Sick in Our Hearts

Где-то снаружи, возможно, гремела очередная буря, и Королева, вероятно, уже спешила на экстренное совещание с Яном-Улофом и Фаримой, обвиняя не только их в том, что кто-то посмел даже подумать, что может угрожать королевскому двору, но и в том, что это реально. Но здесь, в маленькой комнате, когда-то предназначенной для допросов королевской полиции, все происходящее снаружи не существовало. Мир стал настолько маленьким, и важно было лишь то, как Вилле и Симон крепко держали друг друга в объятиях. Сама теснота помещения защищала их, а стены, привыкшие к угрозам и приказам, превращались в молчаливых свидетелей нежности. Может быть, за их желанием стать сейчас чуточку ближе — гораздо ближе дозволенного — скрывалась защитная реакция на происходящее. Инстинктивная попытка растворить тревогу в прикосновениях. Находясь почти прижатыми друг к другу, они не ощущали опасности, наоборот, казалось, что само соприкосновение кожи, запахи, дыхание, биение сердец создали вокруг них густой, плотный слой невидимой защиты. Внешний мир исчезал, и то, что происходило снаружи, переставало быть реальным. Вилле, отвечая на вопрос Симона, есть ли у них время, произнес: — Боюсь, что времени очень мало, но… Он уже чувствовал, что не сможет договорить. Слова, которые он хотел произнести, растворились, не найдя выхода, потому что его пальцы остановились на резинке трусов Симона, чуть зацепив ее, а губы прошли по шее жадными, голодными поцелуями, едва коснувшись зубами края футболки. Тонкая ткань была теплой от тела, и прикосновение зубов к ней заставило Симона вздрогнуть. Воздух вокруг стал гуще, плотнее, и казалось, что любой звук, любое движение будет слишком громким в этой крошечной комнате. — Не хочу, чтобы ты меня отпускал, — в Симоне говорил страх. После нападения и провалов в памяти всё приводило его к точке невозврата. Вилле был его якорем, тем, кто удерживал от растворения. Жизнь обретала формы, четкие границы, возвращала воздух и опору, когда Симон переставал сопротивляться и позволял ему стать настоящим — не отражением воспоминаний, ускользающим из подсознания, а реальностью, существующей здесь и сейчас. Получив этот тихий, почти неслышный, но такой важный знак-разрешение, Вилле одной рукой прижал Симона ещё сильнее к себе. Его пальцы легли на позвоночник, чувствуя, как он выгибается под ними. Он поднял его лёгким, привычным движением и посадил на стол, который тихо скрипнул под весом. Другой рукой Вилле проник под боксеры, и это прикосновение, уверенное, теплое, обволакивающее, заставило дыхание Симона сбиться. Его тело отозвалось быстрее, чем разум успел осознать происходящее — будто оно вспомнило каждую деталь, каждую грань, которой сознание не владело. Почти сразу Симон почувствовал, что легкие снова и снова сжимаются, не успевают наполниться воздухом, и жар растет. Поцелуи, скользящие по его шее, по плечу, по ключице, и прикосновения к самому интимному были единым целым, одной линией, но для Симона это была первая близость, пережитая осознанно. Он подозревал, что за этот год они занимались сексом — пусть и не помнил этого, — но тело знало больше него, не забыв ни одного ощущения. Казалось, оно скучало по тому, как Вилле касался его члена — так одновременно нежно и властно, что у Симона перехватывало дыхание. Притяжение было стремительным, плотным, обжигающим. В нем смешивались желание освободиться от напряжения, оттянувшегося в почти болезненное наслаждение, и странная, отчаянная потребность наполниться, раствориться в ком-то сильнее, чем просто в прикосновении. Вилле ощущал почти то же самое. Но для него к телу Симона было привязано еще и внезапно всплывающее узнавание — каждый вздох, каждый сгибающийся под пальцами мускул, каждый тихий, почти беззвучный выдох заставляли память дрожать. С каждым прикосновением он вспоминал отчетливее, что значит быть настолько близко, ощущать каждую клеточку тела Симона оживающей под его ладонями. Это вспоминание было не резким, лишь мягким и тихо поднимающимся из глубин — будто прежде забытое тепло возвращалось в кончики пальцев. Может быть, он не помнил, как все было раньше, но сейчас между ними не оставалось сомнений: такое притяжение не возникает из пустоты. Физическая близость отвечала на все вопросы. Все становилось предельно понятным и простым: ближе невозможно, а отступать — немыслимо. Не сейчас, не здесь, не когда Симон, сидя на холодной поверхности стола, тянулся к нему всем телом, выдыхал всё горячее, что сжимало его изнутри. Симону хотелось стянуть футболку самому — она вдруг стала слишком тесной, слишком мешающей, как преграда между телами. Он не понимал, почему Вилле еще не сделал этого сам, почему ткань оставалась на плечах, почему воздух между их кожей все еще разделен. Но тело реагировало быстрее мыслей. Симон рвано втянул воздух, выгнулся в спине, будто подталкиваемый на уровне инстинкта, и в этот миг осознал, что наслаждение пришло к нему быстрее, чем любые попытки контролировать ситуацию. Он был слишком возбужден, слишком переполнен этим стремительным ощущением, которое влекло его к кульминации так стремительно, что он ослабевал, потеряв способность думать. Он мог бы кончить только от поцелуев, если бы Вилле продолжал касаться его так, как касался. Но когда пальцы Вилле начали массировать его член — уверенно, нежно, задавая ритм, который попросту стирал границы между влажным дыханием и стоном, — Симон потерял всякий контроль. В груди теснилось, в горле будто стоял горячий ком, и все внутри него изнывало от удовольствия. Он буквально чувствовал, как его тело становится мягче и податливее, как руки хватаются за края стола, словно он ищет опору, а взгляд рассыпается, блуждая по комнате. Потолок, стены, тени — все размывалось. Он слышал только собственное дыхание и теплые звуки, вырывающиеся из горла, которые он не мог сдерживать. В какой-то момент Симон поймал себя на мысли, что должен сказать что-то, сделать хоть что-то — чтобы это не выглядело слишком. Его смущение было почти таким же сильным, как желание, но он не мог сформировать ни слова. Глаза