Уроки грамматики

      Киран изо всех сил старался собраться и работать как следует. Это давалось ему нелегко: работа была очень уж непривычной, да и все вокруг будто подначивало его отвлечься… От жары его клонило в сон, а лучи закатного солнца, окрашивавшие все вокруг в золотистые тона, так и манили полюбоваться на пламенеющее небо вместо того, чтобы пялиться в лист бумаги. Вокруг было будто бы довольно тихо, но он не мог не вслушиваться в нестройный прерывистый гул голосов, по временам раздающийся где-то позади, у костра, смех, редкое фырканье лошадей, мерный ритмичный стук топора чуть поодаль и такой же мерный стук пестика, которым Хозия перетирал травы в ступке тут же за столом, треск костров и монотонный шум реки. Все прочие звуки будто бы пересекал один голос — глубокий, громкий, размеренный… Из всех прочих голосов только в нем Киран сейчас мог различить каждое слово и каждую фразу. Все эти фразы он должен был записывать, — но как же это было тяжело! Чем больше проходило времени, тем тверже он укреплялся во мнении, что абсолютно все вокруг требовало, чтобы он отвлекся и делал что угодно, то только не писал. Не то чтобы ему не нравился рассказ — скорее наоборот; это и заставляло его страстно желать отложить перо, сменить позу на более привычную и просто слушать, а не мучительно выводить буквы и припоминать, как пишутся слова… И все же он должен был заниматься именно этим — писать под диктовку. Жаловаться было в общем-то не на что: диктовал Датч медленно, гораздо медленнее, чем обычно читал вслух, и вдобавок частенько подсказывал, как пишутся особенно сложные слова, но от этого было не сильно легче. Киран едва поспевал за ним; буквы у него выходили корявые и слишком крупные, перо то и дело норовило то порвать бумагу, то оставить вместо очередной точки большую кляксу, едва ли не в каждом слове ему мерещились ошибки… В конце концов, у него нещадно затекала рука, ведь он совсем не привык к такой мелкой монотонной работе — и к тому же руку приходилось все время держать над листом, чтобы не смазать все буквы.       Напротив него пыхтел и стонал над таким же листом бумаги Шон. Когда Кирану удавалось украдкой взглянуть на него, то ему казалось, что он видит свое отражение — даром что Шон был едва ли не на полголовы выше него, пламенно-рыжий и с бинтом, прикрывающим дыру на том месте, где должен был быть правый глаз… Однако в руке у него была точно такая же ручка, и ему явно было так же трудно. Киран невольно вспомнил, что Датч как-то обмолвился, что им обоим обучение грамоте дается тяжелее, чем другим — Кирану потому, что он левша, а Шону — потому что он правша без правого глаза… Глядя сейчас на то, как этот рыжий шалопай склоняется над листом так, что кончики его длинных волос почти касаются досок стола, и разворачивается едва ли не вполоборота, чтобы смотреть своим единственным взглядом прямо на лист, не думать об этом было сложно. Его стоны и вздохи довершали эту картину: куда привычнее было слышать от него смех… Сейчас же Киран не мог толком разглядеть его лицо из-за свисающих волос, но готов был поспорить, что его губы сжаты в плотную тонкую линию без тени улыбки. Ему самому уж точно было не до улыбок…       Впрочем, и подолгу смотреть на своего товарища было для него непозволительной роскошью: в каждое мгновение, когда взгляд его был устремлен не на лист, ему казалось, что на его плечо вот-вот резко ляжет тяжелая горячая ладонь, и все тот же громкий глубокий голос потребует… чего именно он потребует, Киран не знал, но от этого было только страшнее. Он все еще боялся Датча, несмотря на все уверения остальных, что в сущности он добряк, хотя и вспыльчивый… И все же рядом с ним становилось не по себе по меньшей мере потому, что он был здесь главным: юноша слишком хорошо помнил, как с ним и его товарищами по несчастью обходился Кольм О'Дрисколл, главарь его прежней банды. Тогда он всерьез считал, что ему повезло, если получал всего лишь пощечины и тычки, ведь Кольм запросто мог и схватиться за кнут, и позволить всей банде побить провинившегося, если был не в духе… О том же, что с ним сделали в их предпоследнюю встречу, он предпочитал не думать вовсе — слишком это было страшно, и этого страха не могло изгладить даже воспоминание о том, как его мучителя застрелили у него на глазах. Датч же никогда не поднимал руку на своих и вроде бы заботился о каждом из членов своей банды, но Киран не мог не думать о том, что он мог бы сделать с ним, если бы захотел. Кроме того, он был вспыльчив и горяч, каждое его движение казалось резким и порывистым, в каждом слове чувствовалась затаенная угроза, каждый взгляд словно прожигал насквозь… Киран неизменно чувствовал себя рядом с ним хрупким и беззащитным — потому сейчас и избегал смотреть на него, и опасался в открытую поднять голову, и даже дышал, казалось, через раз: он старался быть как можно незаметнее, и ему это вроде бы удавалось. — Ну все, довольно! — Этот возглас заставил Кирана вздрогнуть: в первый миг он принял его на свой счет. Однако, подняв глаза, он увидел, что Датч все так же стоит в паре футов от стола с книгой в руках, а смотрит скорее на Шона, чем на него… Это был всего лишь призыв отложить ручки и бумагу; стараясь сосредоточиться на письме, Киран даже не понял, что рассказ закончился. Что ж, это был повод выдохнуть с облегчением: за те полчаса, что ушло на письмо под диктовку, у него затекло все, что только могло затечь, да и голова уже шла кругом от тонких карандашных строчек на листе и кривоватых рядов крупных черных букв, что выстраивались на каждой из них… Взглянув в очередной раз на Шона, он понял, что тот чувствовал примерно тоже. — Довольно, господа… — медленно повторил Датч. — Отложите, пусть все просохнет, — а мы пока займемся другим.       На последних его словах облегчение Кирана сменилось обреченностью. Он слишком хорошо знал, что значило это «другое», и как ни тяжело ему было писать, он бы предпочел переписать под диктовку всю книгу сразу — лишь бы не заниматься этим «другим»… Во время письма он во всяком случае мог молчать и утешаться тем, что его неумелые каракули все равно увидит только Датч; услышать же его чтение должны, были по меньшей мере Шон и Хозия. Чтец из него был никудышный. Ему казалось, что даже Шон, начавший учиться грамоте одновременно с ним и, как и он, уступавший в этом маленькому Джеку, сыну Эбигейл и Джона, обходил его в этом… Впрочем, Шон в целом казался ему куда более способным, чем он сам: во всяком случае, он был куда находчивее, смелее и обаятельнее. Сам же он был несуразно робок, косноязычен и неловок, да и опыта в жизни у него было чуть. — Ну что, кто смелый? — усмехнулся Датч, глядя, впрочем, в книгу, а не на своих учеников. Шон, воспользовавшись этим, попытался изобразить его задумчиво-сосредоточенный вид, и тем самым заставил Кирана подавиться смехом — вышло чертовски забавно… В следующий миг, однако, Шону стало не до смеха: читать первым на этот раз выпало ему. Читать он не очень-то любил — предпочитал рассказывать, — но отказаться сейчас не мог. Прежде он проделывал это нередко, но тогда занимался с ним Ленни, совсем молодой и очень мягкий парнишка, которого он считал почти за ребенка… От Ленни можно было просто отмахнуться, пообещав заняться делом чуть позже, — и он уступал. Но с Датчем это не прошло бы ни за что: при всей своей доброте и любви к своим он был упрям как черт, и об это его упрямство разбивались любые хитрости и уловки. Шон пытался и отмахиваться, как делал это с Ленни, и ссылаться на разные важные дела, и давить на жалость, старательно изображая из себя мученика что перед этими уроками, что во время — все без толку. Главный мог дать отсрочку в пару часов, но не более того, — да и в эти пару часов считал своим долгом вертеться где-то поблизости и напоминать, что сделать это все равно придется. Наконец Шон как-то раз попытался пофилософствовать с ним о том, что чтение и письмо для него занятия противоестественные, а значит, вредные, но и это было без толку: в рассуждениях и спорах Датч был едва ли не искуснее, чем в стрельбе и верховой езде… В ответ на все доводы он похвалил Шона за попытку, но в то же время посмеялся и заявил, что с такой риторикой можно дойти до того, что и носить одежду, и готовить еду тоже противоестественно, и напоследок сравнил обучение грамоте с горьким лекарством, которое все же необходимо принять. После этого Шон сдался и прекратил свои попытки сопротивляться; впрочем, возможно, не последнюю роль здесь сыграло то, что Датч уверял, будто так виртуозно спорить его научили именно книги, — а ему с тех самых пор больше всего хотелось однажды все-таки переспорить главного.       