2057 поцелуй в наших воспоминаниях

Тик-так, тик-так.

Мой взгляд был прикован к окну. На улице пошел первый ноябрьский снег. Крупные хлопья падали на еще зеленые листья деревьев. Говорят, в Париже теплая зима, даже в Нидерландах холоднее. — Лия? — Марла коснулась моей руки и мы встретились взглядом. — мы начали сеанс. Точно. Сеанс. В последнее время я стала совсем невнимательной, и какой-то, отчужденной? — могу уточнить, — щелкала ручкой и крутила в руках блокнот брюнетка. — на прошлом сеансе ты говорила, что пытаешься забыть мистера Х, но настойчиво избежала рассказывать способ, почему же? Я сжала кулаки и глубоко вдохнула. Я знала, что она спросит, знала, что сегодня мы опять будем говорить о нём. — Лия, ты занимаешься самоповреждением? — я отрицала качнула головой, — перееданиями? — снова, — ты принимаешь какие-то таблетки? — и снова, — ведешь разгульный образ жизни? — кивка в ответ не последовало. Я сглотнула огромный ком в горле. Страх брал вверх, хоть я и знала, что Марла никогда меня не осудит. За окном кружили снежинки, а совсем далеко виднелась верхушка башни. Меня всегда поражали её размеры. На каком конце города ты бы не находился, ты всегда знаешь, что это Париж, что это город любви. Ты знаешь, что эта за башня. Знаешь, что она вечно одинока. — сколько партнёров ты сменила за прошедший месяц? — оторвал меня от окна вопрос Марлы. Я на секунду задумалась, ведь каждого вспомнить уже было практически невозможно. — половых или просто? Марла сделала запись в блокнот и снова взглянула на меня. — смотря что для тебя проявление любви. «проявление любви»... вроде так просто, так обычно, но в этот момент это стало настоящей проблемой для меня. Я потеряла его, а вместе с ним и смысл своей любви. — честно, — я замялась. — я не знаю, как лучше объяснить, но я уже просто не понимаю, что это. — не знаешь... — она нахмурила брови и продолжила делать свои пометки. — а ты позволяешь себе чувствовать? Или прячешь все за маской? Спину окутал холод. Я снова начала ощущать его рядом. Я чувствовала будто он смотрит мне в спину и вот-вот коснется плеча. — я... я просто пытаюсь жить. Мой ответ вышел слишком резким и психолог в примирительном жесте подняла руки. — Лия, пойми, подавлять эмоции, это как плотина — рано или поздно, вода найдет выход. И последствия от этого могут быть непоправимыми. — сейчас я поймала себя на мысли, что меня до безумия раздражает Марла, её манера речи, её голос. — знаешь, был случай, кажется, в Китае, была создана дамба Баньцяо, которая не выдержала тайфун, погибло до 230 000 людей. — при чем здесь моя психика и Китай? — с раздражением спросила я. — дело в том, что ты как и люди, что следили за дамбой — пускаешь все на самотек, а в итоге погибнешь от этого в самый непредсказуемый момент. Часы пропиликали окончание сенса. Без лишних слов я взяла в руки свои вещи и уже намереваясь открыть дверь выхода, Марла меня спросила: — он до сих пор приходит к тебе? Не поворачиваясь к ней, я ответила: — да. И закрыла дверь злощавого кабинета. Я вышла из клиники где работала Марла, с силой захлопнув за собой дверь. Холодный парижский воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь с непрошеными слезами. «Он до сих пор приходит к тебе?» Эти слова эхом отдавались в голове. Да, он приходил — не физически, конечно. В воспоминаниях, в случайных мелодиях, в запахе кофе по утрам, он всегда наблюдал в темном углу комнаты, как я засыпаю. В каждом уголке городе, где мы даже не гуляли, его призрак следовал за мной тенью. Я свернула в узкий переулок, стараясь уйти подальше от клиники. Мысли метались, как птицы в клетке. Марла права — я строила плотину из «всё в порядке», «я справляюсь», «мне не нужна помощь». Но вода уже пробивала бреши. У витрины антикварного магазина я остановилась. В отражении стекла увидела себя: бледную, с красными от слёз глазами, сгорбленную под весом невидимого груза. Кто эта девушка? Где та Лия, которая смеялась, планировала путешествия, верила, что любовь — это навсегда? Знала, что Йост Кляйн всегда будет с ней, знала, что он не бросит. «Подавлять эмоции — как плотина…» Я прижала ладонь к стеклу. Холод пробрался под кожу, но хоть что‑то ощущалось по‑настоящему. — простите... — голос за спиной заставил вздрогнуть. Передо мной стоял пожилой мужчина с чашкой кофе в руках. Его вид, мягко говорил о том, что он переживает не лучшее время. Бледная кожа, старый шарф и впалые щеки. — вы плачете, — он протянул бумажный платок. — я видел, как вы вышли оттуда. Если нужно просто поговорить… Я хотела отмахнуться, сказать «со мной всё хорошо», но слова застряли в горле. Вместо этого я выдохнула: — нет. Ничего не хорошо. Он кивнул, будто ждал этого ответа. — я тоже здесь бываю. У Марлы. После того, как, — он запнулся, — после того, как потерял жену. Да, это было давно, — мужчина начал отмахиваться и говорить