Память пепла

День прибытия в Академию Басгиат встретил меня запахом пепла и страха, словно сама атмосфера крепости пропиталась этими эмоциями. Солнце едва поднялось над скалистыми вершинами, окрашивая каменные стены в багрово-золотистые тона, будто Академия истекала кровью под первыми лучами. Над парапетом висел легкий дым — то ли утренний туман, то ли память о тех, кто сегодня окажется слишком слаб, чтобы преодолеть этот мост. Гравий под ногами был влажным от росы или чьих-то вывернутых в мерзкую жижу нервов — различить было трудно. Я стоял возле самого края ограждения, вдыхая сырой воздух, пропитанный потом, нервами и чем-то еще… чем-то едва уловимо знакомым. Это был сигаретный дым. Какой-то кандидат нервно курил сигару, а его пальцы дрожали, взгляд метался по толпе. Люди толпились вокруг, создавая шум и неприятный хаос. Кто-то с благоговением смотрел на узкий каменный мост-переход шириной всего около 45 сантиметров, без боковых ограждений. Он висел на высоте 60 метров над дном узкого ущелья, отделяя административное здание с квадрантами Целителей, Писцов и Пехотинцев от цитадели Всадников. А кто-то в страхе сидел на жестком гравии, качаясь из стороны в сторону, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Я давно смерился со своей участью. Моя семья принадлежала к почетному роду всадников, которые веками защищали Наварру. Отец, Андрей Шастун, был одним из главных генералов воздушных сил. Мать трагически погибла, сражаясь за Ливеллин, и теперь я должен был, цитата, «с честью продолжить дело нашей семьи». Но, если честно, перспектива связать свою жизнь с драконом манила меня, несмотря на мое явное отставание в силе от других кандидатов. Я всегда воспринимал свое будущее как данность, поэтому и не готовился к нему. На языке Басгиата — я был слабаком. Сзади послышался чей-то кривой смешок и до боли колючая фраза: — Смотри, этот точно грохнется, как только ступит на мост, — засмеялся один из «кандидатов», его голос был полон презрения. «О да, поверь, я в этом не сомневаюсь так же, как и ты», — подумал я, сжимая кулаки. У меня была фамилия и долг, но здесь, на этом парапете, это ничего не значило. Люди продолжали ступать на мост, их шаги были тяжелыми и неуверенными. Я слышал душераздирающие крики падших в глубокое ущелье, еще секунду назад живых людей, и ликования тех, кто успешно преодолевал это смертоносное испытание. Все это неумолимо приближало конец, как я считал, моего существования. Количество людей пред мостом медленно уменьшалось, а я все еще стоял, погруженный в свои мысли, и пытался сосредоточиться на воздушных потоках, которые обдували мое лицо. Вдруг один из старших всадников, облаченный в свои черные доспехи, крикнул: — Антон Шастун! Рядом с ним стояла девушка, явно писец, в своем исконном одеянии, длинной бежевой тунике, скрывающей все части тела, и медленно перевела взгляд в толпу. Мое сердце пропустило удар. Я явно не ожидал, что так надолго погружусь в свои мысли и настолько быстро приближусь к своей очереди. Тело предательски зачерствело, превратившись в каменное изваяние. Мышцы напряглись, отказываясь двигаться. «Ну вот, началось», — подумал я, чувствуя, как внутри все сжимается от страха. Рядом раздался женский голос, холодный и безжалостный: — Быстрее, юродивый, не задерживай очередь. Чем быстрее ты сдохнешь, тем больше шансов у остальных, — произнесла она с явным презрением. «Премерзкая стерва», — подумал я, но усилием воли заставил свои ноги снова двигаться. Оказавшись у самого края моста, я мельком глянул вниз, и все мои кишки тут же захотели почувствовать холод каменной кладки возле парапета. Холодный ветер обдувал лицо. Я сделал неуверенный шаг вперед, первый камень оказался слишком скользким от утренней росы или тумана, который простирался до самых кончиков ротонды Академии Басгиат. Я сглотнул. Горло было сухим, будто туда насыпали гору опилок и пепла, а сверху прижали раскаленным железом. Сделав второй шаг, покрепче вцепившись