И все же учение давалось ему непросто. От природы он был боек и находчив, а вполне возможно, что и сообразителен, но притом неусидчив и совершенно непривычен ни к каким постоянным занятиям... Кроме того, ему попросту куда приятнее было воображать, как он однажды поразит всех своими умениями и познаниями, чем действительно приобретать их. Вот и сейчас, вроде бы глядя на страницу книги, он даже не видел на ней слов, поскольку вместо этого мечтал о том, как обойдет Датча в умении читать вслух, хотя на деле пока уступал даже Джеку — тот во всяком случае умел остановиться в конце фразы, а не там, где закончится дыхание, да и спотыкался о незнакомые слова реже… Что уж говорить о том, чтобы менять тон голоса и даже акцент под героя рассказа или одними интонациями вызывать у слушателей то тайные слезы, то взрывы хохота? До этого ему было как пешком до родной Ирландии. — Читай вслух, Шон, — несколько раздраженно напомнил Датч; оторвав взгляд от страницы, Шон увидел, что и Киран смотрит на него удивленно, и даже Хозия оторвался от своих трав, чтобы выжидающе уставиться на него. — Ну? С начала рассказа, будь любезен. — А докуда? — спросил Шон, поднимая на него свой единственный серый глаз. — До конца, разумеется! — Тут Шон откровенно застонал: рассказы в книгах Датча казались ему такими чертовски длинными, что будь его воля, он читал бы их по целой неделе и даже дольше. — А можно… — начал он, но его резко оборвали: — А можно не торговаться? Это едва ли не самый короткий рассказ в книге, его осилишь даже ты. — «Даже»? — насмешливо улыбнулся юноша. Мгновение назад он впал в уныние от мысли о том, что ему придется прочесть весь рассказ, но теперь ему пришло в голову, что наставник только что намекнул на его глупость, да еще и заговорил с ним так грубо, что на все это было бы здорово обидеться — разумеется, только для того, чтобы потянуть время, а то и вовсе избежать чтения… Однако этот план ему тоже не суждено было привести в исполнение. — Да, Шон, и ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю! — все так же резко отозвался Датч, а после прибавил чуть мягче: — Послушай меня, мальчик мой: ты, пожалуй, можешь быть неплохим актером, но только не тогда, когда зрители знают тебя так хорошо, как мы. Я знаю, что ты совсем не так жеманен и высокомерен и не так слаб и жалок, чтобы всерьез обидеться на один только тон… А еще я знаю, что ты отнюдь не глуп, но частенько бываешь тем еще разгильдяем — как сейчас, например! — Я не разгильдяй! — наигранно обиделся Шон. — Если так, то докажи это! Вместо того, чтобы изобретать способы потянуть время, используй эти силы для дела. Читай уже, тебе все равно придется — вопрос только в том, сейчас или через полчаса, когда устанешь придумывать отговорки!       После этой короткой отповеди юноше уже не оставалось ничего, кроме как начать читать, хотя и недовольно пыхтя. Теперь он был обижен вполне искренне, хотя и совсем слегка, — не на слова или тон своего наставника, а на то, что его хитрость разгадали, и читать ему все же пришлось… Он любил рассказы, но только когда кто-нибудь читал ему их вслух. Сам же он любил разве что пересказывать то, что видел и слышал… Однако сейчас он все-таки прочел заголовок — он оказался довольно заманчивым — и принялся продираться сквозь первые фразы. Рассказ этот, как и все остальные в этой книге, начинался с какого-то незамысловатого описания природы; временами Шону казалось, что ему достаточно лишь взглянуть на самые первые слова, чтобы понять, говорится там о лете или зиме, об утре, вечере, ночи или дне, о ясном или пасмурном небе — и он мог пересказать начало рассказа, даже не заглядывая в книгу... Так было и сейчас. — Это было холодное, сырое, блеклое раннее утро. Небо, сплошь затянутое облаками, уже было тронуто первыми лучами рассвета, но солнце еще не поднялось над лесом. День обещал… — медленно прочел он. После ему пришлось остановиться, чтобы передохнуть, хоть предложение еще и не думало кончаться: вся его манера чтения состояла в том, чтобы набрать в грудь побольше воздуха и читать сколько выйдет на одном дыхании, не обращая никакого внимания на знаки препинания.       Во время своей вынужденной передышки Шон поднял голову от книги и, поскольку никто не торопил его, оглядел всех своих слушателей. Киран сидел все так же напротив него, глядя куда-то в сторону коновязи, Хозия снова принялся возиться со своими травами, Датч присел на ящик и будто бы крепко задумался, закрыв лицо смуглыми ладонями… Тут-то единственный серый глаз Шона и вспыхнул озорным огоньком — и отнюдь не потому, что за соседним столом сидели за каким-то делом женщины. Еще мгновение он позволил себе полюбоваться на девиц — в особенности, конечно, на Карен, которая одарила его в ответ томным взглядом, — но в этот миг он был занят важным делом и не забывал приглядывать за своими более близкими соседями. Во всяком случае, ему казалось, что он приглядывает за всеми ними, и будь его правый глаз на месте, он непременно следил бы особенно пристально за Датчем… Однако он не заметил ни пары его нетерпеливых движений, ни того, как он отнял руки от лица; он обратил на него внимание лишь тогда, когда тот произнес насмешливо: — Ну что же ты остановился? Ты пытаешься показать мне, что для тебя действительно короткий рассказ? Тогда, боюсь, этот для тебя длинноват, — но тебе все-таки придется его дочитать! — Ладно, ладно, — пробурчал Шон, пытаясь говорить так же, как Хозия. — На чем я там… — «День обещал…» Что же он обещал? — с мягкой усмешкой напомнил Датч. — Читай и, пожалуйста, притормаживай на этот раз на запятых и точках, а не где придется. — Ладно, — повторил Шон, снова склоняясь над книгой так, что кончики его длинных растрепанных волос почти касались страницы. — День обещал быть таким же холодным и сырым, как утро. Ночной северный ветер перед рассветом притих, но успел нагнать с моря густые свинцовые тучи. Тучи эти теперь клубились где-то у горизонта, суля ливень, а то и грозу, если только ветер не переменится. Однако ничто не говорило о том, что он может перемениться… — Тут юноша снова на миг остановился, чтобы перевести дух и призадуматься; глаз его все так же светился озорством, но никто из слушателей не замечал этого. До сих пор он почти все читал по книге, лишь пару раз поменяв слова местами. Теперь же он убедился, что никто не наблюдает за ним особенно пристально: Датч снова прикрыл глаза и, казалось, почти задремал, Хозия продолжал возиться с травами, Киран все так же смотрел на своих любимых лошадей… Что ж, это для него означало одно: его маленький план мог и впрямь сработать. Он снова склонился над страницей и развернулся к ней своим здоровым глазом, но на этот раз по большей части для вида. При всей своей нелюбви к чтению он был неплохим рассказчиком — этим он и решил сейчас воспользоваться. Конечно, рассказывать он тоже предпочитал о своих собственных похождениях и подвигах или на худой конец о своих родственниках, но и приключения какого-то выдуманного парня, жившего сто лет назад, сгодились. Дальше он читал одно слово из двух, а второе придумывал сам, потом одно из трех, после — одно из пяти, одно из десяти, пятнадцати, двадцати… Наконец он и вовсе перестал читать, а только выдумывал сам все новые и новые приключения для героя. Поначалу он еще смотрел для виду в книгу и нарочито громко перелистывал страницы, когда ему казалось, что он рассказал на целую страницу, но со временем совсем осмелел и перестал даже притворяться, что действительно читает. В конце концов, прямо впереди все еще сидели женщины, в том числе и его любимая красотка Карен… Переглядываться с ней было куда приятнее, чем пялиться в книгу, которую он все равно не читал.       