оставались закрытыми, тело все еще дрожало от послевкусия, дыхание было неровным, а в паху ощущался плотный, горячий отклик на ласки. Только когда все эти ощущения стали осознаваться одновременно, когда он снова почувствовал свое тело целиком, Симон начал понемногу возвращаться. — П-п-прости, — вырвалось у него невнятно, и он вздрогнул, когда ощутил, что Вилле поднял ладони ему на талию. Его пальцы были теплыми, широкими, спокойными, почти успокаивающими. — Все хорошо, — сказал Вилле и, будто пытаясь поймать ускользающую нить, следил за взглядом Симона. Тот не задерживался на нем — метался по комнате, будто от неловкости, будто от растерянности, от слишком сильной близости. Или просто потому, что его глаза не успевали сосредоточиться после пережитых ощущений. — Я скучал. На этих словах на лице Симона появилась легкая, едва уловимая, но такая яркая улыбка. Он все-таки посмотрел Вилле прямо в глаза. В этом взгляде было больше открытости, чем он мог себе позволить в словах. Он все еще был уязвим, все еще дрожал от пережитого наслаждения, но именно в такой уязвимости было что-то истинное, неизбежное. Вилле держал его мягко, уверенно: ладонь на шее, пальцы едва касались кожи, поглаживая ее медленно, успокаивающе. Симон никак не мог отвести взгляд. Будто его привязывало к этому лицу, к этим глазам, к теплоте, с которой Вилле смотрел на него. Это ощущалось странно, почти пугающе, но и примиряюще. Да, он был в его руках — слабый, открытый, неприкрыто влюбленный. Он много не знал и не помнил, но единственное, что он всегда чувствовал — себе он мог доверять, а сейчас внутренний голос повторял одно и то же: он не ошибается. — Я тоже, — прошептал Симон, и в этом тихом, будто сорванном с дыханием признании было нечто, что ударило Вилле прямо в грудь. Он потянулся к нему за поцелуем — медленно, робко, но так уверенно телом, словно каждая клеточка знала дорогу к Вилле лучше, чем разум. — Даже если об этом и знал. В движении Симона было что-то почти хрупкое: легкий наклон головы, слегка дрожащие ресницы, тень улыбки на губах. То, как его губы тянулись вперед, описывая едва заметную дугу, могло бы остаться неопределенностью, но для Вилле это было яснее любых слов. Они сближались медленно, как будто воздух между ними стал вязким, тягучим. Губы Симона подрагивали, не от холода, а скорее от волнения, слишком острого, чтобы уложить его в мысль. Сердце в груди Симона сжалось резко, толчком, от которого будто отозвалась даже кожа, будто внутренняя дрожь прошла по рукам, спине, бедрам, а затем расцвела теплой волной в животе. Эта внезапная, почти болезненная уязвимость — такая открытая, такая ошеломляющая в своей честности — пронзила Вилле настолько, что он почти сказал это вслух. Эти три слова, которые он носил в себе, словно раскаленный камень, почти вырвались наружу. Он ощущал их так отчетливо, будто они уже висели в воздухе, готовые сорваться с его языка. Я. Люблю. Тебя. Каждое из них казалось отдельным ударом сердца, отдельным вдохом. Особенно после того, как он уже произнес, что скучал. Казалось естественным, как будто желание сказать «я люблю тебя» было естественным продолжением происходящего между ними. Такие простые слова, такие короткие, и такие пугающе настоящие. Они прожигали ему горло, почти заставляли говорить. Но даже ощущая их на кончиках губ, Вилле не решился. Не потому что сомневался, нет — сомнений в нем не было, только страх вновь услышать, что пока рано, что Симон еще не готов, не уверен и, может быть, не чувствует того же… что это все слишком, слишком быстро, что воспоминания отсутствуют, а чувство — слишком большое, чтобы ложиться на пустые места в памяти. Пусть лучше они оба будут молчать, чем он снова услышит слова, которые ранят. Пусть их тишина скажет за них обоих. Все, что было между ними, существовало только здесь, сейчас — в этой тесной комнате, пахнущей холодным металлом и старой пылью, в прикосновениях, еще дрожащих от недавней близости. Может быть, именно это и было правильным ответом. Не слова, а дыхание. Не обещания, а касания. Все, что происходило, принадлежало этому моменту — и этого было достаточно. — Ты как? — спросил Вилле, отгоняя мысли. Его голос звучал чуть ниже обычного, будто наполненный тем, что он не решился сказать. Он наклонился и коснулся губами лба Симона. Тепло кожи, едва влажной от напряженного дыхания, пробежало жаром по его губам. Симон прижался к этому поцелую, будто инстинктивно, будто тело само искало опору. Если бы они были не здесь, не в комнате, дверь в которую мог открыть любой, не в помещении, где каждый звук отдавался эхом, — Вилле бы не спрашивал. Не сказал бы ни слова. Он бы дал телам решать за них обоих. Потому что внутри него напряжение было уже почти нестерпимым: если бы ситуация позволила, он бы утонул в Симоне целиком — в запахе, в тепле, в том, как он дрожит под его ладонями. Он чувствовал, насколько сам возбужден, насколько остро реагирует на близость. Несмотря на то, что ему чудом удалось сдержаться — даже когда Симон кончил ему в руку — вся сдержанность казалась хрупкой пленкой, готовой лопнуть от одного неверного вздоха. Ему хотелось большего. Он хотел целовать плечи Симона, прокладывать губами медленный путь вниз, вдоль позвоночника, чувствуя, как под его ртом мягко вибрирует кожа. Хотел касаться бедер, вдыхая их тепло, искать новые линии, новые изгибы. Хотел закрыть глаза и укрыться в нем, как когда-то раньше… забыв все, кроме того, что это — его человек. Тот, рядом с кем не существовало ни страха, ни расследований. — Ты рядом, — выдохнул Симон. Голос его был хриплым, будто слегка дрожащим, и когда он опустил подбородок Вилле на свое плечо и придвинулся ближе, их тела соприкоснулись дыханием и теплом. Он все еще чувствовал неловкость от случившегося, но эта неловкость была прозрачной, почти нежной. Ведь в том, что происходило между ними, не было ни постыдности, ни сомнений — только честность, пугающе настоящая. В голове Симона на секунду мелькнул образ того, что кто-то мог войти… увидеть их… и он понял: он не смог бы остановиться. Странная, почти обнажающая мысль — но она не пугала его. Напротив ему казалось, что позволять Вилле прикасаться к себе так — это не слабость. Не что-то, от чего нужно краснеть. Это было почти как возвращение к себе настоящему, тому, кем он был и кем всегда оставался, даже без памяти. Парадоксально, но именно в этих прикосновениях он чувствовал себя не потерянным, а найденным. Вилле улыбнулся, крепче прижимая Симона. Его вдохи касались кудрей Симона, мягких, теплых, слегка влажных от близости и волнения. Локоны щекотали ему нос, и запах — родной, почти домашний — пробуждал внутри какое-то ностальгическое тепло. Он прижимал Симона ближе, так, будто хотел впитать его в себя, растворить границы тел. — Я очень хочу поскорее уехать, — сказал он, немного отстраняясь. Его голос был ровным, но в глазах вспыхнуло что-то нетерпеливое. — С тобой… Симон едва заметно вздрогнул, и его мышцы, все еще чувствительные после пережитого, мгновенно откликнулись напряжением. — А как же расследование? Разговор? — он чуть отстранился, рефлекторно проверяя пространство — будто воздух мог дать ему подсказку, что думать. В идеальном мире он доверял бы и своей семье, и семье Вилле… но каждый новый штрих изменял картину. Иногда слова Вилле заставляли его задуматься: что же все-таки скрыто под слоем решений и страхов? — Не думаю, что мама будет со мной говорить. Все это лишь для отвода глаз, — произнес Вилле. Он думал об этом еще тогда, когда Ян-Улоф делился с ними «планом». Планом, который, если смотреть трезво, почти наверняка обернулся тем, что их бы разлучили — прикрываясь заботой о безопасности, и то лишь о безопасности Вилле, разумеется. Симон всегда оставался побочной тенью, фактором, который удобнее убрать подальше. И это злило Вилле так сильно, что злость пульсировала где-то под ребрами. Возможно, сильнее, чем вся несправедливость увиденного за последние дни. Тот факт, что его жизнь считалась более ценной, более защищаемой, чем жизнь того, кто сидел сейчас перед ним, дрожал от недавней близости, доверял ему всем телом… был для него слишком болезненный — Подожди, о чем ты? — Симон не понимал, и как он мог понимать — его память была пустой в тех местах, которые могли бы ему помочь, он знал многое, но не все. — Видео… видео, которое все запустило… его опубликовал человек, очень близкий ко мне… — голос Вилле дрогнул. Пальцы на спине Симона на секунду замерли. Он запнулся, воздух стал тяжелым — часть его подсознания уже слышала, как этот голос — надрывный, из прошлого, едва не ломавший ему грудную клетку — произносит: Ты такой же, как твоя мама. Тело Вилле едва заметно напряглось, плечи потяжелели, а воздух в комнате стал еще теснее. — И? — Симон ждал, чуть наклонив голову. Он чувствовал: что-то сейчас будет сказано, что-то важное. Его тело отреагировало быстрее, чем мысль — мышцы спины слегка сгибались, живот стал тверже, будто готовился к удару, а грудная клетка то расширялась, то сжималась, словно пытаясь выбрать правильный ритм. — Это был Август. Мой кузен. Он подставил тебя, меня… мама знала. А потом и я… но… — Но? Симон моргнул, и взгляд его стал резче. Нервный импульс пробежал через его плечи, через шею, вниз по спине, не страх — но предчувствие. Он чувствовал кожей, что за этим «но» скрывается что-то неприятное, что-то, что оставило след в их прошлом. Он прочитал про многое в интернете, и они обсудили это с Вилле, но, конечно же, были вещи, скрытые глубже, вещи, о которых молчали даже статьи. — Я рассказал тебе об этом, но позднее, чем должен был, а потом… все вскрылось. И стало хуже. И даже сейчас это выглядит так, будто я что-то скрыл от тебя. Вилле говорил осторожно, будто каждое слово — шаг по хрупкому стеклу. Он пытался поймать взгляд Симона, потому что хотел понять — не причиняет ли ему боль то, что он слышит. Но Симон молчал. Его взгляд был глубоким, неподвижным. Он почти не моргал — напряжение удерживало его внимание, будто вбирая каждую фразу. Внутри у Симона что-то кричало — но тихо, как эхо давних эмоций. Как будто это негодование, эта рана была пережита когда-то давно, и сейчас не имела силы разрушить. Он слушал, пропуская слова через себя, и казалось, что его тело — а не память — вспоминает, как это было. — Если бы я рассказал все сразу, это было бы слишком. А я не хотел… не хотел, чтобы тебе было больно. Но от боли Вилле все равно не смог бы его оградить — когда-нибудь потом Симон все равно бы узнал или даже вспомнил, это было неизбежно. Симон долго молчал. Его глаза оставались на лице Вилле, будто он пытался рассмотреть не слова — а то, как они ложатся на его губы, как дрожат мышцы под ними, какой след тревога оставляет на лице, и затем он медленно выдохнул и потянул его к себе ближе. Движение было мягким, даже ласковым — будто его руки говорили: «я здесь». — Без понятия, кто этот Август, но он говнюк. У Вилле лицо сначала смешалось, затем расплылось в улыбке, глупой, растерянной, но светлой. Он почувствовал, как что-то внутри ослабло, отпустило — как будто тугой узел в груди разрезали одним движением. Может, именно так все и должно было быть. — Да, говнюк, — фыркнул он, почти смеясь. На мгновение он даже забыл, что Симон не помнил этот год, как и то, что опасность все еще подстерегала их где-то рядом, и им нужно было быть осторожными — может быть, даже больше, чем когда-либо. — Это, кажется, единственный плюс потери моей памяти, — бросил Симон и тоже рассмеялся — коротко, но искренне. И прежде чем смех растворился в воздухе, прежде чем он успел посмотреть на него, Вилле притянул его и поцеловал — мягко, но жадно. Он целился в губы, но промахнулся — их губы скользнули мимо, и поцелуй лег на подбородок, но это только вызвало новое, нежное тепло. — Как и то, что я могу целовать тебя, как в первый раз… — Уже не в первый, — прошептал Симон, почти мурлыча. А затем в тот самый момент дверь резко распахнулась, и в комнату вошла Малин.

