этом. Хотя мама уже сказала, что завтра снова придет полиция — продолжить опрос. — Ага… Только вряд ли это вернет мне память, — пробормотал он, хмуро уставившись в пол. — Может, и не вернет, — Аюб ухмыльнулся, протягивая ему джойстик, — но точно поможет отвлечься. Погнали играть? Ты же помнишь, как тем летом проиграл нам в турнире? Рош рассмеялась — и Симон тоже, хоть и слабо. Она посмотрела на него с облегчением. — Если кто и проигрывал, так это ты, — сказал он, улыбнувшись чуть шире. — Это было в августе. Я отлично это помню. Не думай, что сможешь меня обмануть. — Обоже, мы раззадорили Симме, — Рош театрально подняла руки вверх и засмеялась, глядя на них обоих с облегченной улыбкой. И в тот момент Симону действительно стало легче. Без ожиданий, без давления. Просто друзья рядом. Он даже не успел оформить мысль, но понял: как хорошо, что Вилле сейчас нет здесь. Его тело расслабилось. Исчезло напряжение, стыд, тревога. Осталась только теплая, простая близость. Это был первый вечер, когда он снова почувствовал себя дома. И как же он по этому скучал.

***

Когда утром Сара пробралась в комнату Симона, чтобы разбудить его, он уже не спал — безэмоционально смотрел на доску с фотографиями. Сегодня ему снова приснился кошмар. Врач предупреждал, что психика может защищаться самыми неожиданными способами, лишь бы не возвращаться к болезненным воспоминаниям. Но Симон не знал, как справляться с тем, что почти каждую ночь он бродил по темному лабиринту. В этих снах сначала исчезал слух, потом зрение — а иногда все сразу. Он чувствовал себя как пустая оболочка, висящая в воздухе. Это было ужасно, и единственным желанием оставалось — поскорее проснуться. — Эй, ты как? — Сара залезла к нему в кровать, натянула на себя плед и устроилась рядом. Симон бросил на нее взгляд, усталый, но чуть мягче, чем минуту назад. Он не ответил сразу — просто протянул руку и положил ее поверх пледа. Было видно, что его это немного успокаивает. Раньше они часто проводили утро или вечер вот так — болтали обо всем на свете, делились переживаниями, поддерживали друг друга. Казалось, с тех пор прошла целая вечность, но сегодня что-то напомнило им те беззаботные времена. Несколько секунд они просто сидели молча. Сара тихонько улыбнулась, заметив, как он чуть расслабился. Они нередко чувствовали эмоции друг друга — даже в молчании. У Симона была своя особенная улыбка только для нее — немного ироничная, немного теплая, что бы не происходило в жизни, он чувствовал обязанность ее поддерживать. И он верил в эту связь, которую ни боль, ни обида не смогли стереть. — Нормально, — коротко ответил Симон, не собираясь рассказывать о сне. Он сел, закутавшись в одеяло. Голова кружилась, но, по словам врача, это было в пределах нормы. — Дома действительно лучше. — Я слышала, как ты говорил ночью, — сказала Сара, неуверенно теребя плед. Он прищурился и чуть заметно напрягся, словно не хотел этого разговора, но ничего не сказал. Проходя мимо комнаты, она случайно услышала, как брат произнес ее имя. Сначала подумала, что он зовет ее, но слова звучали так, будто он что-то вспоминал. Симон говорил о событиях, связанных с тем, как узнал о ее встречах с Августом и о его причастности к сливу видео. Ей показалось, что он все вспомнил, но сейчас Симон выглядел все таким же потерянным. Его подсознание явно боролось с прошлым — где-то глубоко внутри оно еще хранилось. — Боже, — пробормотал Симон, закатив глаза. Он и не подозревал, что за его кошмарами стояло сопротивление воспоминаниям, пытающимся вырваться наружу. — Ты не помнишь? — Нет. Что