Sick in Our Hearts

Малин знала, что поступает неправильно — в профессиональном плане — но отступать было уже некуда. Ян-Улоф разрывал телефон, а мысленно она уже подписывала заявление об увольнении. Возможно, нужно было дойти до этой точки, чтобы признать, что она не на своем месте, и будто бы она просто выполняла свою работу, как и всегда, но сейчас это давило как никогда прежде. В какой-то мере она понимала Вилле, который больше не хотел быть принцем. Так вот Малин уже не хотела охранять то, что настолько незыблемо, что она переставала верить в его ценность. Особенно когда перед глазами вспыхивали те снимки, что ей прислали из тайного подвала того, кто напал на Симона, а затем, кажется, собирался напасть и на Вильгельма. В момент, когда Малин только успела подумать об этом, сзади кто-то начал громко сигналить, и она увидела, что уже несколько секунд стоит на зеленом свете. Резко повернув, Малин выругалась, но все же успела проскочить к улице, на которой был отель, в который она привезла Вилле и Симона. Малин очень надеялась, что они все еще там. Что не решили сглупить, не послушавшись и не дождавшись ее. Иначе она бы даже не знала, куда идти. Конечно, им уже не угрожал нападавший, но что-то подсказывало, что теперь им всем троим стоило опасаться врага пострашнее, а именно королевской семьи. К счастью, Малин быстро припарковалась, а уже через минут десять сидела вместе с Симоном и Вилле, давая им понять, как действовать дальше, стараясь при этом как можно профессиональнее игнорировать шквал вопросов. — Расскажи хоть что-нибудь! — наконец выпалил Вилле, когда ему стало совсем невтерпеж. Он весь раскраснелся, а еще очень нервничал, хотя все это время и держал Симона за руку — и не только потому, что они наконец-то провели время вместе и даже успели поговорить, но и потому, что он давал ему опору на ту реальность, с которой им пришлось столкнуться. Парадоксально. — Мы едем в полицейский участок, и вы все… узнаете, — Малин хотела сказать «увидите», но в последний момент передумала. Она очень переживала за мальчиков, и даже, наверное, больше всего за Симона. — Эй, ты как? Малин кивнула ему, чтобы услышать хотя бы слабое подтверждение, что с Симоном все в порядке, но он только хлопнул ресницами, сжал ладонь Вилле еще сильнее и попытался выдохнуть. Он испытывал слишком много эмоций одновременно. Желание быть только с Вилле после того получаса наедине, давая телу сквозь ощущения вспомнить обо всем быстрее разума, вперемешку со страхом, что где-то там нападавший заключен под стражу и совсем скоро ему придется столкнуться с ним лицом к лицу. — Бывало и лучше, но… хор-р-рошо, что вы здесь, — запинаясь, проговорил Симон, попытавшись улыбнуться. И Малин, и Вилле увидели за этой улыбкой как раз то, что Симон и испытывал — благодарность и ужас одновременно. Действительно хорошо, что они все сейчас были здесь вместе. Правда, не хватало мамы и Сары, но главное — чтобы они были в безопасности. — Мы все соберемся в одном месте, — будто бы прочитав мысли Симона, сказала Малин, заводя машину. — Твоя семья, Симон, уже на месте. Король и королева тоже должны… Малин увидела в зеркале заднего вида, как напряглось лицо Вилле, и она прекрасно понимала его реакцию. — Все будет хорошо. Худшее позади, — попыталась поддержать ребят Малин, зная, что, скорее всего, она права, пусть и для этого им всем надо еще немного постараться. До полицейского участка они ехали молча, играла только музыка — что-то из 80-х, и это успокаивало. Казалось, что они едут навстречу шторму, причем едут добровольно, но с другой стороны — никто кроме них его бы пережить и не смог. Это тоже давало определенную силу. Когда трое зашли в комнату ожидания, к Симону в объятия сразу же бросилась мама, а затем Сара. Также рядом стоял напыщенный Ян-Улоф, который только позволил себе похлопать окаменевшего от его вида Вилле по плечу, но потом он сразу отвлекся на Малин, грозно взглянув на нее, и, чтобы сохранить хотя бы какие-то остатки профессионализма, вышел вместе с ней в коридор. — Я так переживала! — не стесняясь, в то же время