***

Когда парни буквально вломились в гостиничный номер, в котором Вилле провел не одну ночь, пока ждал пробуждения Симона и разрешения хотя бы мельком его увидеть, дверь от удара о стену чуть звякнула, отозвалась глухим эхом по пустому коридору. Секунду парни просто стояли в проеме, дышали часто, сбивчиво, будто за прошедшие два часа не просто нарушили слишком много запретов, а пробежали марафон, где ставка была не медаль, а жизнь. Было ясно: за этот короткий промежуток времени они перешли через слишком многое, ослушались слишком многих, и каждый шаг мог стоить безопасности — своей, чужой, семейной. Они могли поплатиться за каждое принятое решение. Эта мысль висела над ними тяжелым грузом, но в ту же секунду, как за ними закрылась дверь, шум, который преследовал их со двора дворца, из коридоров, из голосов, наконец-то стих. Остался только привычный шорох кондиционера, легкий гул за стеной — и их дыхание. Им больше не нужно было ничего предпринимать прямо сейчас. Не нужно было бежать, прятаться в тени колонн, вслушиваться, не идут ли чужие шаги. Не нужно было оправдываться, доказывать, что их чувства не преступление. На несколько драгоценных часов им не нужно было просить — ни разрешения, ни понимания, ни права быть рядом. Во дворце, вероятно, уже сходили с ума от того, что Вилле и Симон уехали вместе с Малин, которую они уговаривали укрыть их не только от недоброжелателя, чье имя не хотелось произносить вслух, но и от собственных семей. Там, за стенами гостиницы, наверняка разрывались телефоны и собирались совещания, а здесь... мир вновь замедлился, как и в той маленькой комнатке для допросов. Им повезло, что жена Малин работала в полиции и знала, как сделать так, чтобы их путь остался незамеченным — настолько, насколько это вообще возможно. И им еще больше повезло, что в какой-то момент Малин выбрала не предписания, не правила и не свою должность, а их безопасность и право хотя бы ненадолго выдохнуть. Хотя, если бы Ян-Улоф не послал Малин за парнями одну, без сопровождения, королевский двор вполне мог бы вмешаться. Вилле ясно себе представлял, как это могло бы выглядеть: еще один охранник, еще одна машина, еще один повод забрать у него Симона под предлогом безопасности. Еще одна дверь, которая захлопнется перед ним. К счастью — их редкое, упрямое, почти неправдоподобное счастье — все сложилось иначе, и мир на секунду сыграл на их стороне. Пусть Малин и могла лишиться работы — это не было преувеличением, — но перед тем как оставить Симона и Вилле в месте, где до них точно никто не доберется без точного адреса и ключа, она призналась, что готова уволиться. Она произнесла это спокойно, как будто говорила о чём-то бытовом: сменить отдел, другой график, но за этой простотой чувствовалось твердое решение. Тем более, если Вильгельм больше не будет Кронпринцем. Тогда оставаться защитой и голосом правды для кого-то другого казалось ей неправильным — почти предательством самого себя. Этот день, правда, менял многое. Слишком многое. Вилле продолжал осматриваться по сторонам, как человек, к которому прицепился невидимый страх быть настигнутым. Взгляд будто цеплялся за углы, за тени, за складки на занавесках. Тело все еще работало в режиме бегства: плечи были напряжены, пальцы слегка дрожали. Несмотря на то, что они даже из дворца выбегали почти незамеченными, внутренний голос шептал, что вот-вот дверь откроется, и на пороге уже будет не Малин, а Ян-Улоф, а то и мама. Симон поначалу замер, озадаченный и напряженный. Его движения были резкими, будто каждая мышца пыталась догнать потерянную память. Он быстро оглядел комнату, проверил взглядом углы, шкаф, пространство за занавесками, на миг даже задержался на зеркале, словно ожидая там увидеть кого-то еще. Тело его было чуть сгорбленным, готовым к обороне, ноги стояли так, будто он в любую секунду мог рвануться обратно к двери. Только потом, уловив странное, нервное поведение Вилле — то, как тот чуть вздрагивает от любого звука, как крепче сжимает телефон, как в который раз бросает взгляд на замок, — Симон подошёл к двери. Его шаги были осторожными, но уверенными; он чувствовал, как под босыми стопами мягко пружинит ковролин. Он протянул руку к ручке, нащупал металл — холодный, жесткий, слишком реальный — и специально повернул ключ, который оставила Малин. Замок щелкнул негромко, но отчетливо, как символическое «никто не войдёт». Только сегодня он наконец-то понял, что эта женщина была на их стороне. Не просто формально «помогала», исполняя приказ, а действительно стояла рядом. Ей было не все равно. Так же, как и Вилле. Симон не помнил всего, что было, но чувствовал, и этому чувству верил больше, чем обрывкам чужих рассказов. — Единственное, что здесь ужасно, — Вилле кусал губы от нервов, прикусывая нижнюю так, что она чуть побелела. — То, что здесь ужасно плохо ловит связь, — пробормотал он, глядя в экран телефона. Пальцы двигались чуть быстрее, чем нужно, экран вспыхивал, гас, полоска сети то поднималась, то падала. — Да? — Симон отозвался немного рассеянно, но голос его дрогнул. — Ага, — вздохнул Вилле, поморщившись, будто виноват он сам. — У тебя как? Симон поднял телефон, мельком глянул на экран, но больше смотрел не на иконки операторов, а на свое отражение в черном стекле. Отражение выглядело усталым и напряженным. — Не знаю, — честно признался он. — Надеюсь, что Малин свяжется с мамой и Сарой, чтобы… они не волновались. На слове «мамой» его голос чуть сорвался, и внутри все болезненно кольнуло. В груди возникла тяжесть, как будто кто-то изнутри поставил там камень. Говоря это, Симону вдруг стало очень грустно от того, что эта ситуация отдаляла его от семьи. Будто бы он делал что-то бесконечно неправильное уже только тем, что был здесь, в этом номере, а не там, где от него чего-то ждали. Будто ему приходилось скрываться. А чего он хотел точно меньше всего, так это убегать. Не от них. Не от тех, чьи лица он помнил с детства, чьи голоса, казалось, жили в нем плотнее, чем его собственные мысли. Там, во дворце, на секунду показалось, что все будет хорошо — прямо здесь и сейчас. Как будто земля под ногами перестала шататься, и можно было вдохнуть полной грудью. Но затем пришла Малин и сказала, что худшее, возможно, впереди. Ее голос был спокойным, профессиональным, но глаза — слишком