Точка разлома

Грохот стаканов, глухой смех, звон льда о стекло — бар “Старый Ворон” жил своей ночной жизнью, но для Чуи он давно перестал быть просто шумным заведением. Скорее, очередным убежищем от дурных мыслей и людей, которых он терпеть не может. Как Дазай, например. Хотя, чёрт, это уже не так просто. — Ты вечно как пиявка, Дазай. Присосался — и хер отцепишь, — буркнул Чуя, швырнув пустую рюмку на стойку. Алкоголь вёл себя в организме, как старый друг: сперва обнимает, потом прижимает к полу и шепчет, что пора расслабиться. Дазай, развалившийся рядом на барном табурете, лениво покачал головой. — А ты вечно как ёжик. Колючий, красный и пьёшь, как будто это последний день на Земле. — Может, и последний, — Чуя щёлкнул пальцем, заказывая ещё. — Если ты сейчас не заткнёшься, у тебя точно последняя ночь будет. Дазай рассмеялся, бросив взгляд на его перекошенное, но всё ещё слишком красивое лицо. Глаза Чуи блестели. Не от счастья — от усталости и от бухла.Чуя пил так, будто хотел забыть, как дышать. Сначала это был просто виски. Потом ром. Потом какая-то дрянь, которую бармен наливал только тем, кто уже не смотрит в глаза. С каждым глотком он становился громче, резче, грубее. Он ржал в лицо незнакомцу, случайно задевшему его плечо, и швырнул в него салфетку со словами: — Ты чё, охуел? Смотри, куда идёшь, пидор! Дазай наблюдал со стороны, не вмешиваясь. Он знал, когда Чую можно останавливать, а когда лучше дать выгореть до тла. Сейчас был второй случай. — Ты как баба, — заявил Чуя, качаясь на ногах, — всё смотришь, улыбаешься, ничего не говоришь. Тебе в пасть дать, чтобы ты заговорил наконец? — Не в баре, Чуя-чан, — мягко, почти ласково ответил Дазай. — Или ты опять хочешь драку, а потом будешь жаловаться, что кулаки болят? — Я тебе сейчас дам в ебало, и посмотрим, кто потом будет жаловаться, — пробормотал Чуя и схватился за стойку, чтобы не упасть. Он был в дрызг. Настолько, что перестал уже выговаривать слова, начинал шептать сам себе под нос: что-то о матери, об отце, о каком-то "старом уроде", о том, что все его заебали, и никто не понимает. Дазай только подошёл, обнял за плечи и прошептал: — Пошли домой, дурак. — Пошёл ты, — буркнул Чуя, но не сопротивлялся. Только нога заплелась, и он чуть не рухнул прямо под ноги какому-то клерку в костюме. — Блядь, — выдохнул Чуя, прижимаясь лбом к плечу Дазая. — Ненавижу этот город. Ненавижу тебя. Ненавижу всё, понял? — Ты абсолютно все ненавидишь когда пьян, — С ухмылкой кинул Дазай. Чуя не обратил на это внимание и начал бормотать себе что-то под нос. Так они и шли. Один — пьяный в щи, матерящийся, но при этом удивительно тихий. Другой — спокойный, как вечер после ливня.На перекрёстке, где обычно стояли машины, не было никого. — Смотри, , какие пустые улицы, — Чуя мотнул головой. — Даже эти суки в пробках не мешают. Может, я умер? Я что, сдох, а ты меня несёшь в ад? — Почти, — ответил Дазай. — Только ад — это моя квартира. Добро пожаловать. — Пошёл ты, — буркнул Чуя, с трудом поднимаясь по ступенькам. — Я... я на полу спать буду. Не вздумай ко мне лезть, слышишь? — Твоё счастье, что ты мне не в моём вкусе, — зевнул Дазай. — Пошёл ты дважды, — пробормотал Чуя . Квартира Дaзая — тёплая, бардачная, пахнущая кофе, табаком и каким-то его собственным, упрямо-спокойным запахом. Всё в этом месте о нём: разбросанные книги, гитара без одной струны, чашка с засохшим чаем и футболка на полу. А теперь — и Чуя, сидящий на краю дивана, уставший, хмурый, но не спешащий уйти. — Знаешь, ты меня задрал, — сказал он и стянул куртку. — Но я всё равно здесь. Это же проеб, да? Дазай пожал плечами. — Проеб — это если бы ты не пришёл. А так… я рад. Чуя обернулся, глядя на него искоса. — Ещё одно слово, и я тебя урою, понял? Но в голосе уже не было злости. Скорее, отчаяние. Привычное, знакомое. Когда ты устаёшь от людей, но всё равно приходишь к одному и тому же — потому что он хоть и бесит, но всё же не чужой.Они не ложились рядом — просто уснули в одной комнате. Дазай на диване, с руками за головой, Чуя — прямо на полу, у батареи, с телефоном в руках и треком "Sound of Silence" в наушниках. Почему именно эта песня — он сам не знал.