в ремешок рюкзака, я попытался уловить равновесие. Каменный парапет насмехался над каждым моим движением — скользкий, кривой, покрытый тонкой пленкой влаги. Никаких перил, ничего, за что можно было бы уцепиться, кроме упрямства и гордости, которые все еще держали меня на ногах. Я продолжал делать неловкие, короткие шаги, считывая неровности под подошвами. Каждый камень был разный: гладкий, острый, с вкраплениями мха или покрытый невидимыми трещинами. Тело отзывалось тупой болью — от спины до икр, мышцы истошно кричали от напряжения. Страх пульсировал в связках, звенел в висках, капал потом с переносицы, смешиваясь с утренним холодом. Шаг. Еще шаг. Мысли разбегались, как крысы на тонущем корабле. Я не мог сосредоточиться — тревога стучала в грудную клетку, барабаном в боевом марше. Все тело ныло от высокой концентрации — каждая клетка боролась за равновесие, за то, чтобы просто не упасть. А мог бы быть целителем…» — мелькнуло в голове, и я чуть усмехнулся. Но нет. Нет же. Конечно нет. Повернув голову вправо, я снова посмотрел на высокий и холодный Басгиат. Его башни, ножи, рассекающие небо. Серый камень, суровый и немой, глядел сверху вниз на тех, кто решился бросить вызов судьбе. Прилагая все больше усилий, концентрируясь на каждом мимолетном движении, я думал о ней — о Еве. Мысли о сестре всегда успокаивали. Ее голос, ее тихий смех, ее глаза, в которых отражался весь свет, что остался в этом мире. Она не могла остаться одна. Не после того, как мы потеряли мать. Ее нежная, ранимая натура не выдержала бы одиночества. Этот мир — с его клинками, грязью и войной — он бы просто раздавил ее. «Шастун, соберись. Она не останется одна. Ты должен бороться», — подумал я, вбивая эту мысль в собственный череп, как гвоздь, и делая еще один шаг. После смерти матери отец исчез. Он отгородился, погрузившись в работу, вылетая на патрули и живя в Аретии. Его душа, как мне казалось, навсегда осталась там, за линией фронта. А мы с Евой… мы стали друг для друга всем. Я — ее щит. Ее стена. Ее старший брат. И если я сейчас сдамся — она останется одна среди тех, кто не заслуживает ее света. Прибывая в этих мыслях, я не заметил, как оказался на середине моста. Позади уже шагали новые кандидаты. Плотно. Быстро. Ветер усиливался, пронизывая до костей. Сквозь завывание пробился пронзительный свист — кто-то сорвался. Звук удара о камни эхом прошелся по парапету. Сердце метнулось вверх, но я не обернулся. Ни за что. Если посмотрю — конец. Я сделал еще шаг. И тогда… Подошва соскользнула по тонкой полоске мха, что притаился в трещине камня. Я потерял равновесие. Руки резко взметнулись в стороны. Я упал на колени, остро, больно, с глухим звуком. Камень встретил меня лезвием — шершавый, холодный, с запахом дождя и крови. Колени горели, как будто кто-то вылил на них кислоту. Пальцы вцепились в щели между плитами. Сильнее. До побелевших костяшек. — Встань, — прошептал чей-то голос. Тихий. Почти ласковый. Я поднял голову. Никого рядом не было, да и не могло быть. Ни сзади, ни сбоку. Только ветер и только что свалившийся кандидат. «Галлюцинация», — подумал я. Списав все на нервы, я заставил себя поочередно поднять ноги, дрожащие от напряжения, будто в них залили расплавленный свинец. Почти встал. Почти… и тут — левая лодыжка снова соскользнула. Камень ушел из-под ног. Все тело рвануло вниз. Мир вспыхнул в хаосе: звук, боль, обрывки мыслей. Голоса, крики, имена, прощание. Я мысленно уже падал. Уже попрощался с Евой, с отцом, с собой. Но руки — черт бы их побрал — боролись. Они вцепились в край парапета, который был скользким. До жути скользким. Пальцы рвались, ладони обдирались, но я держался. Я считал — один, два, три — только чтобы не сойти с ума. Дыхание рваное, прерывистое. Сердце било в ушах. Каждая мышца горела, будто я карабкался вверх по высокой скале уже не первую неделю. Я начал подтягиваться, но каждое движение давалось с трудом. Сначала я вытянул одну руку, стараясь не торопиться, чтобы