серьезными. Если бы можно было выборочно стереть себе память, Симон бы, пожалуй, убрал именно эти моменты — сгустки страха за свою жизнь и за жизнь близких. Моменты, в которых дыхание становится чужим, а сердце стучит так громко, что кажется, его должно быть слышно всем. Но его никто не спрашивал. Ни тогда, ни когда-то раньше. — Симон, — взволнованно, но при этом удивительно уверенно назвал Вилле его имя. В этом одном обращении было что-то, что потянуло Симона за собой сильнее, чем любые логические аргументы. Он перестал ходить по комнате, остановился посреди ковролина, чувствуя, как под его стопами будто бы остановилось и всё остальное. Он поднял глаза на Вилле. — С ними все будет хорошо, — сказал Вилле, его голос прозвучал мягко, но твердо. Не как обещание, за которое он не мог поручиться, а как утверждение, в которое он сам старался верить. — Да, знаю… — уклончиво выдавил из себя Симон. Он действительно это знал повторяя, что «они взрослые, они не одни», — но ему нужно было услышать эти слова. Чтобы внутренний страх не казался таким безымянным. — Просто… Он замолчал, сжал телефон в руке так, что пальцы побелели. — Это уже слишком? — осторожно, почти шёпотом уточнил Вилле. Симон опустил взгляд куда-то на пол, увидел узор ковролина — серые слегка витиеватые линии — и кивнул. Горло сжалось. — Да, — ответил он тихо, почти беззвучно. Он понимал, что могло быть и хуже. Много хуже. Но так он чувствовал себя сейчас — и не хотел этого прятать. Ни от себя самого, ни от Вилле. — Ты этого и боялся, — мягко продолжил Вилле, осторожно нащупывая словом то, что и так повисло в воздухе. — И, возможно, что-то знал… Он вспомнил, как долго они потом с Симоном обсуждали, что его инстинкты сработали правильно. Если бы не было предпринято никаких шагов, пусть даже таких отчаянных, он бы не стоял сейчас здесь, в этом номере. Вилле бы не осмелился продолжить свою речь во дворце, не решился бы на открытый разговор с родителями, не произнес бы свой отказ от престола — всего этого не случилось бы. Не было бы проблем с парламентом, громких заголовков, скрытых угроз, но, возможно, и… Симон не потерял бы память. Эта мысль, как заноза, застряла в нем. — Что? — Симон поднял взгляд, в котором мелькнуло напряженное ожидание. Вилле замялся. Во всем его теле проскочило знакомое, неприятное ощущение — будто он стоял на краю чего-то, куда не был уверен, что стоит шагать. Плечи чуть поднялись, пальцы на телефоне нервно сжались. Он все еще сомневался в том, что эта информация вообще нужна сейчас. Но потом вспомнил, как Симон отреагировал на «раскрытие» Августа во дворце, и это придало ему чуть больше уверенности. Если он смог вынести то, то, может быть, сможет и это. — Когда ты… бросил меня в мой день рождения… — начал Вилле, чувствуя, как в груди что-то болезненно потягивается в ответ на воспоминание. — Я… что? — Симон непроизвольно сделал шаг навстречу, как будто одно это слово «бросил» потянуло его ближе, но не смотрел под ноги и ударился об угол кровати. Дерево глухо ударило по его голени. — Черт! Он резко втянул воздух, будто сдерживая стон, и оперся рукой о матрас. — Осторожно, — Вилле чуть ли не подхватил его за локти, словно боялся, что тот сейчас потеряет равновесие не только физически, но и эмоционально. Ладони его легли на сгибы локтей, теплые и крепкие, и он на секунду задержал их там, словно проверяя: не дрожат ли. — Это было… заслуженно, — выдохнул он, глядя в глаза Симону, — потому что тогда не только я, но и вся семья показала себя… ну… во всей красе. Симон моргнул, чуть скривил губы, словно пытался представить сцену, которую его память упрямо отказывалась ему возвращать. — Что произошло? — спросил он, упрямо и прямо. Его взгляд был настойчивым, но не сердитым. Скорее — отчаянно ищущим. Сколько раз в своей голове он прокручивал одну и ту же мысль: «вот бы память вернулась прямо сейчас, и я не чувствовал себя идиотом». Он не говорил этого вслух, но в его глазах это читалось постоянно. И сейчас это ощущение было особенно острым. — Может быть, об этом… лучше не вспоминать? — продолжил уклоняться Вилле, чуть отводя взгляд в сторону. Знакомое движение, которое он сам в себе ненавидел. Но Симон, словно почувствовав, как он снова хочет уйти от темы, несильно ткнул его пальцем в живот. Пальцы его были теплыми, прикосновение — лёгким, но от неожиданности Вилле вздрогнул, а затем невольно улыбнулся. Смех всплыл где-то в груди, сводя напряжение. Ему уже не было так больно говорить об этом, как раньше. Воспоминание все еще было неприятным, но оно больше не разрезало все внутри. Скорее, оставляло тяжелый осадок — как напоминание о том, какими они все могли быть. И о том, как далеко они зашли с тех пор. — Нет, — настаивал Симон, чуть сдвинув брови. — Это важно. Он не отпускал его, продолжая смотреть пристально, теплыми, но требовательными глазами. Почти физически ощущалось, как его решимость не давала этому разговору снова раствориться в воздухе. — Это случилось после… семейного обеда в честь моего дня рождения, — сдался в итоге Вилле. Он почувствовал, как напряжение в нём сменилось чем-то другим. Симон начинал давить не только пальцем в живот, но и взглядом, и этим странным, тихим доверием, которое говорил: «я выдержу». — Родители… вели себя так, будто никого, кроме Эрика, не существует, — слова давались тяжело, но он продолжал, — и… сейчас я понимаю, что они проживали… травму потери. Но мне тоже было нелегко, особенно со всей историей с видео. И… слово за слово… я высказал все, что… накопилось. И, к сожалению, ты стал свидетелем всего этого, потому что был со мной. Он чувствовал, как при каждом «я» в этой фразе внутри срабатывал тихий, но ощутимый щелчок. Тогда он кричал не только на родителей, но и на мир, на себя, на судьбу. И в тот момент Симон оказался рядом — слишком близко, чтобы остаться в стороне. Выражение лица Симона менялось почти по секундам. Сначала непонимание: легкая складка между бровями, приоткрытые губы, потом — сожаление, будто он мысленно извинялся за то, чего не помнил и не мог изменить, а затем — снова непонимание, но другого