я говорил? Это было что-то осмысленное или просто набор слов? — Симон вздохнул и потер виски, словно от усилившейся боли. Сара придвинулась ближе, ей было страшно продолжать, но она знала — на этот раз все должно быть иначе. — Мне кажется, ты начинаешь что-то вспоминать. — Нет, Сара, вообще ничего, — он покачал головой, взгляд потускнел. Губы его сжались, и он отвернулся, будто хотел спрятаться. — Ты говорил о том, что случилось за этот год. Симон перестал дышать на мгновение — точно затаил дыхание. Сара это заметила, но сделала вид, что не обратила внимания. — Что именно? — Про меня, про тебя, про Вилле. И про Августа. — Кто такой Август? — Симон нахмурился и посмотрел на сестру, словно надеясь, что это все какая-то шутка. И тогда Сара поняла: если уж рассказывать, то с самого начала. Но как говорить о человеке, которого собеседник совсем не помнит, и при этом не навязать ему свое отношение? — Он из школы… — И что он сделал? Он друг Вильгельма? — Симон почти произнес «Вилле», но одернул себя. Это имя казалось слишком личным. — Нет… Но они из одной семьи, — Сара ответила неуверенно, будто сама не верила в то, что говорит. — Расскажешь, что я говорил? — Да… но позже, ладно? — она отвела глаза, смущенная его прямотой. — Мы с мамой уезжаем. Нужно заехать к отцу, но… Симон нахмурился, вскинув голову. Было видно, что он не ожидал такого, и в его глазах мелькнуло беспокойство. Врач строго не рекомендовал оставлять его одного. — Вместо нас придет Вилле, — сказала Сара и заметила, как на лице брата промелькнула паника. Она осторожно взяла его ладонь и посмотрела прямо в глаза — что делала крайне редко. — Он сам очень хотел прийти. Я знаю, вы расстались не лучшим образом, но… может, ты дашь ему еще один шанс? Сара сама того не подозревая, говорила не только о Вилле, но и о себе. Мысль о том, что ей все равно придется рассказать правду, не давала покоя, иначе никак. Симон не отводил взгляда. Он будто искал на ее лице ответы, которых не мог найти в себе. Ее голос звучал тихо, искренне, в этот момент они точно чувствовали, как дороги друг другу. — Сара… — устало проговорил Симон, отворачиваясь. Вчера после встречи с Аюбом и Рош он почувствовал, что начинает справляться, но сейчас не представлял, как говорить с Вильгельмом. — Я знаю, знаю… Но вдруг это поможет тебе вспомнить? Симон закрыл глаза на секунду, будто пытаясь сбросить тяжесть с плеч, а затем вновь открыл и посмотрел на сестру — в ее взгляде он увидел не жалость, а надежду. Он хотел было возразить, что вряд ли, но не смог отказать. Симон не понимал, делает ли это ради нее, ради мамы или все же для себя. Возможно, пытается обмануть и разум, и сердце. Но что-то внутри сопротивлялось — словно защищало, шепча: лучше не вспоминать. А если нападение и правда было связано с отношениями с Вилле, может, это знак? Что теперь все должно быть иначе? — Хорошо, — наконец произнес Симон. — Может, это и правда что-то прояснит. Потому что я больше не могу жить в этом подвешенном состоянии. Ему казалось, что он тратит больше сил на попытки вспомнить, чем на само восстановление. Может, поэтому кошмары не отступали. Сара ничего не ответила, а только потянулась к брату, чтобы крепко обнять. Наверное, если бы он забыл ее, она тоже хотела бы, чтобы кто-то помог ему вспомнить. Даже эта мысль причиняла ей боль. Она крепче прижалась к нему, не осознавая до конца, что все еще борется с тем ужасом, когда чуть не потеряла его — буквально. Через несколько минут она вышла из комнаты, чтобы помочь маме собраться. Вильгельм должен был прийти через полчаса.