Оторвавшись от страниц, он лишь дважды отрывался от Карен: когда поймал удивленный взгляд Кирана — чтобы лукаво подмигнуть ему и хитрой ухмылкой попросить подыграть, — и когда его вдруг чувствительно хлопнули по спине… Тогда он вздрогнул и обернулся так резко, что едва не упал со своего ящика из-под мыла. Ему представилось, что это был Датч, разгадавший и эту его хитрость. Однако, оглянувшись, он увидел, что это был только Артур, — а он, хотя и был всеобщим старшим братом, никогда не вмешивался в занятия отцов с детьми банды. Шон частенько подкалывал Артура, и тот отвечал ему тем же — и нередко между ними завязывались полушутливые перепалки; в общем и целом, несмотря на все их взаимные насмешки, они любили друг друга, а Датч и Хозия нередко повторяли, что они похожи как два родных брата… Если коротко, то Шон был теперь уверен, что бояться ему нечего: не мог же любимый старший брат выдать его маленькую хитрость! К тому же ябедой и доносчиком Артур никогда не был. Напротив, он всегда был верен друзьям и, если только их тайны не грозили неприятностями всей банде, охотно соглашался хранить их даже от своих названных отцов… Шалость рыжего шалопая была именно такой: вреда от нее не могло быть никому, и вся ее суть состояла только в том, чтобы облегчить себе работу. Казалось, Артур это понимал — тем более, что сам он учился грамоте точно так же и наверняка знал, как тяжело может быть читать, когда ты этого не любишь. — Читаешь, пацан? Ну, читай, хорошо выходит, — нарочито громко произнес он, еще раз потрепав Шона по плечу. Юноша в этот момент уже повернулся обратно к столу и опять уткнулся в книгу — на тот случай, если Датч или Хозия вдруг обернутся на голос Артура… Впрочем, читать он уже и не думал. Его хитрость работ ала как надо, а значит, он мог и дальше просто рассказывать все, что придет на ум.       Артур же тем временем отошел куда-то вправо — куда именно, Шон мог бы увидеть только правым глазом, будь он на месте. Если бы он читал, — а точнее, говорил — чуть тише, то, может быть, мог бы определить это по звуку шагов, но сейчас он не слышал почти ничего, кроме собственного голоса… Того, как Артур шепнул что-то на ухо Датчу, он тоже не слышал; зато прекрасно услышал ответ, произнесенный будто нарочно вслух: — Я знаю, сынок, Шон способный ученик… Останься и послушай его, если не занят ничем другим. Шон, тебе еще много осталось? — Совсем чуть-чуть, — отозвался Шон, перелистнув несколько страниц как бы для того, чтобы проверить, сколько еще осталось. На деле же он незаметно, как ему казалось, пролистал к следующему попавшемуся заголовку в книге. — Да? Ну что ж, Артур, тебе не очень повезло прийти под конец рассказа… Но ты все-таки останься и дослушай, а начало мы тебе потом перескажем. Шон, продолжай!       И он продолжил, на всякий случай глядя как бы в книгу. Того, что за ним теперь пристально наблюдали, он не замечал; того же, что его наставник знает почти все рассказы в книге едва ли не наизусть, он попросту не знал. Сам он никогда не отличался особенно цепкой памятью, и потому ему трудно было представить, что ею обладает кто-то из его близких… Наконец он закончил свой рассказ, когда ему показалось, что уже пора. Болтать он мог бы еще долго, но у истории должен был быть конец, и он пообещал, что она закончится скоро… — Уже все? — мягко усмехнулся Датч. — Прекрасно! И о чем же ты только что прочитал?       Его вопрос поставил Шона в тупик: он сам едва помнил, что только что сочинил. Все это время он болтал все, что придет на ум, даже толком не обдумывая, и забывал сказанное тут же, как только оно срывалось с губ… Впрочем, в следующий миг он снова овладел собой, рассудив, что слушали его наверняка не очень-то внимательно, а значит, и сейчас можно что-нибудь выдумать. — Там было про приключения одного парня, который ушел с утра в лес… — вполне уверенно начал он. Впрочем, после этой фразы он снова призадумался над тем, что сказать дальше. — Ушел в лес — и? — нетерпеливо подсказал Датч. — Что было дальше? — Он заблудился. Потом встретил разбойников… но его спасла какая-то старуха, она была вроде как ведьма. — Шон отчасти снова выдумывал все на ходу, отчасти вспоминал какую-то полузабытую детскую сказку. — Она там жила — в лесу то есть. Все дороги знала, но просто так показывать не стала, велела сначала по хозяйству ей помочь, старая ведь… Ну, он и помог. Только у нее все было волшебное, и чтобы с этим сладить, надо было знать, как. Но в конце концов она его из леса вывела, и он домой вернулся. А еще она его колдовать немножко научила и подарила волшебную шляпу, которая все тайны открывает, вот! А потом он там женился, все дела… — Вот как? — снова усмехнулся Датч. — Допустим. Где все это происходило, в какой стране? — Вроде как в Англии, — с напускной уверенностью отозвался Шон. — Допустим. Когда? — Черт знает — там не говорилось… но, наверное, давно. — Предположим, что так… — теперь Датч откровенно вздохнул: ни один из ответов его ученика не был даже близок к правильному, он был почти уверен в том, что тот не читал рассказ, но хотел дать ему еще один шанс доказать обратное или убедить всех в этом окончательно. — Как звали главного героя?       Тут Шону пришлось задуматься крепче, чем над всем остальным: с именами у него всегда была беда. Он плохо запоминал их и почти не умел придумывать… Даже если бы он и прочел имя главного героя рассказа, едва ли он сейчас вспомнил бы его. В той же истории, что он сочинил на ходу, он называл главного героя по меньшей мере четырьмя разными именами, а теперь не мог припомнить ни одного из них. Несколько секунд он молчал, пытаясь вспомнить или придумать хоть какое-нибудь имя. Пытливый взгляд наставника и нетерпеливое мельтешение какой-то блестящей вещицы в его руках совсем не помогали делу… Чем дольше тянулась эта тишина, тем более нетерпеливыми и резкими казались все движения главного и тем быстрее мелькали в его руках золотые часы. Молчание явно затягивалось. Шону нужно было сказать хоть что-то, пусть даже невпопад, — но как назло на ум ему не шло совсем ничего… Наконец, будто бы целую вечность спустя, он вспомнил одно имя, как раз из тех, что мог бы носить герой рассказа о старых временах, и он тут же поспешил выпалить его: — Рип ван Винкль!       После этого ответа еще на мгновение повисла какая-то особенная, звенящая тишина. Казалось, что в лагере смолкли все разговоры, что замолчали даже пофыркивающие у коновязи лошади и птицы в ветвях деревьев, даже мелкая речушка неподалеку смолкла… После же ее вдруг разорвал громкий, надрывный, едва ли не истерический смех. Датч хохотал, уронив голову на руки, хохотал так, что смех его напоминал рыдания, да и грозился перейти в них, хохотал до боли, до слез. — Послушай меня, Шон, — произнес он, вытирая рукавом покрасневшее мокрое от слез лицо. — Я прекрасно знаю, что ты только что состряпал на ходу целых две истории — ту, что ты якобы прочитал, и ее пересказ, у которого было мало общего с первоначальной версией. Я заметил, что ты назвал своего главного героя по меньшей мере четырьмя разными именами, пока рассказывал, и что выдумал для него пятое имя, позаимствовав его из совсем другого рассказа — точнее, скорее сказки или легенды… И я скажу тебе прямо, что я об этом думаю. Я считаю, что это было остроумно, но нечестно, и что ты разгильдяй и плут, хотя и изобретательный. — Он говорил это так, что даже непрошибаемый обычно Шон потупился и почти покраснел от стыда. — Но я готов простить тебе все это, если ты сейчас сможешь правильно написать то последнее имя, что ты ему дал!       