рода. Вопрос, который уже сформировался, поднялся в голос. — Кто такой Эрик? — спросил он. На этом вопросе внутри у Вилле все застыло. Время сжалось до точки. Ему показалось, что он на секунду перестал дышать. Грудная клетка замерла, сердце будто пропустило удар. Это ощущалось как провал в бездну, в которой нет опоры, только пустота. Он был уверен, что рассказал Симону почти все самое важное о том, что происходило между ними за год. О себе, о семье, о том, как все разрушалось и снова пыталось собраться, но именно это он обошёл стороной. И только сейчас понял, что удерживал его в себе бессознательно. Как будто так, молча, ничему и не научился, но это было не так. Просто некоторые вещи всегда даются тяжелее. — Мой… брат, — произнес он, голосом, который чуть дрогнул. Он хотел добавить «погибший», но слово застряло в горле. Оно все еще было слишком тяжелым, слишком окончательным. — Где он? — Симон уже догадывался об ответе, чувствовал его кожей, потому что пальцы сами собой крепче вцепились в Вилле, будто пытаясь удержать его от падения в эту бездну. — С ним… все хор…? Он не договорил. Слова сломались пополам, и он будто проглотил окончание фразы, но оно и не было нужным — смысл и так был понятен. Вилле отрицательно покачал головой. Движение получилось чуть резким, как от боли. — Нет, — сказал он, ощущая, как горло сжимается. — С ним все совсем не хорошо. Он погиб… уже почти год назад. Можно сказать, сразу после нашей встречи. Голос Вилле немного дрожал, вибрируя где-то в груди, отдаваясь тяжестью в плечах. Он давно не говорил об этом вслух. Давно держал это внутри — как камень на дне, к которому не хотелось погружаться. Вместо слов сожалений, вместо расспросов, вместо попыток подобрать «правильные» фразы, которых всё равно не существует, Симон просто очень крепко обнял его. Он шагнул вперед и буквально врезался в него грудью, обхватив руками за спину, вцепившись пальцами в ткань его худи так, будто держался за спасательный круг. Он не мог себе представить до конца, что значит потерять кого-то настолько близкого. Даже мысль об этом была слишком страшной. Она рвала изнутри, как будто кто-то выкручивал его сердце. И еще страшнее было понимать, что и его собственное происшествие могло закончиться так же фатально. Он не мог не подумать: а думал ли об этом Вилле? Лежал ли он здесь, в этом самом номере, на этой самой кровати, в те ночи, когда Симон был без сознания, и представлял худшее? Симон почему-то был уверен, что да. Что тогда, когда он ждал его пробуждения, мысли об этом давили не переставая. Не отпускали ни на секунду — ни ночью, ни днем. Вилле попытался сделать глубокий вдох, но воздух застрял где-то в середине груди. Вместо того чтобы выпрямиться, он еще сильнее уткнулся в плечо Симона, почти прячась в нем. Вдохнул запах его кожи, его шампуня, льняной ткани футболки. Это объятие было не только поддерживающим, но и каким-то объединяющим, как мост, перекинутый между двумя болями. Руки Вилле скользнули по спине Симона, медленно, чуть дрожащими пальцами. Будто он хотел пробраться глубже, под кожу, чтобы закрепиться там и не отпускать. Его ладони опускались ниже, к пояснице, затем поднимались выше, к лопаткам, то сжимая ткань футболки, то разжимая пальцы. Симон почти замер в этих объятиях, позволяя телу стать точкой опоры. Он чувствовал, как по его щекам текут слезы — не бурным потоком, а тихими, теплыми дорожками, которые щекотали кожу. Он даже не сразу понял, в какой момент начал плакать. — Прости, — прошептал он, сам не до конца понимая, за что именно извиняется: за то, что не знал, за то, что не был рядом тогда, за то, что услышал об этом только сейчас. — Ты не сделал ничего плохого, — поспешил ответить Вилле. Он чуть отстранился, чтобы набрать воздуха, склонил голову в сторону, но не вышел из объятий. При этом так повернулся, что его губы легко, почти случайно, коснулись шеи Симона. Кожа там была теплой, чуть влажной от слез и дыхания, и от этого прикосновения Симон вздрогнул всем телом — как от легкого электрического разряда. По позвоночнику пробежала дрожь, живот слегка сжался. — Ты тоже ни в чем не виноват, — на всякий случай добавил и Симон, хрипло, но настойчиво. Слова получились обволакивающими, как плед. Они оба нуждались в них — и он, и Вилле. Они почти синхронно повторили: — Мы не сделали ничего плохого. Фраза прозвучала так гармонично, закрепляя собой не только прошлое, но и настоящее. Произнося ее, Симон почти физически ощутил, как внутри что-то становится на место — словно сердце, которое до этого било вразнобой, наконец поймало нужный ритм. Он сказал ее не потому, что вспомнил — память все еще оставалась пустой в нужных местах — а потому, что так подсказывало сердце, а может быть, и подсознание, которое давно уже работало за него, тихо собирая то, что было разрушено. Вилле прикрыл глаза и медленно выдохнул. Затем вновь поцеловал Симона в шею — уже увереннее, чуть дольше задержавшись губами на коже. Его губы мягко прижались к коже, теплые, чуть влажные, и Симон почувствовал, как от этого поцелуя внутри все трепетало от удовольствия. Если это и было знаком, чтобы продолжить, Вилле считал его не словами и не мыслями — он считал его секундами, ударами сердца, тем, как менялось дыхание Симона под его ладонями. Его руки, все еще горячие от объятий, медленно скользнули со спины вниз, к талии, словно проверяя, можно ли идти дальше, и когда поцелуи поднялись выше, к губам, пальцы нашли путь под ткань футболки. Кожа под ней была теплой, чувствительной, и от каждого легкого касания Симон отзывался всем телом, будто эти прикосновения отзывались где-то глубже, чем просто на поверхности. — Вилле… — прошептал он. Ткань мягко шуршала под пальцами, а ногти чуть царапали кожу — не больно, едва ощутимо, но достаточно, чтобы по спине Симона пробежала дрожь. Он выгнулся, почти непроизвольно, как будто его тело само искало правильный угол, правильную близость. Равновесие на мгновение подвело его, но вместо того чтобы отстраниться, он жадно вцепился в Вилле — руками, плечами, всем телом. Его рот искал губы, словно от