Память пепла

Сегодня утром мы уже все были одеты в черное. На моей груди — серебряная четырехконечная звезда: знак первогодка. А на плече — нашивка Четвертого крыла. Я провел по ней пальцами — ткань шершаво зацепила кожу. Все было слишком реально. Слишком живым, чтобы довольно называться просто формой. Вчера, сразу после Парапета, нам выдали обмундирование: облегающие летние рубахи, брюки, ремни, черные куртки. Минимум комфорта, максимум функциональности. Макс хмыкнул, разглядывая свою рубаху в зеркало: — Честно? Выгляжу как мрачный герой подросткового романа. Осталось только драматично умереть. Но позже. После завтрака. Я усмехнулся краем губ. В расписании на сегодня — история Наварры. Из спасительных новостей: спортзал только дважды в неделю. Значит, если я переживу сегодняшнее утро, у меня есть пара дней, чтобы прийти в себя перед Полосой препятствий — изнурительным испытанием, которое нужно освоить за два месяца, прежде чем нас выпустят на Поле для Представления. Где драконы будут выбирать нас. Или убивать. А через два дня после этого — Молотьба. Слово, от которого у меня перехватывает дыхание. Если мы вообще до нее доживем. Мы с Максом шагнули из мрачной, пропитанной запахом сырости комнаты и направились к выходу. В воздухе витало ощущение тайны и неизбежности. Наши шаги эхом разносились по узким коридорам, каждый поворот которых был похож на лабиринт, из которого мы не могли найти выхода. Свет редких магических ламп мерцал, создавая причудливые тени на стенах, словно пытаясь запугать нас еще больше. Я шел впереди, чувствуя, как сердце колотится в груди. Волнение и страх, которые я испытывал, не покидали меня ни на секунду. Я все еще не мог поверить, что остался жив после того, как сорвался с парапета. Каждый шаг по холодному каменному полу был как напоминание о том, что произошло. Макс, напротив, шел лениво, словно не понимая всей серьезности ситуации. Его взгляд был устремлен в пол, а руки засунуты в карманы. Он выглядел так, будто это всего лишь очередная прогулка. Коридоры тянулись мучительно долго, словно пытаясь затянуть нас в свои бесконечные лабиринты. Их высота была такой, что мне иногда приходилось слегка наклоняться, чтобы не удариться макушкой о потолок. Каждый раз, когда это происходило, я чувствовал, как по спине пробегает неприятный холодок. Мы вышли на плац, и я остановился, чтобы перевести дух. Макс подошел ко мне и, не говоря ни слова, встал рядом. Я посмотрел на него, и в его глазах я увидел отражение своих собственных сомнений и страха. Я обвел взглядом отряд. Каждый выглядел по-своему, но усталость читалась на всех лицах. Кто-то нервно сжимал кулаки, кто-то с отрешенным видом смотрел вдаль. В голове мелькнула мысль: «дойдет ли хоть кто-то из нас до этого проклятого поля?». Мы с Максом, словно тени, вписались в общий строй, где уже стояли другие кадеты. — А если мы и правда подохнем? — раздался тихий, но едкий голос из-за моей спины. В нем слышалась насмешка, но в то же время — страх. Я не стал оборачиваться, но Макс, будто на автомате, повернул голову, и его глаза, полные презрения, метнулись к говорившему. Он закатил глаза с таким драматизмом, что это выглядело почти комично. — Тогда мне не придется запоминать твое имя, — с ледяной невозмутимостью ответил Дима, проходя мимо и небрежно пожимая плечами. — Его завтра утром и зачитают. Его слова повисли в воздухе, как тяжелый туман. Я почувствовал, как внутри меня что-то сжалось. Макс, уловив мой взгляд, едва заметно улыбнулся, но в его глазах мелькнула тень беспокойства. — Да ладно тебе, — попытался разрядить обстановку другой кадет, его голос звучал бодро, но в нем тоже сквозила нервозность. — Может, все пройдет гладко. В конце концов, мы же не на смерть идем. Но никто ему не ответил. Слова повисли в воздухе, как тяжелые капли дождя. Каждый из нас знал, что это не просто тренировки. Это была проверка, и никто не знал, сколько из нас сможет пройти ее до конца. После утреннего построения вся колонна пришла в движение. Отряд за отрядом, словно части единого механизма, мы медленно продвигались вперед. Четвертое крыло шло замыкающим, и каждый шаг давался с трудом. Справа от нас тянулся ряд массивных арок, за которыми начинался внутренний двор. Там, на натянутых веревках, сушилась мокрая форма, блестели на солнце мечи, а песчаное покрытие для тренировок источало потерянную только что дравшимися бойцами энергию. Все вокруг было живым, наполненным гулом и шумом. Пыль вздымалась из-под сапог, проникала в ноздри и забивалась в горло. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом железа, пота и натянутых до предела нервных клеток. Этот запах смешивался с шумом шагов и лязгом доспехов, создавая ощущение, что мы — лишь часть огромной, неумолимой машины. На фоне этого гула наш отряд казался тенью. Мы шли молча, сдержанно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Но я чувствовал на себе взгляды. Они словно прожигали кожу, заставляя оборачиваться и искать источник. Кто-то наблюдал за нами. Из окон, с балконов, с уступов мрачных башен. Из тени, прячась в ее объятиях. Позов, наш командир, вел нас через массивные деревянные двери, украшенные старыми, выжженными символами Академии. Его походка была уверенной и быстрой, словно он знал каждый сантиметр этого места. Его спина, прямая и напряженная, говорила о том, что он умеет держать в узде не только свое тело, но и свои эмоции. Мы оказались в прохладном холле с высокими потолками. Свет проникал сквозь витражные окна, создавая причудливые узоры на стенах. На них висели знамена с гербами Академии, а звук шагов и голосов отражался от каменных сводов, создавая странную какофонию. В этом гуле было невозможно разобрать отдельные слова, но я чувствовал, как ритм тревоги и нетерпения проникает в каждую клеточку моего тела. Позов обернулся и окинул нас быстрым взглядом. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я не мог понять, что в них промелькнуло. Держись рядом, Шастун, — словно услышал я его безмолвный приказ. — Сегодня у вас история Наварры, — начал он, и его голос, как якорь, пробился сквозь гул. — Лекция долгая, душная, но обязательная для всех отрядов. Не вздумайте нарываться на конфликты. Особенно со вторым и третьим отрядами. Он говорил с холодной серьезностью, в которой чувствовалась забота, скрытая под маской равнодушия. — Первогодки не дерутся в ротонде, не ввязываются в конфликты и держат язык за зубами, — продолжил он. — А если кто-то решит вас задеть, помните: никто не придет вам на помощь, кроме вас самих, а это может быть неумолимым концом. Он понизил голос, и мне показалось, что эти слова были обращены лично ко мне. — Здесь каждый взгляд — это считывание, — сказал он. — Кто вы. Насколько вы слабы. Насколько легко вас можно раздавить. Эти слова словно пробежали по моей коже мурашками. Я услышал, как кто-то позади меня тихо втянул воздух. Это был Макс. Позов, как всегда, был краток. Его речь была лишена лишних слов, но в ней чувствовалась сила и уверенность. Он кивнул, резко, почти по-военному, и сказал: — Расход. Встречаемся в зале для спарингов через два часа. И не опаздывайте, особенно ты, Загайский. — Приму к сведению, сэр, — ответил Макс, и Позов, к моему удивлению, едва заметно усмехнулся. Затем он развернулся и исчез в потоке кадетов, свернув в один из боковых коридоров. Холл был наполнен гулом шагов и голосов — группы кадетов шли на свои занятия, инструкторы раздавали короткие команды. Солнечный свет лился сквозь узкие витражи на стены из серого камня, как будто Академия специально сделала этот момент более пафосным, чем нужно. Я свернул к ротонде и направился к лестнице, ведущей к кабинетам, как было указано на карте. Внезапно я столкнулся с кем-то плечом. — Эй, смотри… — начал я, отступая на шаг, но тут же замер. Он. Тот парень, чье лицо я запомнил еще на Парапете. Высокий, холодный, с глазами цвета зимнего неба и жесткой выправкой, как у человека, который привык командовать. Он молча уставился на меня. Потом сделал шаг вперед — прямо в мою зону комфорта, в упор — и вцепился в ворот моей куртки. — Смотри, Шастун, — угрожающе прошептал он, — если ты снова встанешь у меня на пути, то пожалеешь, что выжил тогда на парапете. Второй раз я не дам тебе совершить эту ошибку. Он говорил тихо, но в каждом слове была реальная угроза. Как лезвие под кожей. Я попытался отстраниться, но он только сильнее сжал ткань. Мои пальцы инстинктивно сжались в кулаки. — Отойди от него, Арсений, — раздался голос Димы. Твердо. Безэмоционально. Но с