Если бы Шона сейчас так сильно не тянуло захихикать над отповедью главного, он наверняка разочарованно застонал бы: писать, пусть даже совсем немного, он любил еще меньше, чем читать. Кроме того, лишь редкое слово он мог написать без пары ошибок, не говоря уже об этих странных именах… Все это значило, что наказания, какое бы для него ни выдумали, ему было не избежать. Впрочем, наказания он не очень-то и боялся. От природы он был несуразно чувствителен к любой боли, но жизнь еще с детства приучила его к побоям: у его отца были вздорный нрав и тяжелая рука… Однако он твердо знал, что Датч сейчас не ударит его, ведь на своих он не поднимал руку никогда. Скорее он выдумал бы для нерадивого ученика какое-нибудь странноватое и забавное, если о нем только говорить, наказание, безболезненное, но неприятное, после которого не захочется повторять проступок… Что именно он мог придумать, Шон не знал, но в общем был к этому готов; однако просто так сдаваться, даже не попробовав избежать наказания, он не привык. Он взял из все еще еле заметно подрагивающих от смеха рук своего наставника клочок бумаги и карандаш и старательно принялся за дело, даже высунув язык от усердия.       Когда же он, закончив, протянул обрывок бумаги обратно, Датч не сдержал горькой усмешки: — Ты пишешь, прямо как моя матушка: она вышла за голландца, прожила под его фамилией тридцать лет, но правильно писать ее так и не научилась — всегда писала как бог на душу положит… Приставки, к твоему сведению, пишутся всегда отдельно и если перед фамилией следует имя, то с маленькой буквы. — Сложно, — полушутливо пожаловался Шон. — И кто такое выдумал? — Сложно — это когда приставки две, а фамилия длинная и с кучей согласных: тогда ее выговаривать устанешь, — усмехнулся Датч уже чуть веселее. — А кто и как все это выдумал, я тебе расскажу, но не раньше, чем ты действительно прочтешь мне этот рассказ… а заодно и еще один, чтобы не утверждать больше, что Рип ван Винкль ушел в лес к ведьме. — Ладно уж, — пробурчал Шон скорее потому, что не хотел спорить, чем потому что был действительно согласен. Читать еще целых два рассказа ему не хотелось, но он ясно видел, что главный сейчас в одном из тех самых настроений, когда сопротивляться ему чревато. Может быть, будь Датч сейчас настроен чуть более кротко, он и решился бы поспорить или поторговаться с ним, может, он и собирался сделать это чуть позже, когда тот немного смягчится… Но пока он разыгрывал послушание, чтобы не испортить все: может, он и был тем еще шалопаем, но дураком не был никогда. — Вот и славно, — удовлетворенно кивнул Датч, снова взяв в руки книгу и принявшись искать в ней новый рассказ покороче и попроще. — А пока отдохни немного. Киран, твоя очередь читать!       От звука его голоса Киран, до этого рассеянно наблюдавший за лошадьми, едва не подскочил на месте. Он не слушал историю Шона, хотя не мог не слышать его громкого голоса, и почти не прислушивался к последовавшему за чтением разговору. Мысли его все это время были далеко: он снова вспоминал всю свою прежнюю жизнь, вспоминал, как в течение последних десяти лет никому не было до него дела, вспоминал свое вечное одиночество, и в то же время думал об этой банде… Как странно ему было думать сейчас о том, как о нем заботились его новые товарищи! Прежде он считал за заботу, если его не забывали накормить и дать ему место для ночлега, но он и подумать не мог о том, что кто-то еще и будет тратить время на то, чтобы учить его… Он думал обо всех своих товарищах — кем-то восхищался, кого-то жалел, кому-то поражался. Когда взгляд его падал на Шона, он смотрел на него со смесью всех этих чувств: он вспоминал, как всего несколько недель назад этот парень, уйдя на дело, вернулся с окровавленным лицом, какой после этого поднялся переполох в лагере, как все обступили раненого, пытаясь кто подбодрить его, кто украдкой осмотреть его раны, как все совещались о том, где найти для него врача… Сам Киран тогда не смог подойти поближе и заглянуть в его залитое кровью разбитое лицо — слишком уж плотным кольцом его окружили все остальные. Впервые приглядеться к нему как следует он смог только после того, как он вернулся от доктора. Добрую треть его лица тогда закрывали бинты, сквозь которые местами начинала просачиваться кровь, но он, казалось, нимало не беспокоился об этом. Во всяком случае, улыбался он совершенно по-старому, а на жалостливый взгляд Кирана ответил привычной усмешкой и шуткой, и только потом объяснил, что случилось. По его словам выходило, что они не успели толком даже взяться за дело, когда Артур вдруг бросился к нему и повалил на землю, — но и это оказалось слишком поздно: прежде чем они успели упасть, прогремел выстрел, и в следующий миг он обнаружил себя на земле с развороченным пулей лицом. Он лишился глаза, а запросто мог и умереть, но это будто бы никак не изменило его: он остался все таким же беззаботным, жизнерадостным и находчивым, все так же отвечал на все скорее шутливо, чем серьезно, и выдумывал всякие мелкие хитрости и шалости… Киран восхищался силой его духа: самого его сломало и куда меньшее — во всяком случае, так ему казалось. — Киран! Киран, не спи. Посмотри сюда, — мягко усмехнулся Датч, потрепав ученика по плечу. Тут-то юноша и оторвался от своих мыслей и воспоминаний, чтобы увидеть, что потрепанный томик с пожелтевшими от времени захватанными страницами лежал теперь перед ним; среди ровного печатного текста даже выделялся заголовок очередного рассказа, напечатанный крупнее всего остального. — Я смотрю… — Тут Киран еле сдержался, чтобы не прибавить к этому «сэр», но вовремя вспомнил, что главный этого очень не любил. — Чудно. Тебе тоже нужно будет прочесть весь рассказ. Он довольно короткий. Ты справишься, уж поверь, — продолжал Датч еще мягче. Такой тон он усвоил совсем недавно, всего несколько недель назад, когда Кирана чудом отбили у его бывших товарищей, замучивших его до полусмерти, — с тех самых пор главный и сменил свою привычную резкость на странноватую ласку. Сам юноша принимал ее с благодарностью, как принял бы любое хорошее обращение, но все же временами чувствовал, что этим его выделяют точно так же, как прежде выделяли подчеркнутой суровостью. Именно это он ощутил и сейчас: слишком уж явное различие сделали между ним и Шоном. — Я думаю, что справлюсь, — отозвался он подрагивающим голосом. — А я это знаю. Знаешь, я в тебе вполне уверен: ты способный и прилежный ученик, наука дается тебе неплохо. — Вы так думаете? Я же… — Тут юноша снова замялся и смутился. — Что — ты? Совершенно не умеешь читать вслух, да и говорить хоть сколько-нибудь долго? — Датч тихо усмехнулся, почти возвращаясь к своему обычному чуть язвительному тону. — О, если так, то в этом ты чертовски прав! Но, уж поверь, все это — не природный дар, а умение. Этому можно научиться, и я намерен дать тебе по крайней мере пару уроков. — Думаете, выйдет? — с сомнением произнес Киран. Что чтец, что рассказчик из него был никудышный, и ему казалось, что этого не изменить. — У него-то в любом случае выйдет, — фыркнул Артур. — Ты еще не знаешь, насколько он упрямый: он и собаку говорить научит, если захочет, а тебя уж и подавно! — Собаку — вряд ли, — в тон ему улыбнулся Датч. — А вот тебя уж точно смогу: ты от природы явно более предрасположен к речи, чем собака.       