того, насколько плотно сейчас соединятся их тела, действительно зависело что-то жизненно важное. В этом движении не было спешки, но было отчаяние — тихое, глубокое, накопленное. Это и правда было лучшее место, чтобы отправить весь мир к черту. Гостиничный номер вдруг стал единственным пространством, где можно было быть честными. Здесь не требовалось ролей, титулов, объяснений. Здесь они оставались друг перед другом наедине — все еще в одежде, но при этом оголенные сильнее, чем когда-либо. Уязвимые, цепляющиеся за любую возможность прикоснуться, почувствовать знакомый вкус, убедиться, что другой рядом и никуда не исчез. Они целовались жадно, почти нетерпеливо, будто прошлое стояло за спиной и напоминало: у вас слишком часто отнимали такие моменты. Слишком часто двери закрывались не по их воле, слишком часто их разлучали «временно» и «ради безопасности», поэтому сейчас каждый поцелуй был как подтверждение — нет, прямо сейчас, да, в этот раз. Губы сталкивались и находили ритм, дыхание сбивалось и переплеталось, и в коротких паузах между поцелуями они ловили взгляды друг друга — быстрые, темные, переполненные. В этих взглядах было слишком много: страх, облегчение, желание, доверие, и ни капли сомнений. — Все хорошо? — все равно на всякий случай спросил Вилле, но Симон только кивнул, и тогда руки Вилле, все еще находившиеся за спиной Симона, скользнули ниже, к поясу джинсов. Движение получилось почти неловким — не из-за неуверенности, а из-за нетерпения. Пальцы нащупали ремень, металл холодно щелкнул под ними, и Симон вздрогнул от этого звука так же сильно, как от прикосновения. Их глаза встретились между поцелуями, и этот зрительный контакт был почти ошеломляющим — слишком открытым, слишком честным. Симон пытался дышать между поцелуями, хватая воздух короткими, быстрыми вдохами, не успевая за происходящим, а грудь поднималась и опускалась слишком быстро. Он не сопротивлялся ни одному движению Вилле, наоборот — словно внутренне сделал шаг навстречу и позволил вести себя дальше. Его тело помнило больше, чем разум, и отзывалось без колебаний, будто возвращаясь домой. На каком-то уровне он остро ощущал, как соскучился по этим ласкам. По тому, как Вилле держал его — не только руками, но всем присутствием. Особенно по тому, как он иногда подхватывал его, приподнимал, крепко, но бережно, словно знал точный вес и точный баланс. Это воспоминание вспыхнуло ярко и тепло, и Симон даже на секунду зажмурился, будто картинка могла стать слишком реальной. Движения стали теснее, пространство между ними почти исчезло. Они шагнули к кровати скорее по инерции, чем осознанно, и когда Вилле оказался лежащим на спине, матрас тихо прогнулся под его весом. Симон на мгновение замер над ним, чувствуя, как под ладонями подрагивает тело, как дыхание все еще не пришло в норму. Пальцы Вилле скользили по талии Симона — медленно, изучающе, словно он хотел запомнить это ощущение заново. Иногда они уходили ниже, иногда возвращались вверх, цепляя ткань, щелкая резинкой, заставляя Симона каждый раз вздрагивать от предвкушения. Это было похоже на игру с нервами — осторожную, но намеренную. Симон, наконец, стянул через голову футболку. Движение было резким, почти нетерпеливым, и прохладный воздух коснулся кожи, заставив ее покрыться мурашками. Он отбросил футболку в сторону и склонился над Вилле, опираясь на руки, чувствуя, как мышцы напряжены, как тело держит его в равновесии. Он начал целовать его — сначала губы, затем щеки, задерживаясь там дольше, чем нужно, словно не мог насытиться. Потом его губы скользнули к шее, ниже, оставляя за собой теплую влажную дорожку. Он целовал каждую доступную часть тела так, будто пытался рассказать что-то без слов. Иногда он задерживался, будто прислушивался к реакции, к тому, как меняется дыхание Вилле, как пальцы на его талии сжимаются чуть сильнее. Родинки на коже Вилле притягивали взгляд, и Симон задерживался на них дольше, чем планировал, проводя губами по знакомым и в то же время незнакомым точкам, которые почему-то отзывались внутри почти болезненным удовольствием. Вилле не спешил перетягивать инициативу в свои руки, будто нарочно оттягивая момент, когда придется остановиться или идти дальше, но напряжение в нем росло, это чувствовалось по тому, как учащалось дыхание, как плечи чуть поднимались, как пальцы начали двигаться быстрее, теряя прежнюю осторожность. В какой-то момент терпение окончательно сдало позиции, и его движения стали решительнее, почти отчаянными. Он не выдержал и наконец-то стянул с Симона и джинсы, и трусы — его пальцы гладили член и яйца Симона, так что тот остановился и вновь вернулся к губам, что-то шепча, но слова остались неразличимы. Движения пальцев Вилле были по началу плавными, но с каждой ответной реакцией Симона — а именно дрожью в теле, темп ускорялся. Комната наполнилась тихими звуками — дыханием, шорохом простыней, приглушенными выдохами, которые они уже не пытались скрывать. В какой-то момент Вилле от нетерпения просто перевернул Симона на спину и прильнул к паху, беря уже полутвердый член в рот. Он помогал себе рукой, уходя то глубже, то облизывая головку у основания, оттягивая крайнюю плоть. Симон какое-то время не понимал, где заканчивается воздух и где начинается Вилле, он чувствовал его всем телом: теплом ладоней, тяжестью взгляда, тем, как матрас пружинил под ними. Вилле продолжал ласкать член Симона ртом — не торопясь, но жадно: губы касались кожи то мягко, то настойчиво, меняя ритм так же, как бешено начинало биться его сердце. Из груди Симона наконец-то вырвалось тихое дрожащее: — Еще... А потом Симон ощутил, как по всему телу разливается вязкое приятное тепло. Вилле дал Симону всего пару секунд, чтобы прийти в себя, продолжая целовать низ живота, а затем мягко помог перевернуться на живот. Симон уткнулся лицом в подушку, но почти сразу повернул голову набок, чтобы дышать свободнее. Кудри щекотали щеку, губы были чуть припухшими от поцелуев. Вилле задержался на секунду, будто проверяя, все ли хорошо. Его рука мягко прошла по спине Симона сверху вниз — медленно, так, что