***

Когда Сара написала, что Вилле может приехать навестить Симона, он находился вместе с мамой и Фаримой — они готовили речь для его выступления в парламенте. Он пытался сосредоточиться, вслушивался в предложения, пробовал формулировать мысли… но все снова сводилось к телефону. Он то и дело проверял экран, в надежде увидеть хотя бы короткое сообщение от Симона, но тот молчал. Наверное, было наивно верить, что после их странного тяжелого разговора в больнице Симон вдруг решит продолжить общение, хотя бы по переписке. Вилле все равно ждал. Ожидание жгло изнутри. Он не мог думать ни о чем другом — и слова матери и Фаримы проходили мимо, словно глухое эхо. — Мне надо идти, — сказал он резко, вскакивая со стула, как только прочитал сообщение от Сары. Будто все остальное потеряло смысл — и, по ощущениям Вилле, именно так и было. — Что случилось? — Кристина подняла на него строгий взгляд, не сразу сообразив, в чем дело. — Мне нужно к Симону. Фарима отвела глаза, предпочитая не вмешиваться, а Кристина сдержанно выдохнула. На самом деле ее разрывало изнутри, не только как королеву — как мать. Она слишком хорошо понимала, что стоит за этим визитом. Она знала, что Вилле нуждается в Симоне, что ему просто необходимо вновь ощутить их близость и привязанность, которые с каждым днем теряет все стремительнее. Ей хотелось бы просто отпустить его — обнять, поддержать, по-человечески сказать: «иди», но не все было так просто. Кристину очень тревожило то, что произошло с Симоном, и Ян-Улоф не давал ей покоя, пытаясь убедить в том, что Вилле теперь нужна усиленная охрана. Она и сама была близка к такому решению, а проблемы с парламентом только усугубляли ситуацию. Угрозы. Давление. Сомнения. И этот ужас, который они не успели предотвратить. — Он что-то вспомнил? — спросила она, почти без интонации. Привычка держать себя в руках за годы стала рефлексом. — Нет… — Я не думаю, что это хорошая идея. Вилле скрестил руки на груди, резко вздохнул. Он уже чувствовал, как его начинает трясти. Ему казалось, что никто не слышит, что он говорит, что его чувства опять игнорируют. Снова все слова только про его статус, про королевский двор, про безопасность, а не про Симона, и тем более не про них. — Сара просила меня приехать. — Нам тоже нужно решить важные вопросы, — попыталась осторожно возразить Кристина. — Мы уже два часа обсуждаем черновой вариант речи. Думаю, Фарима все подготовила, — голос Вилле дрожал, и не от неуверенности — от злости. Он почти не сдерживался. Фарима натянуто улыбнулась, молча соглашаясь — у нее не было сомнений, что спор будет продолжаться. — Я говорю не только о речи. Посещение Симона может быть опасно, — голос матери стал жестче. Они с Фаримой переглянулись, пришло время сказать. — Что ты имеешь в виду? — Вилле насторожился. — Мы знаем о письмах. И полиция нашла одно из них на месте нападения, — произнесла Фарима. — Это не случайность. Этот человек продолжает действовать. Мы не знаем, насколько он решителен, но ясно одно — он не остановится. Вилле молчал несколько секунд, а потом сорвался. — А для Симона, значит, безопасно?! — он встал, нервно прошелся по комнате. В его голосе было все: боль, гнев, отчаяние. — Вильгельм… — Кристина чуть подалась вперед, будто хотела встать и подойти к нему, но сдержалась. Он был зол — и она понимала почему. Глубоко внутри ей хотелось просто побыть матерью. Обнять его, объяснить, но между ними были обязанности и правила, которые она не могла нарушить. — Может, ничего бы и не случилось, если бы тогда, когда в его дом бросили камень, мы обеспечили охрану! — Вилле почти кричал, голос срывался. — Это не входило в нашу юрисдикцию… — начала Кристина, но фраза прозвучала неубедительно. — Зато контролировать, кого я вижу и с кем общаюсь — это ваша зона ответственности? Прекрасно! — его голос эхом отдался от стен, все, что копилось — вырвалось. — Вильгельм, — мягко, почти умоляюще произнесла Фарима, но он уже вышел из себя. — Отлично. Вы можете выслать охрану. Мы оба будем под защитой, и все! — с этими словами Вилле развернулся и вышел, почти хлопнув дверью. Спускаясь по лестнице, Вилле судорожно листал контакты, руки тряслись, но все же он смог позвонить Малин, и, к счастью, она уже была во дворце и пообещала забрать его через пять минут. Вилле не стал писать Симону, только Саре. Боялся, что если он скажет «не приезжай» — он не справится. Не сможет не поехать, и тогда он окончательно сойдет с ума.