не сорвать мышцы. Запястье тут же обожгло болью. Я почувствовал, как кровь липла к ладони, а дыхание стало тяжелым и прерывистым. Затем я медленно подтянул вторую руку, надеясь, что это облегчит нагрузку. Но вместо этого боль усилилась, распространяясь по всему телу. Я пожалел о том, что так долго пренебрегал физической формой, что не уделял ей должного внимания. В голове проносились мысли о том, сколько времени я потерял, сколько возможностей упустил из-за своей лени. Каждое движение казалось бесконечным преодолением собственной воли, но я не сдавался. Стоило остановиться, и я больше никогда не увижу родных, Еву, не свяжусь с драконом. Никогда не преодолею себя. Я стиснул зубы и продолжил подтягиваться, чувствуя, как пот стекает по лбу и капает на одежду. В этот момент я понял, что сила духа и настойчивость могут преодолеть даже самые тяжелые испытания. И я поднялся. Я подтянул себя, чувствуя, как каждая мышца кричит от напряжения. Каждое движение было борьбой, но я знал, что должен встать. Медленно, сантиметр за сантиметром, я поднимался, опираясь на холодные, шершавые камни. Они были моими союзниками, моими молчаливыми свидетелями. Я больше не видел в них врагов. Когда мои ноги наконец устойчиво встали на камень, я замер. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди. Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоить бешеный ритм. Воздух был холодным и свежим, но я чувствовал, как он проникает в легкие, наполняя меня жизнью. Не веря, что остался жив, я посмотрел на свои руки. Они дрожали, но это была дрожь облегчения, а не страха. Я преодолел то, что казалось невозможным в данных обстоятельствах — сохранил себе жизнь. Слезы навернулись на глаза, но я не позволил им пролиться. Я не мог позволить себе эту слабость сейчас. И тогда я посмотрел вперед. Колени ныли, в груди будто кто-то поставил кузнечные меха и качал жар с каждым вдохом. Горло дергало. Но я стоял. Я был жив. Камень под ногой предательски шевельнулся, явно насмехаясь надо мной. Его ледяная поверхность на мгновение задержала мой шаг, а затем скользнула, едва не заставив меня рухнуть. Я пошатнулся, под силой собственного веса качнулся вперед, но устоял. Руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя полукруглые следы. Сердце бешено колотилось в груди, оно точно пыталось вырваться наружу. Где-то позади раздался громкий, отчаянный вопль. Он разорвал тишину, как будто огромный нож вспорол плотный воздух. Этот крик был коротким, но он прозвучал так, что его эхо, хлестнуло меня по нервам. Оно отозвалось в ушах тонким, звенящим гулом, который не хотел уходить. Я сжал зубы, чтобы самостоятельно не закричать. Я не обернулся. Снова. До конца парапета оставалось всего десять метров. Возможно, меньше. Эти последние шаги казались бесконечными. Каждый шаг был мучительным испытанием. Камни под ногами были острыми и влажными, они впивались в подошвы моих ботинок, с желанием удержать меня здесь, на мосту, не пустить дальше. Но я продолжал идти. Мир вокруг сузился до двух вещей: камни под ногами и боль. Все остальное исчезло. Исчезли звуки, запахи, мысли. Все, что осталось, — это я и этот проклятый парапет. Я чувствовал, как мои мышцы напрягаются, как каждая клетка моего тела кричит от усталости. Но я шел. Последний шаг был почти слепым. Камень под ногой был скользким, как лед, но я не остановился. Я шел уже не ногами, а упрямством. Сердцем. Обещанием, которое дал себе и Еве. Обещанием не умереть. И вдруг… земля под ногами стала шире. Камень сменился ровной платформой — шероховатой, устойчивой, надежной. Словно сама Академия признала меня и позволила остаться. Я плюхнулся на платформу, тяжело, почти без сил, оперся руками о колени. Пот сливался с утренней влажностью, кровь на коленях уже подсыхала. Воздух пах камнем, металлом и чем-то жженым. Я прошел. Я выжил. И в этот момент — я ощутил взгляд. Меня словно окатило ледяной волной. Этот взгляд был не просто прикосновением к коже — он