Симон снова вздрогнул, и по коже прошла новая волна мурашек. Вилле наклонился, и Симон почувствовал первое прикосновение губ к коже — ниже лопаток, ближе к пояснице. Поцелуй был жарким, долгим, не торопящимся. Потом еще один, и второй. Симон непроизвольно сжал пальцы на простыне, будто ему нужно было за что-то держаться, потому что внутри все становилось слишком чувствительным. Он выдохнул, и этот выдох получился дрожащим. Вилле спускался ниже не спеша. Каждое новое касание губ было как точка на коже, которая загорается. Симон чувствовал, как его спина сама выгибается навстречу, как плечи опускаются, расслабляясь, как тело перестаёт быть напряженным — потому что напряжение переходило в удовольствие. Когда поцелуи дошли до линии бедер, Симон затаил дыхание так резко, что у него даже слегка закружилась голова. Он не видел Вилле, только ощущал его присутствие — теплом дыхания, мягким касанием губ, рукой, которая оставалась на пояснице и время от времени чуть сжимала, удерживая, успокаивая. Его губы скользили по ягодицам Симона, то целуя, то покусывая их, будто он не мог решить, чего хочется больше. На самом деле ему хотелось всего. Одновременно. И каждый раз, когда язык Вилле касался чувствительного места между ягодицами, Симон вздрагивал. Он ловил эти реакции в себе с трепетом: как быстро он стал слабее в коленях, как пересохло горло, и запульсировали мыщцы от одного только ощущения чужого — не чужого языка — в себе. Тело вновь и вновь вспоминало то, что пропало из памяти. Вилле уходил глубже, раздвигая ноги Симона и сдавливая ладонями бедра — вылизывая его. Желание и удовольствие объединяло их, дарило какую-то несоразмеримую ни с чем радость. Через пару минут Вилле пришлось отвлечься, чтобы достать смазку и презервативы, но сразу после небольшого перерыва Симон почувствовал, как к языку Вилле подключил пальцы — стало прохладно и чуть больно, но Вилле был очень деликатен, и Симон открылся чуть больше, чтобы дать Вилле стать еще ближе. Он держал его крепко, через пару минут подключив второй палец; движения стали ритмичнее, и когда Вилле почувствовал, что Симон уже почти готов, то приподнялся и потянул его к себе и вновь помог перевернуться на спину, чтобы смотреть в глаза, пока Симон скользит на нем. Одной рукой Вилле попытался крепче обхватить Симона, ладонью проводя по его боку, потом ниже, к бедру — и Симон задержал дыхание. Через несколько мгновений, когда Вилле надел презерватив и вошел в него, кожа покрылась мурашками, будто комнатный воздух стал прохладнее, хотя это было не так. Один толчок, второй, третий, и тело Симона стало еще отзывчивее. Симон почувствовал удовольствие волной: медленной, нарастающей, разливающейся по животу и груди. Он не заметил, как начал тихо выдыхать иначе — чуть более хрипло, чуть более открыто. Он даже не думал о том, как звучит, пока не поймал взгляд Вилле: глубокий, сосредоточенный, будто Вилле слушал его дыхание так же внимательно, как слушал, как он играл на пианино в полицейском участке. И Симон понял: в этом тоже они, и Вилле его понимает, и все помнит, и может быть, этого достаточно для них двоих. После этих мыслей Симон ощутил, как Вилле перекатился чуть набок, меняя угол, и их движения стали похожи на медленную борьбу, но без борьбы: только обмен прикосновениями, поцелуями, контролем над мыслями и телами… Вилле снова потянул Симона, и теперь он оказался ближе к краю кровати, а сам — чуть выше. Симон попытался помочь, перекидывая ногу, смещая вес, но на середине движения замер, потому что ладони Вилле легли на его бедра, а затем на его член, сжимая и лаская. Симон ощутил, как эти пальцы удерживали его, как будто Вилле боится, что Симон может исчезнуть — раствориться, как воспоминание. Но только не сегодня, этот момент из них никто не сможет забыть. И после этого осознания Симон резко вдохнул, оторвал руку от простыни и потянулся еще больше вперед, нащупав плечо Вилле, его шею, его волосы, они буквально сплелись в единое целое, и с последним толчком почувствовали одновременно свободу, благодарность, желание, и отчаянную нежность друг к другу. Через пару секунд они они оба чуть рассмеялись без звука, лишь улыбаясь и пытаясь выровнять дыхание. Вилле избавился от презерватива, а затем уперся ладонями по обе стороны от головы Симона и замер, рассматривая его. Он смотрел на него так открыто, что Симону стало тесно в груди. Он его так любил, пусть и признаться в этом было еще очень страшно. — Как ты? — вместо признаний спросил Вилле, и Симон вновь лишь кивнул, давая понять, что все в порядке. Его губы были чуть влажными, дыхание сбивчивым, а глаза — будто темнее. Вилле наклонился и поцеловал его. Сначала осторожно, почти проверяя, а потом глубже, увереннее. Он чувствовал, как губы Симона отвечают, как он подается навстречу, как руки поднимаются и находят Вилле — на спине, на плечах, на шее. Вилле целовал его так, будто крича: «Я люблю тебя, я люблю, я так люблю, и так хочу, чтобы ты полюбил меня вновь». Его поцелуи перемещались — к щеке, к линии челюсти, к шее. Он задержался на шее, ощущая под губами пульс. Симон снова почувствовал, как внутри поднимается удовольствие — но теперь другое, более светлое, смешанное с нежностью. Он не просто «получал», он отдавал себя. Вилле опустился ниже, не торопясь, оставляя поцелуи на ключице, на плече. Симон вздохнул, и этот звук прошел через Вилле, как ток, и тогда он вернулся к губам, чтобы снова поймать этот взгляд, снова соединиться так, чтобы не оставалось воздуха между ними. Он хотел быть ближе, ближе, ближе — пока они еще могли забыть о реальном мире. И в этот момент, когда дыхание стало слишком горячим, а кожа слишком чувствительной, а слова были все еще не нужны, это желание сбылось — реальность снова начала растворяться. Номер, стены, время суток, все внешнее стало дальним. И только вдруг случайно поймавший связь телефон Вилле, предательски пискнул — один раз, а потом второй, и парням пришлось отвлечься друг от друга, чтобы прочитать следующее сообщение от Малин: «Мы задержали нападавшего на Симона. Скоро буду у вас, и все расскажу».