***

После разговора с матерью Вилле долго не мог прийти в себя, но уже в дороге эмоции немного утихли, а дыхание понемногу выравнивалось. Он не знал, чего ожидать от встречи, но ему очень хотелось быть рядом. Симон тем временем был готов остаться один или позвать Аюба с Рош, но Сара сказала, что Вилле уже в пути, и с этим ничего нельзя было поделать. В какой-то мере это раздражало — будто он делал кому-то одолжение, мысль об этом бесила. И когда он услышал осторожные шаги в коридоре, сердце сжалось, Симон почувствовал странную пустоту — тягучую, выматывающую, ему казалось, что с ним — буквально — что-то не так, и он ведет себя довольно паршиво, чтобы сохранить остатки разума, в то время, как к нему все еще тянутся. Неужели связь настолько крепка? А он не может даже вспомнить, как целовал — если целовал — этого человека в первый раз? — Привет, — Вилле неловко заглянул в комнату, заметив, как Симон вновь стоял перед доской с фотографиями. — Привет, — тихо отозвался Симон, не отрывая взгляда от снимка, где он обнимал принца Швеции, почти целуя в шею. Все казалось нереальным. Фальшивым. Слишком красивым, чтобы быть правдой. — Мне написала Сара, — начал Вилле, будто извиняясь. — Знаю. Мама с ней поехали к отцу. — Понятно… — Вилле пожалел, что приехал. Симон был явно не рад. — Как ты? Симон вздрогнул, собираясь сказать, что лучше бы Вилле не приходил, но, увидев его взгляд, промолчал. — Нормально. Голова немного болит, но хотя бы не теряю сознание, — махнул он рукой. — Хорошо… — натянуто отозвался Вилле. Это был не тот разговор, который между ними должен был состояться, и оба это понимали. Вилле долго думал о том, как напомнить Симону о чем-то, что было важно только для них — об этом он прочитал ночью, когда мучил гугл, пытаясь прочитать как можно больше информации о том, как взаимодействовать с людьми, потерявшими память. И все равно сейчас впал в ступор, не понимая, действительно ли это возможно, но затем увидел аквариум. С теми самыми рыбками. Несколько секунд хватило на то, чтобы из дверного проема переместиться на край кровати, замерев перед мерцающим зеленовато-оранжевым стеклом — золотые рыбки продолжили меланхолично перемещаться из одного угла аквариума в другой. Они скорее всего тоже ничего не помнили. Вилле непроизвольно улыбнулся от мысли: «Память как у рыбки». Симон обернулся и увидел эту улыбку, такую нежную и теплую. И вдруг… вспышка, дежавю. Он уже видел кого-то, сидящего перед аквариумом, только не Вилле — образ был смазан, но от него веяло чем-то чужим, неприятным. Это был Маркус — но Симон этого не осознавал, только почувствовал резкий, инстинктивный отторг. — Все в порядке? — спросил Вилле, продолжая следить за ним боковым зрением. — Да, — машинально ответил Симон, удерживая равновесие. Таких провалов в сознании становилось все больше. — Интересно, ты помнишь, как их зовут? — Вилле кивнул на аквариум, делая вид, что просто шутит. Симон медленно повернул голову, уловив в голосе Вилле не шутку, а надежду. Ту самую, которая колет, давит и заставляет сердце дергаться, как будто от него ждут правильного ответа, который он не может дать. И в этом взгляде — совсем мимолетном — он заметил то, что напугало: боль. Столько боли, что Симон вдруг почувствовал себя виноватым, будто обманул кого-то, кого любил, сам того не помня. — У них нет имен. Еще одна вспышка. Симон будто уже говорил это. Странно — значит, где-то внутри память была еще жива. Или все же это был самообман? Вилле замер и почувствовал, как вновь леденеют конечности, сердце бешено бьется, а по всему телу выступает пот. По внутренним ощущениям и разрастающейся в груди дыры казалось, что мир поделился до и после ответа Симона. «У них нет имен». Чтобы поверить, Вилле полностью обернулся к Симону и посмотрел так, что тот понял — он знает правду. И может быть, это как раз и является доказательством, что они и вправду вместе — вправду любят, а