проникал глубже, до самого нутра. Я почувствовал его присутствие еще до того, как поднял глаза, как будто тень скользнула по затылку, оставив за собой холод и необъяснимое беспокойство. С трудом, словно преодолевая невидимую преграду, я поднял голову и замер. Сердце колотилось, бешено стучало в груди, отголосками только что пройденного смертельного испытания, а дыхание сбилось. Перед моими глазами стоял парень, чье лицо казалось смутно знакомым, но в то же время невероятно чуждым. Его черты, словно вырезанные из другого времени, из жизни, которую я не мог вспомнить, были одновременно притягательными и пугающими. Он был невероятно красив, настолько, что его внешность вызывала странное чувство тревоги. Высокий, с широкими плечами и легкой небрежной щетиной, он выглядел так, будто был высечен из камня. На нем была идеально сидящая куртка, которая подчеркивала его уверенную осанку. Каждая его поза, каждый жест кричали: «Я вижу тебя насквозь». Он стоял чуть в стороне от группы старшекурсников, которые собрались здесь, чтобы посмотреть на только что прибывших кандидатов, прошедших парапет. Их черные куртки с серебряными знаками мерцали в утреннем свете, отражая первые лучи солнца. Рядом с парнем, словно тень, маячил писец. Он был одет в бежевое одеяние, его манжеты были испачканы чернилами, а в руке он держал перо, готовое записывать имена. А он просто стоял и смотрел на меня. Его взгляд, глубокий, пронзительный и ледяной, проникал прямо в душу. Его глаза были насыщенного синего цвета, как зимнее небо, и в них было что-то такое, что заставляло меня чувствовать себя уязвимым. Я ощутил, как вся кровь во мне замерла, превратилась в лед. Внутри меня что-то оборвалось, и я почувствовал, как страх и странное, почти болезненное узнавание начинают заполнять меня. «Кто он? Почему он смотрит на меня так?» — эти вопросы вихрем кружились в моей голове, но я не мог найти на них ответа. Он не моргал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я чувствовал, как время замирает, словно песок в часах, внезапно застывший. Он просто смотрел на меня, как будто я был не человеком, не выжившим, не новичком, а… ошибкой. Ошибкой в этой системе. Мое сердце неустанно билось, словно кто-то невидимый стучал по нему молотком. Мы никогда не встречались. Это было невозможно. Но что-то внутри меня, что-то, что я не мог объяснить, подсказывало мне, что я знаю его. Писец, стоявший рядом с нами, нервно переводил взгляд с него на меня. Его глаза метались, как у зайца, попавшего под хищный взгляд волка. Он ждал, когда тот спросит мое имя, но тот не торопился. Вместо этого он продолжал сверлить меня своим ледяным взглядом, пытаясь проникнуть в самые глубины моей души и найти там что-то, что могло бы дать ему какие-то его собственные ответы. — Имя? — наконец уверенно произнес писец, голосом, обтесанным официальностью. Я сглотнул, пытаясь унять дрожь в горле. Опустил голову, уткнувшись лбом в дрожащие, натруженные руки. Ладони были влажными, словно я только что вынырнул из воды. Они были в крови. — Антон Шастун, — выдохнул я. Слова вырвались из меня глухо, сухо, как признание. Как приговор. Как что-то, что я предпочел бы не произносить. Писец быстро черкнул что-то в списке, его движения были точными и уверенными. Он явно привык к таким ситуациям. Но я все еще чувствовал на себе этот взгляд. Он словно пронзал меня насквозь, проникал в каждую клетку моего тела, заставляя меня чувствовать себя еще более уязвимым. Когда я снова взглянул на него, уже более осознанно, то не смог прочитать ничего. Ни единой эмоции. Хотя обычно я легко читал людей, видел их страх, злость и раздражение. Но в его глазах… Было что-то большее. Необъяснимое. Глубокое. Я больше не мог выдержать этого взгляда. Пальцы дрожали, но я заставил себя выпрямиться. Ноги будто налились свинцом, спина тянула от рюкзака, а лодыжка ныла, но я встал. Медленно, как поднимался бы из-под завала камней. С глухой тяжестью в груди. Как будто на