Киран невольно улыбнулся: хоть он и не мог ответить шуткой, поскольку слишком мало знал своих новых товарищей и слишком боялся чем-нибудь их обидеть, ему было приятно наблюдать за ними и слушать их. Все эти люди — такие чертовски разные, что временами у него в голове не укладывалось, как только они могли сойтись и уживаться вместе, — казались ему живым воплощением вечной дружбы и семьи… Наблюдать за ними, прислушиваться к их разговорам и просто быть рядом с ними ему было тем приятнее, чем теплее и ровнее относились они к нему. — Кстати говоря… — произнес вдруг Артур. — Билл, хочешь к нам? Иди-ка сюда! — Зачем?.. — спросил Киран, растерянно обернувшись вслед за его взглядом. Билл и впрямь сидел на ближайшем бревне у костра и не очень-то старательно делал вид, что чистит дробовик. На деле же он смотрел во все глаза на тот стол, что сейчас заменял двум великовозрастным ученикам и их учителю школьный класс… А точнее — он смотрел на Кирана и на него одного. Они любили друг друга, и сейчас это было как никогда очевидно: Билл сидел почти в той же позе, что и его возлюбленный, невольно вздрагивал, когда вздрагивал он, столь же прилежно ловил каждое слово его наставника, но так же безнадежно отвлекался на все то, что его окружало. Да и как было не отвлекаться? Ему это было даже труднее, чем Кирану: он сидел по меньшей мере в десятке ярдов от них, и прямо рядом с ним о чем-то судачили подвыпившие Хавьер и Джон…       Киран рассеянно скользнул по ним взглядом. Они смеялись. Он рассеянно отметил про себя, что улыбка преображает худое перечеркнутое шрамами лицо Джона — обычно-то он казался угрюмым, грубым и странно усталым, но сейчас в нем словно проступила почти детская беззаботность… Кто-то когда-то упомянул Кирану, что Джону нет и тридцати, и тогда он с трудом поверил в это; теперь же в это верилось легко и до конца. Джон выглядел едва ли не моложе самого Кирана, хотя на деле был несколькими годами старше. Хавьер же, и обычно считавшийся среди своих красавцем, несмотря на маленький рост и обманчиво хрупкое сложение, казался сейчас еще красивее. Обычно он казался вечно настороженным и подозрительным, но теперь будто сбросил эту скорлупу и стал живым воплощением веселья и чисто южной общительности… Но о чем они говорили, над чем смеялись? Киран, как не вслушивался, не мог расслышать. Билл, вероятно, тоже, — но юноша был готов поспорить, что он принимал этот смех на свой счет: ему вообще частенько казалось, что товарищи смеются над ним, пренебрегают им или по меньшей мере не отдают ему должного. Об этой его дурной привычке знали все, кроме него самого, но самому ему не хватало не то ума, не то какого-то жизненного опыта, чтобы замечать ее. Сам он всегда принимал все свои подозрения за чистую правду и каждый раз, когда кто-то проявлял к нему теплые чувства, удивлялся как первый. Вспомнив об этом, Киран невольно вздохнул: как же ему было жаль возлюбленного! И все же он пока не знал, как исцелить его. Он мог только быть с ним нежнее и добрее, чем любой другой человек во всем мире. — Зачем нам звать Билла? — с усмешкой повторил Датч. — А разве ты сам не понимаешь этого? Каждый раз, когда я берусь заниматься с тобой, он мучительно следит за нами, и притом так, будто ждет, что в любой момент я могу по меньшей мере оскорбить или ударить тебя! И мне кажется, что он каждый раз обдумывает, на чью сторону ему встать, если я сделаю что-нибудь в таком роде, — а так напряженно думать, решать, выбирать ему, как мы все знаем, по меньшей мере непривычно… Он от этого страдает. Так почему бы не избавить его от этих мучений? Думаю, ему не помешает увидеть, что тут незачем выбирать сторону. — Вот именно, — кивнул Артур, снова оборачиваясь в сторону Билла, а после прибавил, понизив голос: — Да и вообще, ему все время мерещится, что над ним смеются, вот он и ходит вечно обиженный… Я хотел, чтобы он вместо этого повосхищался твоими познаниями. — Повосхищался моими познаниями? — Тут Киран уже рассмеялся, но смех этот отдавал горечью: ему хватало ума и наблюдательности, чтобы понимать, что восхищаться в его познаниях пока нечем. — Ты, конечно, скажешь сейчас, что восхищаться тут нечем? — усмехнулся Хозия, будто бы прочитав его мысль. — А если я тебе скажу, что ты вообще-то схватываешь все налету? У Джона, чтобы научиться всему, что сейчас умеешь ты, ушло несколько месяцев! — Но ведь он был тогда совсем ребенком, верно? — Дети обычно способнее к учению, чем взрослые. Не зря все-таки обычно учить азам чтения и письма начинают в шесть или семь лет — это самый возраст для такого… Джону было именно столько, когда мы начинали его учить, но нам пришлось с ним помучиться. Дальше, правда, дело у него пошло полегче, но и у тебя наверняка дальше пойдет еще лучше. — Но пока что я не могу даже прочесть как следует страницу вслух… Я боюсь, что Билл скорее разочаруется во мне, чем восхитится. — Разочаруется? Мальчик мой, да разве ж тебя разочаровывает его невежество? Он ведь сам едва умеет прочесть дорожный указатель! — иронически заметил Хозия. — Нет, меня это не разочаровывает, но и не восхищает, понимаете? — А его твои умения восхитят, вот увидишь, — уверенно заявил Датч. — А еще ему не помешает показать, что я не мучаю тебя, и занять его чем-нибудь более приятным, чем подслушивать чужую болтовню и принимать ее на свой счет. Так что, Билл, ты идешь к нам?       Билла не пришлось звать трижды. Стоило ему только понять, что его зовут вполне всерьез, — он тут же встал со своего места и подошел к столу. Походка у него была размашистая — под стать его внушительному росту и плотному сложению, — и после недавней перестрелки он слегка припадал на левую ногу… Замечал ли это кто-нибудь кроме Кирана, жалел ли кто-нибудь Билла так же, как он? Юноша невольно вглядывался в лица своих соседей за столом, и ему нравилось то, что он видел: все они, кроме Шона, не упустившего случая заснуть, смотрели на его возлюбленного вроде бы сочувственно. — Садись — сейчас ты увидишь, какой умница твой любимый, — с шутливой торжественностью объявил Датч, указав Биллу на стул, с которого минуту назад встал сам. — А ты? — неловко спросил Билл. — А я могу взять себе другой стул… или постоять: у меня-то ноги целы. Садись. — Билл послушно сел, хотя и с очень смущенным видом — сказывались его армейские привычки; Датч снова заговорил с Кираном: — А с тобой, чтобы ты меньше мямлил и заикался, мы для начала просто поговорим: тебе первым делом нужно немного расслабиться. — Как скажете, — негромко отозвался юноша. — Но… о чем говорить? Я мало что знаю, вы знаете… — Не можешь рассказывать — спрашивай, — мягко предложил Хозия, снова отрываясь от своих трав. — Спроси любого из нас о мире вокруг, о банде, о нас самих… о чем угодно. Главное — спроси хоть что-нибудь. — Я не знаю, о чем спрашивать… — Скорее боишься обидеть нас и навлечь на себя гнев, не так ли? В то, что ты ограниченное, ничем не заинтересованное создание, я не верю, — с полной уверенностью заявил Датч. — В то, что ты слишком глуп, чтобы придумать, о чем спросить, — тоже. Так что задай хоть какой-нибудь вопрос, пусть даже глупый, наивный или несколько оскорбительный! Давай же, спроси меня о чем-нибудь — я отвечу тебе. — Даже если это будет вопрос про вашу семью? Я имею в виду… вашу кровную семью, — робко произнес Киран, немного подумав. Кое-какой вопрос об этом у него и впрямь зрел уже некоторое время, но он до сих пор не решался задавать его: это было всего лишь любопытство, ничего более, да и оно не терзало его особенно сильно, — и к тому же он знал, что главный очень не любит расспросов о своем прошлом… — Спрашивай, — коротко бросил Датч. Даже не глядя в его лицо, юноша знал, что он в этот момент недовольно поморщился. Как же ему хотелось сейчас взять