Симон действительно просто забыл. — Ты правда так думаешь? Симон попытался задержать взгляд на Вилле, но он был слишком раскованным, слишком кричащим и болезненным. Все между ними сейчас напоминало борьбу: между памятью и забвением, привязанностью и страхом. — Я правда так думаю. Внезапно Вилле резко поднялся с места, шагнул к нему — так стремительно, что Симон инстинктивно напрягся, но он остановился буквально в паре дюймов, даже его не коснувшись. Эти секунды обоим показались ужасно долгими — Симон пожалел о сказанном, а Вилле испугался настолько, что его тело ослабело, а на глазах выступили слезы. Парни пристально смотрели друг на друга, почти не дыша. — Олле… — прошептал Вилле наконец и кончиком пальца коснулся ладони Симона. Прикосновение было почти невесомым, но в нем чувствовалась такая тоска, такая нежность, что у Симона внутри все сжалось. Он не знал, почему, но не хотел отпускать этот контакт. — Оски, — сказал он едва слышно. Голова снова закружилась, но он был уверен: Маркус не был тем, кто сидел перед аквариумом. Его тело отвергало тот образ, но реагировало на прикосновение Вилле. Слишком искренне, слишком остро. Вилле улыбнулся — впервые за долгое время. Так широко, что свело скулы. — Фелле, — прошептал он, скользнув пальцами к запястью Симона. Тот чуть вздрогнул, не от страха — от неожиданности, от остроты контакта. Симон не знал, откуда в этих простых движениях было так много тепла, будто Вилле не просто касался, а умолял: вспомни меня. Все тело отзывалось на каждое движение, и он сам, не осознавая, чуть придвинулся ближе. Когда Вилле осторожно приблизился, их губы соприкоснулись. Это был не поцелуй — скорее, проба, как прикосновение к чему-то хрупкому, что может рассыпаться от малейшего давления. Вилле не смел углубиться — он просто ждал, затаив дыхание, надеясь, что этот миг не будет отвергнут. Симон не отстранился, наоборот — спустя секунду, как будто прислушавшись к собственному телу, он скользнул кончиком языка по губам Вилле в ответ. Осторожно, почти машинально. Это было странно и тревожно — в голове застыл густой туман, но при этом тело отзывалось — тепло, естественно, будто наконец-то находило что-то свое. В этом отклике не было страсти — только робкое доверие и желание понять: может, внутри него действительно живет память, которой просто нужно время, чтобы вновь обрести голос. Когда Вилле углубил поцелуй и его руки легли на талию Симона — в этот момент восприятие резко изменилось. Сердце бешено забилось, тело отзывалось… но разум начать кричать о другом. А если все это неправильно? А если это просто желание почувствовать что-то, чего на самом деле нет? Симон отпрянул, положив ладони между ними. — Это слишком быстро, прости. Пожалуйста, уходи. Он не хотел ранить, но не мог иначе. Это было слишком быстро, слишком интимно. — Я что-то сделал не так? Вилле не мог поверить, что за этой близостью последует отторжение. Он ощущал связь, она была. Так почему ее было так трудно удержать? — Я просто не могу, — Симон отвернулся. — Это не помогает. Я хочу все вспомнить сам. А это… неправильно. Прости. Он задыхался, ком подступал к горлу, и все же Симон повторил: — Уходи. Вилле стоял молча, не двигаясь и почти не дыша. Боль расползалась по телу, как ожог. — Давай поговорим, — едва выдавил он. — Нет. Не хочу говорить. — Я могу помочь… — Нет, не можешь! — резко перебил Симон. — Пожалуйста, не приходи снова. Даже если тебя попросит Сара. Она хочет как лучше, но… не всегда получается. Он говорил мягко, но решительно, и Вилле отступил — медленно, как в тумане. — Я напишу Рош и Аюбу, чтобы они пришли, а сам… подожду их на улице. Вилле вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, слезы уже не сдерживал — не мог. Сердце было разорвано, но в глубине все еще теплел след прикосновения — как будто даже в отказе было что-то, что связывало их, но Вилле уже сомневался, стоит ли питать ложные надежды.