этом парапете я оставил не только кожу и кровь, но и часть того, кем был до этого. Ветер по-прежнему завывал, таская по камню полосы тумана, и каждый его порыв, казалось, напоминал: это был только первый шаг. — Вниз по лестнице и направо, к плацу, — бросил кто-то из старших всадников, не глядя. Я кивнул, не уверенный, заметил ли он. Тот странный парень больше не смотрел в мою сторону. Или, может, просто успел спрятать взгляд. Я не оглядывался, не хотел знать. Ноги почти подкашивались, но я шел. Каждый шаг отдавался в коленях тупой болью, но в какой-то момент боль стала фоном. Я просто двигался на автомате. Широкая каменная лестница спускалась вниз, выглядела очень старой и потрепанной, будто вела в какое-то подземное святилище. А внизу, под серым небом, начинала вырисовываться площадь. Камни там были чуть светлее, чем в остальнпавелой крепости — потертые тысячами сапог, испачканные землей, кровью и потом. Я вышел на плац. И... замер. Около сотни человек. Может, чуть больше. И все. Из, должно быть, пятисот новобранцев, пришедших к парапету этим утром, осталась едва ли пятая часть. Они стояли группами — кто-то обнимал друг друга, кто-то смотрел в пол. Многие сидели прямо на земле, прижавшись к своим рюкзакам. Раны, грязь, кровь. Один парень держал чужой медальон в руках, вглядываясь в него так, словно пытался вернуть кого-то из мертвых. Чувство сожаления сдавило мою грудь. Девушка с разодранной ладонью что-то беззвучно шептала, уставившись в небо. Даже те, кто раньше выкрикивал дерзости, теперь молчали. Только скрип сапог и гулкие шаги тех, кто еще спускался с парапета. Я отступил в тень лестницы, пытаясь укрыться от чужих взглядов. Их глаза — это целые вселенные, в которых плескались боль, паника, чувство вины и, как ни странно, облегчение, которое обжигало сильнее всего. Я не хотел видеть в них отражение собственных терзаний. Плац казался бесконечным. Воздух был тяжелым и вязким, как перед грозой. Он был пропитан запахом металла, мокрой земли, человеческого пота и страха, который пульсировал в каждой клеточке стоящих здесь кандидатов. Вдалеке слышался гул голосов, но я не мог разобрать ни слова. Все, что я чувствовал, — это тишина внутри и оглушительный шум снаружи. Я хотел раствориться в этой толпе, стать невидимым, но понимал, что это невозможно. Каждый шаг, каждый взгляд, каждое движение — все это напоминало мне о том, что я здесь, что я часть этого ужаса. И тут, краем глаза я уловил движение слева. Сердце забилось быстрее, словно предчувствуя нечто важное. Это были они — драконы. Они стояли на вершине стены, грозные стражи Академии Басгиат. Красный, синий и коричневый — каждый из них был воплощением мощи и величия. Их тела казались высеченными из камня, но при этом они двигались с грацией хищников. Они застыли на карнизах, как живые статуи. Их глаза, горящие янтарем и лазурью, сверкали в полумраке утреннего света, словно маленькие солнца, пробивающиеся сквозь облака. Один из них, массивный и величественный, цвета закатного солнца, повернул свою огромную голову. Его взгляд, тяжелый и глубокий, словно пронзил меня насквозь. В нем не было ничего человеческого. Это был взгляд древнего существа, видевшего бесчисленные поколения и испытавшего на себе все ужасы и радости мира. Хищный и безжалостный, он обжигал мою душу, как раскаленный металл. Драконы изучали нас. Их глаза скользили по нашим лицам, сканируя каждую деталь. Они не просто смотрели — они анализировали, оценивали. Их ноздри раздувались, втягивая запахи наших тел, крови и боли. Это было не просто наблюдение — это была охота. И в тот момент я понял, что парапет был лишь началом. Настоящий отбор начался сейчас. С этих глаз, зловеще сверкающих со стены. С этих ноздрей, вбирающих в себя запахи наших страхов и надежд. Мы были для них не более чем мясом. Потенциальный корм для их ненасытного голода или разочарование, которое они без колебаний отбросят в сторону. Я сделал шаг на площадь, чувствуя, как земля