***

Утро встретило их как-то странно. Слишком тихо. Комната пахла перегаром, немытой кружкой и чем-то ванильным — сигареты Дазая лежали на подоконнике, слегка отсыревшие, как и он сам. Свет из окна пробивался лениво, как будто не хотел тревожить двух тел, разбросанных по квартире, как после урагана. — …блядь, — раздалось снизу. — Доброе утро, — отозвался Дазай, не открывая глаз. Чуя приподнялся с пола, схватившись за голову. Волосы торчали в разные стороны, губы сухие, в горле пересохло, как в пустыне. Он выглядел, мягко говоря, хуёво. — Где, нахуй, вода?.. — простонал он. — На кухне. Или в аду. Тебе в обе стороны по пути. Чуя, матерясь, поднялся на ноги, пошатываясь, как будто его били всю ночь. Дошёл до кухни. Нашёл бутылку воды. Сделал глоток. Потом ещё. И вылил остатки на себя. — Освежился, — хрипло сказал он, возвращаясь обратно. — Дай сигарету. — Завтракай, блин, а не кури, — зевнул Дазай, поднимаясь с дивана и почесывая затылок. — А то тебя унесёт раньше, чем меня. — Лучше бы унесло. На пары я не пойду. — Пойдёшь. Препод по криминальной психологии твой фанат. Сказал, что поставит всем хуй, если ты не придёшь. Чуя посмотрел на него исподлобья: — Он мне на паре в глаза смотрит так, будто трахает. — У тебя просто харизма. — У меня ебальник такой. Страшный. — Приятный, — поправил Дазай, проходя мимо и хлопнув его по плечу. — Пошли мыться, воняешь как барменская тряпка. Собирались они как две старые бабки. Чуя возился в ванной минут двадцать, привёл волосы в порядок, нашёл рубашку, застёгнул пуговицы до середины, потом плюнул и оставил их расстёгнутыми. Поверх накинул тёмную куртку и чертыхался, потому что потерял один ботинок. — Где мой грёбаный левый ботинок, Дазай?! — орал он. — Я на него сел, прости, он теперь плоский. — Иди ты нахуй, серьёзно. Дазай, как всегда, собрался за семь минут: чёрная водолазка, длинное пальто, волосы чуть растрёпаны, как у бездомного поэта. Пах кофе и сладкими сигаретами. На кухне закинули по тосту, Дазай заварил кофе, Чуя плевался — слишком крепко, но выпил. — Я выгляжу нормально? — спросил он, глядя в зеркало. — Как будто тебя избили с любовью. — Пошёл ты, — буркнул Чуя, натягивая воротник. Когда они вышли на улицу, Чуя всё ещё ворчал: — Вот скажи мне, на кой хуй мы идём на эти сраные пары, если можно было остаться в кровати и спокойно сдохнуть? — Потому что ты, мой дорогой, — сказал Дазай, сунув руки в карманы, — слишком принципиален, чтобы забить хер. — Ты вообще как будто не пил, — подозрительно уставился на него Чуя. — Я всю боль перенёс в душе, — философски ответил Дазай. — Вот ты реально мудак.