W przeddzień czerwonego

Как будто знало. Кап-кап, кап-кап. Кап-кап. Кап. Моросит не слишком сильно, обычно для его города. Тем более в июне. Лëва поднимает голову вверх, глядя на серые, надвигающиеся тучи. Как же подходит к его настроению. Кап-кап. Кап. Харьков стоит рядом и нервно курит. Как странно для него — выглядеть таким нервным. Ведь единственным, кому положено быть нервными в эти дни — это самому Львову, его жителям и другим Западным. Но уж точно не Кириллу. — И? — всë-таки не выдерживая, тихо спрашивает Галицкий, засовывая руки в карманы пальто цвета охры. Як же погано. Так ещë и холодно. Кирилл несколько секунд промаргивает, поворачивая к нему голову. — Я думал, ты также всю дорогу отмалчиваться будешь, — он язвит, неожиданно беря за руку и продолжая идти. Лëва снова молчит. Может, и раньше бы он точно ответил на такое, но сейчас уже как-то плевать. И на колкости сил тратить нечего. У Харькова, видимо, мнение по этому поводу противоположное. Или, так как его спокойствие из-за последних событий сильно начало уменьшаться, речей это коснулось тоже. Хотя в обычное время острит только Львов. — Куда ведëшь? — бессмысленный вопрос, Лëва и так уже всë понимает. И от этого становится так противно. Особенно от Харькова. Тот тоже молчит, специально игнорируя вопрос. Кирилл переводит тëмно-зелëный взгляд глаз, проверяя, в правильном ли направлении они идут. Лëва чуть не прикусывает язык, желая съязвить, предложив провести до нужного места. Наконец он видит крышу знакомого здания. Конечно, его догадка оказалась верной. Харьков знает, что он догадался сразу. Харьков знает, что на него таким не надавить. Харьков всë это знает, но всë равно поступает именно так. И так мерзко от него Львову ещё не было. Как будто их каменную стену стали строить в пять раз быстрее. — Только сильно не дëргайся, хорошо? — Харьков аккуратно придерживает его за плечо, шепча на ухо. От его речей Лëве противно и смешно. А ещë он уже долгое время привык видеть много крови. Выстрелы. Львов смотрит, не отводя взгляда. Знает, что так будет ещë хуже. Смотрит, вглядываясь своими потухшими сереющими льдышками. Кровь. Измазывает землю, вытекая из расстрелянных тел. Но выстрелы не прекращаются. Ему даже становится немного больно. Больно. Когда всë кончается, Лëва всë-таки чуть не падает на холодную землю. А всë благодаря Кириллу, который перестаëт его держать. Ну и ужас. В его глазах всë ещë мерещится красный. Больше всего Львову интересен ответ на один вопрос. Но как жаль, только, что он никогда не будет слушать кое-чьи оправдания. — Тебе уже плохо? — вполголоса задаëт вопрос Харьков, не давая ему упасть. — А там ещë очень много людей, — снова шепчет прямо под ухом. Противно и мерзко. Лëва видит красный. Везде. Мëртвые тела. Флаг Советского Союза. Тëмные рыжие волосы. Красный. Красный. И красный. Прямо как кровь. Он сидит в машине, отвернувшись от Кирилла и облокачивая руку на свою болевшую голову. Как ужасно. Харьков поглядывает на него, никак не отворачиваясь. Его взгляд — безразличный и тусклый, но, честно, Львову наплевать. — Не спросишь? — уточняет, будто не видя, что Лëве будет равнодушно на любые слова. Ни одни из них не смогут ничего оправдать. — Ты сможешь дать удовлетворяющий меня ответ или боишься, что я приму тебя за очень глупого человека? — он не выдерживает, не упуская шанса усмехнуться над ним. — Хорошо, — тихо проговаривает Кирилл, прижимая руку к щеке и, наконец, отворачивая голову. Лëва помнит лишь, как проснулся, видя потолок своей комнаты. Это ж скольких людей расстреляли, если ему так плохо? Даже сознание потерял что-ли. Кирилл опять сидит рядом, маяча прямо у его постели. Как же достало. Так ещë и на улице ветер холодный. — Jеst zimno… — шепчет Львов, чуть не дрожа от холода. От его