под ногами дрожит. Мои пальцы сами собой сжимались в кулаки. Мокрые от пота и крови бинты, которыми я перевязал ладони, противно прилипали к коже. «Сто из пятисот», — подумал я, пытаясь отвлечься от пугающих глаз драконов. Четыреста тел, распластались внизу, лежали в мертвой куче, уже забытые. Они будут сожжены со следующим восходом солнца, превратившись в пепел, который развеет ветер. А я все еще стоял среди живых, чувствуя на себе дыхание смерти и предвкушение чего-то неизбежного. Слева донесся резкий, разрывающий воздух кашель, кто-то явно долго сдерживал его и теперь не мог больше молчать. Кашель эхом разнесся по площади, заставив окружающих обернуться и с тревогой посмотреть в ту сторону. Справа, в тени массивных колонн, кто-то тихо плакал. Плач был приглушенным, человек старался не привлекать внимания. Этот плач, как и кашель, был частью общей симфонии площади, где тяжелое дыхание десятков кандидатов сливалось в единое, надрывное дыхание. Я медленно опустился на край ближайшей каменной ступени, чувствуя, как мои ноги подкашиваются. Рюкзак, который я держал на плечах, с глухим стуком упал на землю, и я невольно застонал. Боль в спине, которая уже давно терзала меня, вдруг стала невыносимой. Я закрыл глаза, пытаясь унять эту боль, но она не исчезала. Сколько времени прошло, пока я сидел здесь? Минут пять? Или десять? Я не знал. Время словно потеряло свой смысл в этом хаосе. Драконы, величественные и устрашающие, все еще возвышались над нами. Их огромные крылья, покрытые чешуей, блестели в свете солнца, словно это были не просто создания, а живые произведения искусства. Один из них, черный, с глазами, похожими на расплавленное золото, медленно перевел взгляд на своего собрата. В этом взгляде было что-то тревожное, словно они вели безмолвный диалог. Другой дракон не ответил. Он лишь лениво повел хвостом и снова замер, его взгляд стал холодным и безразличным. И только когда я снова услышал гулкий, размеренный шаг, и на трибуне появился чей-то силуэт, все вокруг затихли. Я поднял голову и увидел знакомое лицо. Это был Павел Воля — комендант Академии Басгиат, а также близкий друг нашей семьи. Он стоял на трибуне, возвышаясь над толпой, и смотрел на нас. Его темная мантия развевалась на ветру, а в руках он держал перчатки. Он шел легко, словно не чувствовал на себе взгляды сотни новобранцев. Его глаза, глубокие и проницательные, перебегали по толпе, задерживаясь на каждом из нас. На мгновение его взгляд остановился на мне, и я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Это был не просто взгляд — это было предупреждение. Но я не успел понять, что именно он хотел сказать. Его взгляд был быстрым, как молния, и уже через мгновение он снова скользнул по толпе, будто искал что-то еще. Он начал без лишних слов, его голос был ровным и уверенным, как будто он говорил о чем-то обыденном. — Сто из пятисот, — произнес он. — Остальные остались на парапете. Или под ним. Наступила пауза. В воздухе повисло напряжение. Я почувствовал, как в горле пересохло. — Поздравляю, вы выжили, — продолжил он, чуть усмехнувшись. Но в этой усмешке не было ни грамма тепла. — Хотя, честно говоря, я сомневаюсь, что вы осознаете, во что ввязались. Тишина. Абсолютная. Никто не кашлянул, не вздохнул. Я чувствовал, как все вокруг замерли, словно парализованные его словами. — Этот год будет… интересным, — его голос стал чуть жестче. — Тяжелым. Полным неожиданностей. И если хотя бы один из вас доберется до Молотьбы, я буду впечатлен. Хотя, скорее всего, это будет даже не половина из вас. Он опустил взгляд, как будто заглядывал прямо в душу каждого из нас. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он знал. Он знал, кто умрет первым, кто сбежит, а кто, несмотря ни на что, останется. — Добро пожаловать в Академию Басгиат, — сказал он, повернувшись к нам спиной. — Ваш кошмар только начинается. Он ушел, оставив нас в тишине. Но тишина была обманчивой. Кто-то засмеялся. Хрипло, с надрывом, словно пытаясь скрыть страх. Кто-то вскрикнул, будто не мог больше сдерживать эмоции. Кто-то просто сорвался с места и побежал прочь, не дожидаясь команды. И в этот момент я понял, что это было только начало. Начало чего-то, что изменит наши жизни навсегда.