быстрее. — уже прошло, как восемь лет, но я каждый день живу с ней где-то рядом и очень жду нашей встречи... Снег усилился, укрывая нас белым покрывалом. В этот момент мир сузился до двух людей у витрины, до чашки горячего кофе, до признания, что «не хорошо» — это уже шаг. — может, присядем? — он указал на скамейку под навесом. — и вы расскажете, если захотите. А если нет — просто посидим. Я посмотрела на него. В его глазах не было жалости, только тихое понимание. И впервые за месяцы я не почувствовала необходимости прятаться. — хорошо, — прошептала я, делая шаг к скамейке. — просто посидим. Снег продолжал падать, но теперь он казался не холодным, а мягким. Будто сам город шептал: «ты не одна». Мы сидели на скамейке под навесом, и снег мягко ложился на наши плечи. Незнакомец — его звали Генри, время от времени направлял в мою сторону непонятные взгляды. Говорил он мало, но его молчание не давило, а, напротив, словно создавало пространство для моих невысказанных слов. — вы знаете, — я наконец нарушила тишину, — иногда мне кажется, что я просто... — ненадолго пришлось задуматься. — перестала существовать. Есть тело, которое ходит, ест, разговаривает, но внутри — пустота. Генри кивнул, не спеша с ответом. Он достал из кармана старый кожаный блокнот и протянул мне: — вот. Это записи моей жены. Она вела их, пока болела. Там нет ничего особенного — рецепты, мысли о цветах на подоконнике, воспоминания о наших путешествиях. Но когда её не стало, я понял, что эти мелочи — и есть жизнь. Я осторожно открыла блокнот. Почерк был неровным, но аккуратным. «Сегодня роза на балконе выпустила третий бутон. Кажется, она скучает по солнцу так же, как я». «Генри принёс мне капучино с карамелью и сказал, что мир не рухнет, если я пропущу один день работы. Кажется, я ему не верю». «Сегодня мы смеялись над тем, как кот пытался поймать свой хвост. Иногда счастье — это просто наблюдать за глупостями». — она учила меня замечать детали, — тихо сказал Генри. — а я всё время думал о большом, знаешь, — его сухой голос обжигал мои уши. — о карьере, о будущем, о том, как обеспечить её лечение. Теперь я понимаю, что будущее — это вот такие моменты. Чашка кофе, снег на рукаве, чужой человек, который просто сидит рядом. Я сжала блокнот в руках. В горле снова встал ком, но на этот раз он был другим. Не от боли, а от странного тепла, которое пробивалось сквозь трещины в моей броне. — вы давно сюда приходите? — спросила я. — третий месяц. Сначала просто бродил вокруг клиники, не решаясь зайти. Потом Марла заметила меня в окне и вышла сама. Сказала, что если мне некуда идти, то нужно идти к ней. Я невольно улыбнулась. Это было так похоже на Марлу — её прямолинейность, её умение находить слова, которые бьют точно в цель. — а вы? — Генри посмотрел на меня внимательно. — вы ведь тоже не первый раз у неё? — не первый, — я сглотнула ком в горле. — я недолго хожу к ней, но чувствую, будто уже год прохожу все её сеансы. Он усмехнулся: — да, время здесь течёт иначе. Как в тех старых парижских кафе, где часы остановились, а люди всё равно приходят. Мы замолчали, наблюдая, как снег превращает город в белую гравюру. Где‑то вдали пробился звон колоколов — наверное, из собора. Я закрыла глаза и вдохнула холодный воздух. Впервые за долгое время он не обжёг лёгкие, а наполнил их чем‑то похожим на надежду. — знаете, — сказала я. — сегодня утром я думала, что не смогу выйти из дома. А теперь сижу здесь и даже не хочу бежать. — это уже победа, — кивнул Генри. — моя Мелисса говорила, что даже если ты можешь только дышать — это уже шаг вперёд. Я открыла блокнот на случайной странице. «Сегодня Генри забыл зонтик, и мы шли под дождём, смеясь, как дети. Мокрые, счастливые, без планов на завтра. Наверное, так и выглядит любовь». Слеза упала на страницу, но я не стала её вытирать. Вместо этого я достала из сумки ручку и на чистом листе написала: «Сегодня я сидела на скамейке с незнакомцем, пила кофе и поняла, что я ещё жива». Генри улыбнулся, увидев это. — можно оставить это здесь? — спросила я, указывая на блокнот. — конечно. Пусть будет ещё одна история. Когда мы встали, чтобы уйти, снег уже почти перестал сыпать. Город мерцал огнями, и где‑то вдалеке снова показалась верхушка башни — той самой, что я видела из окна кабинета Марлы. Теперь она не казалась мне символом одиночества. Скорее — маяком, который говорит, что я всё-таки не одна. — спасибо, — сказала я Генри. — не мне, — ответил он. — это вы сами. И я поняла... он прав. Я ещё не знаю, что будет завтра. Но сегодня я сделала первый шаг — не от себя, а к себе. Я возращалась домой с лёгким настроением. Все проблемы словно спали с моих плеч и теперь осталось только приятное чувство пустоты и чистоты. Йост Кляйн, мистер Х или знаменитый исполнитель навсегда останется тенью за моей спиной, а я должна двигаться дальше. Я должна забыть его.