воскликнула Линда и прижала к себе Симона, а затем и Вилле. — Мы несколько часов не могли до вас дозвониться. Симон ощутил укол совести, что все-таки не позвонил маме, когда они были на пути в отель, а потом… и вовсе было не до того. Ему было сложно думать о стольких странных, полярных вещах одновременно, при этом понимая, что ни на что бы не променял то время, проведенное с Вилле. Это было самым прекрасным и реальным, вдохновляюще волнительным и все объясняющим, что ему почти не нужно было никаких других ответов. — Ты как? — коротко спросила Сара, когда мама наконец чуть успокоилась и выдохнула. — В порядке, несмотря ни на что… — Симон украдкой взглянул на Вилле, и Сара это заметила, подметив, что за это время между ними что-то изменилось. — Ты что-то вспомнил? Симон нечаянно вздрогнул, но в тот же момент ощутил, как Вилле опустил свою ладонь ему на плечо. В какой-то степени это означало, что ничего вспоминать и не надо, но внутри все равно стало немного тошно от себя. Симон понимал, что Сара спросила, скорее всего, только из-за того, как гармонично они с Вилле себя вели, а сам Вилле дал понять, что он все равно рядом — что бы ни случилось, но в итоге все равно все упиралось в него. — Нет, но… — Симон ощутил, что Вилле сжал его плечо чуть сильнее. — Но кое-что понял. Это было той правдой, которая не ранила, и, как бы ни закончился сегодняшний день, Симон почему-то был уверен, что они со всем справятся. Сара собиралась его спросить, что именно, но в этот момент в комнату вернулись Малин и Ян-Улоф, а за ними стояли родители Вилле. Было ожидаемо, что они появятся, но очень странно, что это все-таки случилось. Будто все то время после нападения на Симона король и королева просто игнорировали факт случившегося. Что изменилось сейчас? И только ли письма в адрес Вилле сыграли роль? — Добрый день, — без энтузиазма проговорила Кристина, а Людвиг прокашлялся. Все присутствующие поздоровались, выразив должное почтение, и только Вилле стоял как вкопанный. Это все напоминало ему тот день, когда они почти тем же составом, за исключением Сары и Августа, собрались во дворце, чтобы решить проблему со слитым видео. — Раз все в сборе, то не буду медлить, — тут же раздался голос из динамиков. С ними говорила женщина, и по тонкой улыбке Малин это, скорее всего, была ее жена. Это подтвердилось после того, как она назвала свое полное имя и должность, а затем предупредила, что сейчас «зеркало», находящееся в комнате ожидания, откроет им новый вид — как это иногда и бывает в голливудских фильмах. Но Симон успел только подумать, что его жизнь все-таки не дотягивала до такого уровня саспенса, однако то, кого он увидел по ту сторону, заставило его изменить мнение. — Что… — вырвалось у Симона, и Вилле непонимающе на него посмотрел, потому что, в отличие от него, не узнавал человека, сидящего в наручниках за столом и крутящего головой в разные стороны — то ли от страха, то ли у него был просто нервный тик. — Симон, ты знаешь его? — тут же спросил Вилле, а Симон все так же тупо смотрел на того, кто скрывался за той добродушной маской приятеля, когда заезжал за своей женой Евой в кафе, в котором Симон работал. Это точно был он. Ева, коллега Симона, часто показывала ему их фотографии с выходных, а он ведь учил ее испанскому как раз по той причине, что ее муж был из Латинской Америки! — Почему, — только и вырвалось у Симона, и он плохо понимал, что ощущал в действительности — то ли злость, то ли отчаяние, то ли тоску и чувство безысходности. — Фернандо Рамирес. Уроженец Парагвая, но живет в Швеции около пяти лет. Женат на Еве Рамирес. Детей нет. Раньше законы не нарушал, но дома найдены вещи, за хранение которых можно получить срок. Не говоря уже о нападениях, — спокойно зачитывал один из полицейских, а Симон понимал, что у него подкашиваются ноги. Тем временем голос жены Малин не стихал. На висящий рядом с «зеркалом» экран она вывела несколько фотографий, сделанных из его дома. Среди них на стенах были развешаны непонятные схемы, вырванные из книг — скорее всего из библии — страницы книг, а также много