свои слова назад! Но он уже не мог. Отступления в последний миг Датч любил еще меньше, чем разговоры о своем прошлом. Если уж второе не заставило его вспылить, то первое должно было точно, — а его гнева Киран все еще боялся. — Хозия как-то сказал мне, что у вас есть брат… — нерешительно начал он. — Да, есть. Он старше меня на три или четыре года, — удивительно спокойно отозвался Датч. — Так что ты хотел спросить о нем? Я бы предпочел, чтобы ты договаривал свои мысли: мне не очень-то нравится догадываться, что ты имеешь в виду, по обрывкам фраз. — Я постараюсь... Я просто хотел спросить: что за человек ваш брат? Он похож на вас? — А что, боишься однажды встретить его, думаешь, что двоих таких для тебя будет многовато? Не бойся, не встретишь: он далеко, за океаном… И к тому же общего между нами меньше, чем между иными случайными прохожими с улицы. Я пошел в отца и бабку по отцу, он в какую-то родню по матери… Может, и у тебя есть братья или сестры, на которых ты совсем не похож? Тогда ты знаешь, как это бывает. — Нет, у меня не было ни братьев, ни сестер, — смущенно улыбнулся Киран. — Правда… — Эй, а как же я? — с шутливой обидой перебил его Шон. Все посмотрели на него недоуменно: он, конечно, нередко называл Кирана своим братом только потому, что оба они были ирландцами, но неужели он всерьез считал его родным братом? Впрочем, Шона эти взгляды ничуть не смутили. Он только рассмеялся, протянул через стол свою длинную тощую руку, потрепал «брата» по плечу и снова уронил голову на руки, чтобы и дальше дремать. — Ну, я единственный сын своих родителей, — неловко усмехнулся Киран. — Правда, на них я не очень похож… если, конечно, я правильно их помню. Они оба выглядели… покрепче меня. — Но тем не менее оба умерли раньше времени? — вздохнул Хозия. — Да. От тифа, — проговорил Киран как можно короче, чтобы не пустить в этот момент слезу: вообще-то плакать ему не хотелось, но временами он и сам не мог предугадать, когда его глаза вдруг заслезятся. — И я тоже болел, и тоже чуть не умер — чудом каким-то жив остался. — Да ты покрепче многих здоровяков! — вставил Билл. — Гнешься, но не ломаешься — так что ли говорят? А тиф — дрянь еще та, я два раза болел и оба чуть не помер… а вот парочка моих товарищей из армии умерли-таки. Они тоже покрепче тебя выглядели. — Выглядеть крепче меня нетрудно. Ты можешь поднять меня одной рукой, помнишь? — усмехнулся Киран, а после, вспомнив, о чем шел разговор, снова обратился к Датчу: — Так что же ваш брат? — А что он? Кажется, я уже сказал: если бы ты увидел его, ты бы ни за что не подумал, что он мой брат. А если бы поговорил с ним хоть пару минут, убедился бы до конца, что мы просто однофамильцы и не более. Жизнь у него скучная, как подслащенное снятое молоко, и сам он такой же скучный. «Все как у всех» — вот как его можно описать… Единственным его смелым поступком за всю жизнь было свинтить на историческую родину лет в двадцать, когда он понял, что в Америке ему ловить нечего. А там… поступил на какую-то службу, обзавелся кое-каким капиталом, женился, обзавелся сыном, овдовел… Все эти годы живет в одном и том же доме, с тех пор, как поселился в Голландии, не уезжал оттуда ни разу. По меньшей мере лет двадцать он собирался приехать ко мне, писал об этом месяцами, планировал до мельчайших подробностей, но так и не собрался. И уже не соберется… — Почему? Он же вроде еще не стар — ему нет и пятидесяти… Или вам так кажется потому, что он так долго собирался и так и не приехал? — искренне удивился юноша. — О, ты прав: он еще далеко не стар! Но все же я точно знаю, что он уже не приедет. Последние пару месяцев все письма пишет за него под диктовку его сын: сам он так ослабел, что не может удержать в руке карандаш. А последнее письмо он и продиктовал-то с трудом. В письме этом от него с полдесятка совершенно бессвязных строк, а дальше — длинная приписка от его сына, что он уже совсем плох, что ему тяжело говорить и, вероятно, тяжело думать, что он забывает, что хотел сказать, посреди фразы, что он по несколько раз на дню начинает задыхаться или заходится в приступах такого жуткого кашля, что все боятся, что после одного из них он попросту упадет замертво… В общем, совершенно немыслимо, чтобы он поправился или прожил еще долго. И даже если он вдруг на пятом десятке вдруг наберется решимости для путешествия, то это не просто будет последним, что он сделает в своей жизни — он не доживет до конца плавания! Даже с его спокойной монотонной жизнью я удивлюсь, если он дотянет хотя бы до зимы… — О, мне так жаль! — вырвалось у Кирана. Он знал, что Датч терпеть не может чужую жалость, но сейчас не мог не пожалеть его брата, его племянника, да и его самого… Промолчать о своей жалости он тоже не смог. Смерть в любом проявлении пугала его — особенно теперь, после того, как он заглянул ей в глаза, — а смерть от долгой мучительной болезни пугала вдвойне своей неотвратимостью. Он смотрел в высокое голубое небо, лишь немного тронутое дымкой где-то на востоке, на высокие горные утесы и поросшие лесом склоны, прислушивался к шуму речки и треску костров, вдыхал мокрый прохладный воздух, рассеянно водил пальцами по шершавым доскам стола — и с ужасом представлял себе, каково было бы все это потерять… А каково было не иметь даже этого, лежать целыми днями в постели и знать, что скоро потеряешь и те немногие ощущения, что еще можешь испытывать? Он даже представить себе не мог, да и боялся пытаться. — Лучше жалей моего брата и его сына: меня здесь жалеть не за что, — горько усмехнулся Датч. — Герман, если верить письмам, в моменты прояснений только и говорит что о своем страхе перед смертью, Винсент в каждом письме умоляет меня не забывать мое обещание позаботиться о нем, когда отца не станет, а я… Что ж, мы с Германом никогда не были особенно близки. Думаю, я перенесу его смерть вполне спокойно. — И все-таки мне жаль вас… всех троих, — простодушно признался Киран. — Понимаете, я считаю так: семья — это всегда семья, какой бы она ни была. — Знай ты моего папашу, ты бы так не говорил, — мрачновато заметил Артур. — И мою матушку с ее братцем тоже — то был целый род потомственных алкоголиков и ханжей, неспособных на хоть сколько-нибудь искреннее чувство! — прибавил Датч. — И моих… всех. Меня ж мать просто подкинула отцу, а тот вместе с бабкой только и делал, что квасил… Они, правда, иногда как напивались становились вдруг очень добрыми, — но чаще просто поколачивали меня. И кормить забывали частенько, — горько поведал Билл. — Я вот по ним ни капельки не скучаю! Боюсь только помереть от белой горячки, как мой папаша. — А я вот по своим скучаю немного, — признался Хозия. — Отец у меня был непутевый, но очень нас всех любил. — Ну а мой меня тоже колотил по делу и без дела по пьянке, — беззаботно вставил Шон. — А мамка… да я ее и не помню толком. Может, померла, а может, у меня ее и не было совсем — поди разбери теперь… а только сюда, в Америку я приехал с батей, дядькой и братом. А брат здесь от них сдрыснул как только смог. Его они тоже поколачивали, он даже дрался с ними пару раз… Но я все-таки чуть-чуть по ним скучаю. Хорошие они были, хотя и любили подраться. — А ты, Киран, верно, очень по своим скучаешь? — вздохнул Билл. — Да, очень. У меня даже нет повода не скучать: они всегда были очень ко мне добры… Мы всегда много работали, но мои родители всегда находили время, чтобы приласкать меня, научить чему-нибудь или что-то рассказать. А еще они всегда старались меня побаловать, когда у нас были деньги, и ни разу за все мое детство не били меня… Хоть в этом мне повезло, верно? — И ты даже не представляешь, насколько… — рассеянно пробормотал Артур. — Это уж точно, с родителями тебе очень повезло! Во всем, кроме их ранней смерти. Ну а теперь… ты успокоился немного, сынок? И твое любопытство удовлетворено? — с напускной бодростью осведомился Датч. — Не совсем, — признался Киран, немного осмелев; он чувствовал, что его собеседники сейчас настроены поговорить, и хотел воспользоваться этой редкой возможностью узнать о них побольше. — То есть почти… но мне еще любопытно: вы и впрямь собираетесь взять племянника к себе, когда вашего брата не станет? — О, разумеется, я собираюсь! Я пообещал это и ему самому, и брату, а обещаний я не нарушаю — в особенности таких, от которых зависит чье-то благополучие. — А как у вас это получится? Ведь они сейчас за океаном, а вы… ну… — Вне закона? Ты прав: это немного усложнит нам задачу, — но не остановит нас! Не волнуйся об этом: у меня есть один план на этот счет, простой до смешного, но, кажется, довольно изящный. Он позволит убить двух зайцев разом... — Датч хитро подмигнул — не то Кирану, не то всем остальным, но тут же принял комично важный вид: — Впрочем, не буду сейчас рассказывать тебе всего, чтобы ты не разволновался раньше времени. Давай-ка возвращаться к чтению.       