Вот и приехало наказание от вселенной. Снова хочется реветь в подушку, рвать на себе волосы, и, блять, не понимать в этот раз всë хуже или лучше. Знать, что законы этого мира работают совсем не так, как он думал. Ему, в отличие от Картона и остальных, издевательства над другими людьми не прощали. Скорее отвечали тем же, но только в обëртке с надписью «любовь». Хотя пожаловаться на Тошу в этом смысле он не может.

"Пробач, моя любовь, пробач всі мої клятви, весь твій плач..." "...Всë, что у нас осталось – только в памяти острые осколки"

— Лëва, люблю тебя, — шëпотом говорит Харьков, глядя снизу вверх на сереющие льдинки. — Лëва, будь ласка, скажи хоть что-то напоследок! — он чуть не умоляет, всматриваясь в самое дорогое ему лицо в этой жизни. — Kocham cię, Харків, — тихо отвечает на мольбу Львов, медленно проводя бледной рукой по его рыжим волосам, — Кохаю...

И всë это — недостойному Харькову. Первой столице коммунистической Украины и полностью умытому в алом. Завëрнутому в красный флаг Советского Союза и залитому кровью всех расстрелянных и подавленных.

Максим насильно отрывает свой взгляд. Он берëт антисептик, отдающий холодом в пальцах, и смачивает им старую повязку. Все приливы ощущений превращаются в яркость чужих касаний и лишь редкую слабую боль из-за прилипших бинтов. Но, не смотря на всю грубость в его отношении, это даже можно назвать заботливой нежностью. Конечно, гораздо хуже помешанной осторожности Донецка, но не настолько болезненно.