***

Толпа курсантов шевельнулась, когда на плацу установили стол и повесили флаг Академии — черное знамя с четырьмя серебряными клинками по сторонам, расходящимися от центра, как крылья. Писцы и всадники заняли свои места, перья заскрипели по пергаменту. Нас вызывали по одному. Имя. Возраст. Род. Краткая сверка с картотекой. Все — в глазах одного из командиров крыльев. Без улыбок, без слов поддержки. — Шастун, Антон. Двадцать два. Сын генерала воздушных сил Наварры, — прозвучало от стола. Я шагнул вперед. Сердце билось все еще слишком часто, в ушах стучал остаточный страх. Один из писцов бегло взглянул в список, кивнул кому-то за спиной. — Четвертое крыло. Секция Когтя. Третий отряд. Командир — Дмитрий Позов. Вперед. — отчиканил курсант за столом. Четвертое крыло. Никакой реакции. Я чувствовал только пустоту. Я прошел. Меня распределили. Я все еще был в игре. Я все еще был жив. Едва я отошел от стола, как передо мной вырос парень. Среднего роста, но такой с виду прочный, что казался выше. Плечи — широкие, как у бойца. Темно-каштановые волосы коротко подстрижены, аккуратная щетина подчеркивала вытянутое лицо и четкую линию челюсти. Он смотрел на меня карими глазами с выражением сосредоточенной оценки — как будто сканировал, стоит ли со мной возиться. — Шастун? — хрипло и строго спросил он. Я кивнул. — Командир третьего отряда, Димитрий Позов. Добро пожаловать в Четвертое Крыло. — сказал он, смотря мне в глаза, после чего развернулся и жестом приказал идти за ним. — Живешь – слушаешь меня. Умираешь – не мешаешь остальным. Все ясно? — сухо проговорил он на ходу. — Ясно, — отозвался я, стараясь звучать тверже, чем чувствовал себя на самом деле. Он кивнул, коротко, резко, и продолжил путь. — Иди за мной. Остальные уже в казарме. Мы шли в молчании, пока строй новобранцев разделяли на крылья, секции и отряды. Но меня вели вверх по винтовой лестнице, через узкий каменный проход, откуда открывался вид на восточную стену Академии. Казарма Четвертого крыла была в старой башне. Внутри — холодный воздух, темные коридоры, запах пыли и металла. Каменные стены с вкраплениями меди, потолки низкие, проходы узкие. — Комната 3. Твой сосед — Загайский. Повезло тебе, он не храпит. А вот тебе бы стоило держать ноги поближе к себе. — просканировав меня взглядом с ног до головы, Дима усмехнулся сам себе и ткнул мне в грудь жетон с гравировкой «3 отряд». Я толкнул дверь. Внутри — ничего лишнего. Две узкие койки. Металлические, с матрасами в одну ладонь толщиной. Шкаф — один на двоих, облупленная краска, гравировка четвертого крыла на дверце. Справа — маленькое окно с решеткой. На кровати — комплект формы: черная куртка, черные штаны, сапоги, ремень. На столе — инструкции. Толстая тетрадь с красной печатью «ОБЯЗАТЕЛЬНО К ПРОЧТЕНИЮ». И все. «Минимум для жизни. Все остальное — заработаешь. Если выживешь.» — подумал я. — Ты Антон? — раздался голос из-за спины. Я обернулся. На пороге стоял парень — чуть ниже меня, с пушистыми светлыми волосами и спокойными карими глазами. Куртка уже на нем, жетон болтается на груди. Он протянул руку. — Максим Загайский. Сожитель на ближайшие… сколько там выживем. — странно усмехнулся он. — Антон, — ответил я коротко, потупив взгляд. Сжал его ладонь. — Приятно познакомится. Он усмехнулся чему–то своему. — Сработаемся. Я прошел внутрь и сел на койку, позволяя телу и разуму погрузиться в вязкий мрак. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь приглушенным хрустом сухаря. Я не знал, сколько времени прошло, но, кажется, мир вокруг меня перестал существовать. Макс, напротив, не проявлял признаков усталости. Его светлые волосы, растрепанные, как после бурной ночи, небрежно падали на лицо, а в глазах горел странный огонек — смесь азарта и легкой насмешки. Он хрустнул очередным сухариком, как будто это было самое обыденное занятие в мире, и сказал: — Ну что, ты все-таки выжил. Уже достижение, если честно. Я, признаться, ставил на то, что в этой комнате буду один. — он усмехнулся, и его голос прозвучал так, будто он только что выиграл в лотерею. — Рад, что ошибся. Пока. Я медленно перевел на него взгляд, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Его самоуверенность, его спокойствие в этой обстановке, где большинство людей, кажется, готовы были потерять рассудок, вызывали странное раздражение. — Я из Моррейна. А ты? — произнес он, стараясь, задержать на мне взгляд. Я ответил, медленно стягивая с ног ботинки: — Из Аретии. — Столичный, значит, — протянул он, стараясь скрыть сарказм в голосе. — Интересно. Макс хмыкнул и протянул руку. Его жест был нарочито дружелюбным, но в глубине глаз таилась насмешка. — Без шуток. Рад, что ты теперь мой сосед — добавил он. Я пожал его руку. Она была крепкой, но в этом было что-то странное. Как будто за этой внешней силой скрывалась неуверенность. — Ты как вообще? — спросил он, глядя на меня с любопытством. — На парапете ведь чуть не сорвался, да? Я кивнул, не в силах найти слова. Пульс стучал в ушах, а воспоминания о том, что произошло, разрывали меня изнутри. Макс внимательно посмотрел на меня, его улыбка исчезла. — Знаешь, мне повезло — у меня хорошая координация. А ты... ты выжил, потому что не сдался. Это, брат, даже круче. Я усмехнулся, пытаясь скрыть нервозность. — Спасибо. Макс хрустнул очередным сухариком. — Слушай, если что — можешь на меня рассчитывать. Я быстро бегаю, неплохо дерусь, отлично ворую еду из кухни. Шутка. Почти. Я приподнял бровь. — А ты всегда такой? Макс задумался, его взгляд стал серьезным. — Нууу... — протянул он, — только когда страшно. А сейчас мне чертовски страшно. Просто я это хорошо скрываю под слоем обаяния. Я не удержался от доброй усмешки. — Хорошая тактика. — У тебя, кстати, тактика молчания. Тоже уважаю. Особенно после такого дня. Но... если захочешь выговориться — я тут. Хоть про семью, хоть про жизнь, хоть про драконов. Особенно про драконов, кстати. Они пугающе красивы. Я уверен, один из них специально на меня зыркал. Красный такой, наглый. Я уставился на свою форму, лежащую у изножья койки. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна из них не складывалась в цельную картину. — Я не уверен, что вообще осознаю, что я выжил, — сказал я тихо. — Кажется, я просто шел, потому что нельзя было остановиться. Макс кивнул, его лицо стало серьезным. — Именно. И ты дошел. Это значит, что у тебя есть все шансы. В этой Академии этого уже чертовски много. Он повернулся на своей койке, свесив ноги. — Завтра нас будут кидать в спарринги, тренировать, ломать. Кто-то сдохнет. Кто-то сбежит. А я? Я планирую выжить. И еще — найти дракона, который меня не сожжет. Я посмотрел на него, чувствуя, как внутри что-то теплеет. В этом холодном каменном аду появился хотя бы один человек, с которым можно было говорить не как с потенциальным врагом. — А если не выберет тебя? Макс пожал плечами. — Тогда, брат, я, наверное, стану поваром. У меня талант. Особенно к каше. Я хмыкнул, пытаясь скрыть удивление. — Ты невыносим. — Привыкай, — сказал Макс, улыбаясь. — Мы теперь живем вместе. И если ты будешь храпеть — я съем твою форму. — Сдается мне, ты и так ее съешь, — ответил я, чувствуя, как усталость накатывает на меня волной. — Все возможно, — сказал Макс, потягиваясь. — Добро пожаловать в Четвертое крыло, Антон. Здесь выживают не те, кто сильнее, а те, кто внимательнее. Запомни. Я лег на койку. Матрас был твердым, как дерево. Спина заныла, предвещая бессонные ночи. Я глубже откинулся назад и уставился в потолок. Тишина повисла, между нами, но она больше не была гнетущей. В ней была какая-то странная гармония. Четвертое крыло. Секция Когтя. Третий отряд. Я знал, что это было только начало.