На последней фразе юношу снова пробрала нервная дрожь. Как же ему хотелось поболтать еще немного и по меньшей мере убедить своего наставника разрешить ему прочесть все самому про себя, а потом пересказать! Пересказывать он еще худо-бедно умел, но вот читать вслух… Нет, это было выше его сил. Он уже крепко помнил буквы, сносно складывал их в слоги и слова и даже неплохо понимал, что именно читает, но каждый раз, когда ему приходилось делать это вслух — начинал трястись, заикаться, мямлить, а частенько и замолкал невпопад посреди фразы. Он прекрасно знал, что это никуда не годится, но ничего не мог с собой поделать. Чем больше он старался, тем сильнее нервничал и хуже читал. А теперь, когда у него еще и было столько слушателей…       Билл, казалось, заметил его волнение и молча взял его за руку. Он сжал его ладонь в своей, не задумываясь ни на миг. Руки у Билла были крупные, грубые и чаще всего грязные, но сейчас казались самыми мягкими и теплыми в мире. Одно их прикосновение дарило спокойствие. Киран ни за что не согласился бы сейчас выпустить руку Билла… Впрочем, никто этого и не требовал. Лишь на миг по лицу Хозии скользнула понимающая ухмылка, но даже он не сказал ни слова. На секунду все замолчали. — Что ж, держитесь за руки, если вам так легче, — мягко усмехнулся Датч. — Но вообще-то бояться здесь нечего: это всего лишь чтение. Ты это умеешь, сынок… точнее, почти умеешь. Ты готов начинать? — Готов… насколько вообще могу быть готовым, — нервно усмехнулся Киран. — Вот и чудно. Но прежде чем начинать, я хочу, чтобы ты пару раз медленно вдохнул полной грудью и выдохнул до конца. Вот так, как я сейчас… — Он показал. — Сможешь повторить?       Про себя Киран подумал, что можно было бы и не показывать, — в конце концов, дураком он не был и что значит «вдохнуть полной грудью», понимал и без лишних объяснений. Кроме того, он не вполне понимал, зачем это нужно, но спрашивать не решился: слишком уж свежи были воспоминания о том, чем обычно отвечал на подобные вопросы Кольм… Спроси он о чем-нибудь таком его — пощечину или оплеуху, сдобренные парой ругательств, можно было бы считать большим везением. Киран сделал то, о чем его просили, молча и со всем усердием, на какое был способен. Правда, его все еще потряхивало от волнения — как бы он ни старался, он не мог совладать с этим моментально, — но все же наставник его остался им доволен. — Очень даже неплохо. Вот примерно так и нужно дышать, когда читаешь вслух или произносишь речь. Делай то же и дальше во время чтения, а лучше и в повседневной жизни: ты вечно забываешь дышать, когда говоришь, и от этого заикаешься. — Я постараюсь, но не уверен, что смогу… — Брось. Сможешь, даже если и не сразу. А пока — помни о дыхании и читай помедленнее. Начинай.       Киран начал читать, изо всех сил стараясь делать все точно так, как ему говорили. Это оказалось не так тяжело, как он ожидал, но и не так просто, как он мог надеяться… Едва он успел об этом подумать, на плечо ему легла тяжелая горячая ладонь. К этому моменту он как раз успел дочитать заглавие рассказа, и потому в этот миг ему показалось, будто он совершил какую-то оплошность уже в самом начале… Однако, обернувшись к Датчу, он наткнулся лишь на многозначительный взгляд. — Ты правильно сделал, что остановился: здесь нужна небольшая пауза. И дальше они тоже нужны в некоторых местах — на знаках препинания и между абзацами. В этот раз я буду следить за ними и подсказывать тебе, где нужно прерваться, а ты просто читай так же, как сейчас, не очень торопясь… Но я хочу, чтобы ты замолкал каждый раз, когда я положу руку тебе на плечо, и продолжал читать, когда я сниму ее. Ты понял меня? — Да, я понял… — растерянно пробормотал Киран. В глубине души ему в этот момент подумалось, что он никогда хорошенько не выучит всех этих тонкостей и премудростей… Вслух же он снова не сказал ничего. — Славно. Тогда начинай.       И снова потянулись бесконечные минуты чтения. Рассказ оказался и впрямь коротким, но для чтеца время шло медленно, будто увязая в чем-то густом и липком. Он совсем не привык дышать так глубоко, и потому у него кружилась голова; кроме того, он все время боялся где-нибудь ошибиться, прочесть лишнее слово после того, как ему велели остановиться, что-то произнести по своему обыкновению слишком быстро или слишком тихо… Словом, из той четверти часа, что ушла у него на рассказ, он не мог расслабиться ни единой секунды. Он не поднимал головы от страниц даже на мгновение, не замечал больше ни прохладного вечернего воздуха, ни чужих разговоров, ни голубого неба… ничего. В его мире сейчас остались только он сам, пожелтевшие от времени страницы книги, да еще две чужие руки — грубая, но мягкая и теплая, которую он судорожно сжимал в своей ладони, и крупная, жесткая и горячая, что ложилась ему на плечо, приказывая замолчать, каждый раз, когда он доходил до точки или запятой… Впрочем, под конец рассказа он уже освоился достаточно, чтобы останавливаться без подсказок — не знал только, как долго ему нужно молчать. Все, кто слушал его, кроме разве что спящего Шона, смотрели на него одобрительно, но он не замечал и это молчаливой похвалы — и наверняка не заметил бы, если бы кто-нибудь похвалил его вслух: даже звук собственного голоса казался ему сейчас каким-то далеким и неважным. Все его внимание было поглощено словами и буквами.       Наконец рассказ закончился. О чем он был? Кирану казалось, что он едва помнит: он вспомнил, что Датч обычно расспрашивает о прочитанном, только сейчас… Как он жалел о том, что не обращал больше внимания на смысл слов! Он снова чувствовал себя почти так же, как пару месяцев назад, когда он был в этой банде всего лишь пленником… Тогда от него ждали рассказов о его прежней банде, парнях О'Дрисколла, но он не мог рассказать толком ничего: в прежней банде он был никем, его делом было лишь прислуживать более везучим и талантливым товарищам; даже на самые мелкие дела его брали редко — что уж говорить о том, чтобы делиться с ним планами? О них он если что и узнавал, то разве что случайно подслушав. Он изо всех сил старался объяснить это тем, кто связал его и требовал рассказать все, но ему попросту не верили… И вот на него снова было устремлено несколько пар глаз, от него снова ожидали ответов, которые он не мог дать! — Я ничего не помню, я слишком старался прочесть хорошо, чтобы запомнить хоть что-то! Простите, в следующий раз я… — судорожно забормотал он — почти как тогда. Ему не успели еще задать ни одного вопроса, но он начал оправдываться сразу: уж лучше было так, чем навлечь на себя гнев глупыми ответами. И все же его оправдания прервали: — Да? Это вполне понятно, — с мягкой усмешкой произнес Датч. — Но все же попробуй рассказать что вспомнишь — даже