шëпота человек напротив будто просыпается. — Согреть тебя? — негромко спрашивает Харьков, вспоминая и сильно исправляясь, — Закрыть окно? Он почти незаметно кивает, прикрывая голубые глаза. Кирилл быстро закрывает окно и возвращается к нему. И обнимает. Обнимает так нежно и тепло, что Львов аж на несколько минут забывает, что было. И согревается. — Wszystko będzie dobrze,— как в бреду зачем-то заверяет Харьков с слышимым акцентом. — Зачем говоришь то, что не можешь обещать? — спрашивает Лëва, приятно поглаживая тëмно-рыжие волосы. Тот не отвечает, покорно поглядывая на него. Такую покорность, по всем заветам партии, должен изображать Львов. А ещë подчинение. Не очень-то жаль, но вряд ли когда-то получится. — Что тебе не нравится, а, столица Нового Пьемонта? — 1939 год ему хочется забыть, как страшный сон. Харьков насмешливо тянет вопрос, ласково зарываясь в его блондинистых волосах. Вторая столица аккуратно поднимает его голову за подбородок, заглядывая в потухшие льдышки. — Застрели меня, — обречëнно просит Лëва, проглатывая «proszę» на конце, не давая слову и вырваться. Уж что, а Кириллу сейчас «пожалуйста» говорить он не намерен. И вряд ли будет хоть когда-нибудь. На такое Харьков лишь неожиданно целует его в лоб, проводя пальцем по красивому лицу. — И чем тебе Советская Украина не свободное украинское государство, м? — от таких слов хочется нервно рассмеяться. Но Лëве совсем не смешно. Лëва понимает, что он не шутит. Что правда считает свои взгляды — правильными. И от этого страшно. И непонятно, как такое вообще может быть. Почему их мнения настолько сильно расходятся? Почему Харьков поступает вот так? Он вновь закуривает сигарету, идя кругами по комнате. Галицкий морщится от неприятного запаха, но балкон, к сожалению, не откроешь — погода всë ещë дождливая и холодная. Но Кирилл перестаëт ходить, садясь напротив. И, видимо, опять нервничая. — Твои оуновцы мешают, — упрекает Харьков, после делая затяжку. Запах от сигарет очень противный, но, судя по всему, на чувства Львова ему, как обычно, безразлично. Лëва корчится от вони, мысленно ликуя. Наконец-то этим красным собакам хоть как-то наддали. — Чудово, — не выдерживает и громко шепчет он, даже не боясь улыбнуться. Какая уже разница, всë равно все через несколько дней отступают и бросают его город. — И чому ты радуешься? — хрипло спрашивает Кирилл, — Тільки хуже делают. Он докуривает. Лëва не видит, обо что он тушит сигарету, но это вообще не важно. Важен только грустный взгляд глаз цвета густого леса. Дремучего и туманного. Львов так хорошо помнит прошлого Харькова. И от этого так больно и странно. Помнит интересного юношу из Российской Империи с серьëзным выражением лица. Помнит его скучающего с бокалом красного вина. Помнит их первый танец и протянутую в знак согласия руку. Помнит их знакомство. То, как Кирилл пытался говорить с ним на польском, не зная, что он знает украинский и немного русского. С таким выраженным акцентом, но старался как мог. Помнит ту потерянную нежность и сильную любовь. А сейчас всë выгорело. Ушло, сменилось постоянным чувством опустошëнности и безразличия. — Лëва, люблю тебя, — шëпотом говорит Харьков, глядя снизу вверх на сереющие льдинки. — Лëва, будь ласка, скажи хоть что-то напоследок! — он чуть не умоляет, всматриваясь в самое дорогое ему лицо в этой жизни. — Kocham cię, Харків, — тихо отвечает на мольбу Львов, медленно проводя бледной рукой по его рыжим волосам, — Кохаю… Кирилл обнимает его. Обнимает, как в последний раз в жизни. Так, что Лëве становится трудно дышать. Он приподнимает его за голову, запоминая ледяной, пронизывающий до костей взгляд на всю свою жизнь. И мягко целует в губы. И это нежданнее всего. Если нежность они оба ещë помнят, то мягкость давно забыли. «Nie będzie». Кап.