фотографий, в которых Симон с каждой секундой все отчетливее узнавал самого себя, Вилле. Фернандо был ими просто одержим. Причем долго. От этого становилось еще страшнее, потому что в какой-то момент Симон поймал себя на мысли, что если бы его сейчас не задержали, то скорее всего жертвой стал бы Вилле. У Симона сдавило горло и помутнел разум, и он уже почти не слышал, что все получилось только благодаря тому, что королевская семья вовремя среагировала на ситуацию. Вилле сразу это заметил и подхватил его за плечо, пусть он все еще не понимал, что это за человек и почему у Симона такая реакция — он точно знал этого человека. Вилле в какой-то момент тоже показалось, что лицо ему знакомо, но он все же не мог вспомнить, где его видел. — Симон, mi amor, кто этот человек? — также обернулась к сыну Линда. Теперь все смотрели только на него, а он не мог оторвать взгляда от Фернандо, который был с ним дружелюбен и всегда благодарил за помощь Еве с испанским. Он даже пару раз подвозил его до дома, спрашивал о семье, друзьях, планах на будущее. Ни разу он не вызвал у Симона подозрений, даже простой неприязни или каких-то вопросов, пусть они и мало общались, и, наверное, от этого было обиднее больше всего. Что Симон ничего не почувствовал, пока этот человек отправлял ему проклятые проповеди, планируя при этом нападение. Черт возьми. — Он муж моей коллеги по кафе, — дрожащим голосом наконец прошептал Симон, но его все услышали. По комнате прокатилось эхом воскликнутое «что», а затем внезапно раздался строгий голос Кристины, который обращался то ли к Вилле, то ли к Симону, но в какой-то момент показалось, что к ним двоим сразу — причем как к паре. — В этот раз мы ни о чем умалчивать не будем. Фарима поможет с речью, а вас прошу быть готовыми выступить с ней вместе. Симон и Вилле непонимающе переглянулись, решив, что им обоим это послышалось. — Мне очень жаль, Симон, — лишь добавила Кристина, а Людвиг также кивнул ему в знак согласия, и затем они вышли из комнаты, оставив всех еще больше озадаченными. Но сердце Вилле будто начинало стучать еще быстрее. Кажется, именно сейчас его мама наконец-то приняла Симона, показав, что он часть семьи. Может быть, не королевской, а обычной — той, из которой они втроем и состояли и готовы были защищать того, кто им дорог. Симон машинально сжал ладонь Вилле чуть сильнее, а потом вновь раздался голос жены Малин. Впереди было несколько часов допросов и опознаний, узнавания новых жутких деталей и встречи с изнанкой готового преступления, но Симон ни секунды не сомневался, что с этим справится — потому что рядом был Вилле.

***

Через три дня после того, как стало известно, кто был нападавшим, Симон и Вилле выступили с совместной речью для журналистов, раскрыв все то, что случилось и почему пришлось это скрывать. Поначалу очень сложно было поверить Королеве и ее намерениям, но, обсудив это за обедом, на котором Вилле сам и настоял, стало понятно, что теперь королевская семья будет поступать именно так. Как и парламент, который отступил, когда узнал все детали произошедшего, особенно про то, что и на Вилле планировалось нападение. Непонятно почему, но эта опасность объединила всех, и меры были направлены на того, кто этого заслуживал. Вилле, правда, в какие-то моменты казалось, что в этот раз его мама все-таки уступила своей роли Королевы и действовала больше из материнских побуждений, но он не говорил ей об этом, потому что знал, что только так ее побуждение можно будет продлить как можно дольше. Для Симона же это все было новым, хотя Вилле и рассказал, и объяснил, что такая реакция матери и ее решение — очень нетипичны для нее, и произошедшее будто бы напомнило ей, что у нее остался один сын, и хотя бы этот сын должен быть счастлив и жить вне страха. Симону, как и всегда, было сложно осознавать, что для Вилле это не что-то саморазумеющееся, потому что он всегда чувствовал абсолютную поддержку от своей мамы, но каждый день узнавал что-то новое о мире Вилле. Он учил его, поддерживал и, возможно, сейчас был целым центром вселенной, хотя Симон никогда и ни для кого