если это очень мало и не вполне точно. И помни о дыхании! Не торопись, дыши ровнее и говори чуть громче. — Я попробую, но правда — я помню совсем мало… Я помню, что главного героя звали Джек, что он был охотник и жил один в своей хижине в лесу и что встретил однажды индейцев — про это и был рассказ. Джек был стар и должен был вскоре умереть, но индейцы помогли ему прожить чуть дольше… точнее, их шаман помог. Но сын вождя попросил его об этом, потому что Джек однажды спас его, — рассказал Киран. Голос его дрожал лишь чуть меньше, чем обычно, но он изо всех сил старался не слишком спешить и говорить погромче — и это ему вроде бы удавалось. — Это уже что-то большее, чем совсем ничего, — заметил Хозия с хитрой улыбкой. — Я даже не сказал бы, что это мало. — Вот именно, ты рассказал почти весь сюжет! — прибавил Датч. — И сделал это довольно четко и лаконично — это похвально. — Лаконично?.. — растерянно переспросил Киран. Это слово он слышал всего во второй раз в жизни; впервые он услышал его в чужом разговоре, в который не посмел вмешиваться, и потому не знал, что оно значит. — Да. Это значит: кратко и ясно, понимаешь? Если захочешь, я потом расскажу тебе, откуда взялось это слово — это может быть поинтереснее иных романов… Но пока ответь мне еще на один вопрос: почему Джеку вообще понадобилось прожить подольше? Почему индейский шаман взялся за это дело так охотно? — Он… вроде бы хотел спасти душу Джека. У индейцев было поверье, что люди, чьи мечты не были исполнены при жизни, застревают между миром живых и миром мертвых… а у Джека была мечта, которую он не смог исполнить сам. — Верно. Что это была за мечта? — Он хотел увидеть закат… но жил он в самом низу, в ущелье гор, и солнце слишком редко заглядывало к нему. Чтобы увидеть закат, ему понадобилось бы подняться на гору, но он был слишком слаб для этого… Но шаман придал ему на время сил, чтобы он мог исполнить свою мечту. И у него получилось: он умер, глядя на закат. — Ну вот, а ты говорил, что не помнишь ничего! — не сдержался Билл. — Ты ж все запомнил, даже лучше, чем я: я-то тебя слушал, но в голосе твоем потерялся немножко — очень уж ты красиво читаешь… в конце я чуть слезу не пустил. — Да брось, я ведь… — смутился Киран. — Это ты брось воровать мои фразы! Свои себе придумай, — с комичной серьезностью оборвал его Артур; сам он нередко в похожих выражениях убеждал других в том, что не так хорош, как они говорят. — А прочитал ты и впрямь хорошо. Лучше, чем я смог бы. Я сам, если хочешь знать, чуть слезу не пустил в конце, хотя я не любитель реветь над выдумками — веришь, нет? — Пожалуй, верю, — пробормотал Киран, пытаясь спрятать покрасневшее лицо в рукаве. — А в то, что пишешь ты тоже очень даже хорошо, — поверишь? — усмехнулся Хозия, протягивая ему лист с его письменами, о котором все успели было забыть. Местами лист был расчеркан красным карандашом, но ведь за эту самую работу его похвалили! — Какой ты шустрый! Украл у меня возможность разыграть строгого учителя и молча проверить все с непроницаемым лицом и парой саркастичных замечаний, — шутливо возмутился Датч. — Можно подумать, это твоя любимая часть вот этой работы? — язвительно спросил Хозия. — А ты как думал? Учить вот таких охламонов вообще-то неблагодарное дело! — Тут Датч потрепал Шона по плечу. — С ними и утешение-то одно: разыграть строгого учителя. — У тебя задатки не то тирана и садиста, не то актера, — рассмеялся Хозия. Датч присоединился к нему: — Может, оно и так, но увы! Слишком добрый для тирана и слишком живой и искренний для актера — вот и приходится быть тем, кто я есть… — Он прервался на миг, чтобы заглянуть в лист Шона, но махнул рукой: — А это вот рыжее недоразумение не мешало бы вдобавок заставить написать еще один такой лист, чтобы дурака не валял! — Эй, ты хоть представляешь себе, как тяжело писать красиво, когда у тебя только один глаз? — возмутился Шон, мгновенно проснулся. — А я не за твои каракули — хотя это тоже заслуживает отдельного разговора… но тут уж пока руку не набьешь, нам придется терпеть. А может, и после… — отозвался Датч. — Я сам, признаться, пишу красиво, но так, что понимают только избранные: мой почерк —это какая-то помесь арабской вязи с готическим печатным шрифтом. А вот как отсутствие правого глаза мешает тебе запомнить правила грамматики и быть повнимательнее, чтобы не пропускать целые фразы и абзацы, я решительно не понимаю! Особенно если учесть то, что это совсем не мешает тебе рисовать на полях чертиков и карикатуры на нас и вписывать туда же безграмотные нецензурные комментарии… вот за последнее тебя и не мешало бы заставить все переписать начисто, чтобы без глупостей! — Да я ж до утра не управлюсь! — не то взмолился, не то возмутился Шон. Он хотел еще прибавить что-то о несправедливом, на его взгляд, требовании прочесть вслух два рассказа, но передумал: он надеялся, что об этом уже успели забыть… Зря. — Вот поэтому на этот раз ограничимся чтением, — но если ты еще раз потратишь больше времени на чертиков и ругательства, чем на письмо, то перепишешь все начисто! И имей в виду, что я не забываю о своих намерениях, — твердо отрезал Датч, — даже если это грозит мне же лишней работой. — А хочешь, я и эту работу у тебя украду? — предложил вдруг Хозия, бросив мимолетный взгляд на Датча. Он не хотел, чтобы кто-то заметил этот взгляд: вообще-то он жалел названного брата, видя, что тот чувствует себя неважно, но не хотел, чтобы это разгадали… — Так верен своему делу? Ладно уж, продолжай, раз начал, — с притворной неохотой усмехнулся Датч. Во взгляде же его в этот момент можно было прочесть затаенную благодарность, но заметили ее только Хозия и Артур. Что подумали об этом остальные, ни одного из них не волновало: все трое просто чувствовали сейчас большое облегчение. Датча тянуло свалиться, пусть даже прямо здесь и сейчас, при всех, и лежать без движения: голова у него была будто чугунная, гудела от каждого звука и сама собой тянулась вниз, тело же — ватное; его словно обдавало то жаром, то холодом… Он толком не спал уже несколько дней, ведь каждую ночь его одолевали то тяжелые мысли, то кошмары, а в последние несколько недель, после того, как он чувствительно приложился головой о каменную мостовую, к нему крепко прицепилась мерзкая головная боль. Обо всем этом знали только Хозия и Артур — да и они скорее догадывались, потому что знали его целую вечность, чем знали наверняка. Сам он изо всех сил старался скрывать то, как ему плохо, но они замечали и странную бледность, и чуть надломленный, будто подтаивающий голос, и бегающие глаза… Им обоим давно уже хотелось уложить его в постель, но оба они знали, что уговорить его будет невозможно: попытайся любой из них уговорить его в открытую, он из чистого упрямства отпирался до последнего, пока не свалится в обморок. Оставалось лишь обхитрить его — благо, в такие моменты ему становилось трудно думать, и он не замечал даже самых простых уловок. Впрочем, может, на это раз он и разгадал их маленькую хитрость. Прежде чем уйти к своей палатке, он одарил их по очереди бесконечно благодарным взглядом.       Артур последовал за названным отцом: ему хотелось убедиться, что тот и впрямь пойдет отдыхать, а не попытается засесть опять за какое-нибудь дело. Вскоре и Киран ушел кормить лошадей, а вслед за ним и Билл — ему просто нечего было делать там, за столом после ухода любимого. Шон и Хозия остались наедине. Все шестеро чувствовали сейчас, что между ними случилось нечто намного более важное, чем простой урок чтения и письма… Чувство это было неуловимо, но все же слишком ярко, чтобы от него отмахнуться: казалось, разговор, который они завели почти случайно, предвещал какие-то перемены в их жизни, а может быть, и в них самих. К лучшему ли? Из всех них это знал лишь один, но предчувствовали их все.