не смог бы так раскрыться. Они оба нервничали, когда выходили на сцену, и если сначала это казалось особенно сюрреалистичным, то потом все стало слишком понятным и таким нужным. Симон помнил, что сцена его почти никогда не пугала, но то было петь, а здесь — говорить, но он очень быстро перенял инициативу, чувствуя, как Вилле сложно. Все эти дни они тренировались вместе, и даже это их сблизило чуточку больше. Будто между ними не было года отсутствующих воспоминаний, которые Вилле пусть и заполнял своими рассказами, которым Симон бесповоротно верил. Что-то изменилось после того, как они вместе рассказали, что случилось, и что преступник пойман, и что его ждет суд. Дело было не только в близости, но и в завершении какого-то очень нужного цикла. Вилле потом рассказал Симону, что, возможно, им нужно было выступить с речью еще и тогда, когда он решил отречься от престола, потому что, несмотря на то, что он выбирал свою свободу, она стала возможна только благодаря ему. — А ты себя недооценивал! — прошептал Симон Вилле, когда они, держась за руки, спускались со сцены после речи. — О чем ты? Вилле остановился и повернулся к Симону полностью, ожидая ответа. — Говорил, что ужасно произносишь речи, — улыбаясь и в то же время пожимая плечами, сказал Симон. Он чувствовал себя увереннее, хотя и понимал, что в будущем хотел бы минимизировать такую медийность. Им от этого было не скрыться, но и постоянно светиться в телевизоре он не собирался. — В этот раз получилось, потому что… там был ты, — Вилле был осторожен и смотрел на Симона исподлобья. Он переживал, очень переживал, но уже по другому поводу. Теперь ему было просто необходимо обсудить один вопрос, который немного бесцеремонно задал журналист, но Симон сказал, что не будет отвечать на него. — А еще… Вилле замялся, опустив взгляд и теперь держа Симона за теплые ладони. — Не важно, вспомню я все или нет, — словно прочитав его мысли, проговорил Симон. — Но я тебя люблю. Я это знаю. Может быть, как тот Симон, с памятью, а может быть, чуточку сильнее. Он говорил так мягко, точно уверенный, что эти слова нужно произнести только так и никак иначе. Для него в тот момент признание было впервые, и он тоже немного нервничал, зная, что говорил те же самые слова, но сейчас… они продолжали свою историю именно так. Было это предначертано или же просто случайность судьбы, но это была любовь. Вилле смотрел на Симона глазами, полными слез. Он знал, что никогда не сможет требовать от него сделать все возможное, чтобы вспомнить — и, скорее всего, это разрушило бы все, что они создали за эти несколько дней, но услышать признание… Вилле этого не ожидал. Он долго смотрел на Симона, словно все еще не верил его словам, но тот просто потянулся к нему и поцеловал — мягко и воздушно, так нежно, что у Вилле подкосились колени. — И я тебя люблю, — прошептал он в ответ, прикрывая глаза и улыбаясь от удовольствия. — Хочу с тобой в миллион раз больше воспоминаний, которые постараюсь не забыть, — Симон и шутил, и был чертовски серьезен, при этом вновь целуя Вилле и уже обнимая его за шею. — Договорились. Возможно, это было странно… вновь полюбить, полюбить за такой короткий срок, но Симон наконец-то за последнее время доверился себе, и внутреннее чутье его не обманывало. Он любил Вилле всей душой даже тогда, когда очнулся в больнице и знал, что Вилле — лишь шведский принц, любил и когда он доводил его своей заботой и желанием быть ближе, когда ему хотелось отвлечься от постоянного напоминания, что что-то не так… любил и когда все шло наперекосяк и было очень страшно за жизнь. И особенно сильно любил в последующие пару лет, когда они вернулись в школу, жили обычной жизнью настолько, насколько это возможно — как и в тот самый момент, когда он проснулся под Рождество и понял, что к нему вернулась память. Пусть это было уже и не нужно, потому что новые воспоминания сделали его самым счастливым человеком на земле. Правда, теперь он был еще больше убежден, что не зря верил интуиции и… тому, что чувствовал, когда Вилле касался… его души. Это было невозможно забыть.

Конец 💖