весом, от которого хотелось встать по стойке смирно. Позов вышел из-за колонны и подошел почти вплотную. — Отряд еще не готов к потерям. Особенно от рук их же командования, — с нажимом добавил он. Арсений не сразу отпустил. Но потом оттолкнул меня резко, будто я испачкал его руки. — Следи за ним, Позов, — бросил он. — И за своим языком тоже. — Конечно, командир, — сухо ответил Дима. Я замер. Командир? Арсений прошел мимо, даже не оглянувшись. Его шаги гулко отбивали дробь по каменной кладки пола, а я все еще стоял, не понимая, что только что произошло. — Командир?.. — прошептал я, подходя ближе к Диме. — Увы, да, — коротко кивнул он. — Командир всего Четвертого крыла. Второй год. Восемнадцать побед в боях. Единственный, кого Саэнтар выбрал сразу, без проверки. Я нервно сглотнул. — Тот коричневый дракон? Который вчера смотрел на нас? — Мечехвост, — уточнил Дима. — Саэнтар. Дракон сложный, заносчивый и опасный. Точно, как его всадник. Я оперся на стену, сердце билось в горле. — Думаешь, он реально может...? — Антон, — Дима посмотрел на меня пристально, с нахмуренными бровями. — Я не знаю, что ты ему сделал. Может, вообще ничего. Может, просто неудачно на него посмотрел. Но с Поповым лучше не играть в угадайку. Он замолчал на секунду, будто подбирая слова. — Арсений – из тех, кто может улыбнуться тебе в лицо, а потом всадить клинок между ребер. Не потому, что злой. А потому что считает, что так правильно. — Ты серьезно думаешь, он может что-то мне сделать? — Я с трудом сдержал раздражение. — Мы ведь в академии. Тут есть правила, в конце концов. — Ага, — сухо кивнул Дима. — Правила. Только вот в Басгиате они гнутся под теми, у кого достаточно силы или поддержки. А у Попова – и то, и другое. Его отец — верховный генерал, командует армией всей империи Наварры, черт возьми! — добавил Дима, в конце переходя на возмущенный шепот. Он посмотрел в сторону коридора, будто проверяя, нет ли посторонних, и продолжил тише: — Просто держись от него подальше. Не нарывайся, не отвечай. И не думай, что все это – просто решится. От него реально можно ждать чего угодно. Я медленно кивнул, стараясь сохранить внешнее спокойствие, но внутри меня все сжималось от страха и напряжения. Сердце колотилось в груди, как безумное, готовое вырваться наружу. Я не мог понять, что происходит, не мог найти объяснения этому абсурду. Все было так неожиданно, так нелепо. Я оказался не тем человеком в не том месте, и теперь передо мной стояла реальная угроза — собственный командир крыла хочет убить меня, а его дракон мог уничтожить меня в одно мгновение. Холодный пот стекал по спине, и я чувствовал, как воздух становится густым и тяжелым. В голове проносились мысли о том, что я мог сделать не так, как я мог все исправить. Но я знал, что это бесполезно. Я оказался в ловушке, и выхода не было. Мое дыхание стало прерывистым, а руки начали дрожать. Я сжал кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но это не помогало. Я чувствовал, как страх сковывает меня, как он парализует все мои движения и мысли. Я был готов к чему угодно — к смерти, к боли, к унижению. Но я не мог позволить себе показать слабость. Я поднял глаза на командира крыла, надеясь найти в его взгляде поддержку и понимание. И хотя в тот момент он молчал, мне показалось, что в его лице есть нечто большее, чем холодная отстраненность. Возможно, это была уверенность в том, что мы справимся с любыми трудностями, и он верил в нас. Шикарное начало года, не правда ли? Я опустил глаза, пытаясь спрятаться от реальности, которая обрушилась на меня с такой силой, что казалось, будто я стою на краю пропасти. Что вообще тут происходит? Мысли путались, а сердце колотилось, словно птица в клетке. Мы с командиром, не говоря ни слова, молча двинулись дальше, к залу истории. Его стены, покрытые старинными фресками, казались живыми свидетелями прошлого, которые наблюдали за нами с немым укором. Каждый шаг по каменному полу отзывался эхом, словно кто-то невидимый следовал за нами. Воздух был пропитан напряжением, и я чувствовал, как оно витает в воздухе, словно густой туман. Внезапно, где-то на крыше, за зубцами высоких башен, раздался глухой, угрожающий рык. Звук был настолько мощным, что я вздрогнул, а сердце пропустило удар. Кажется, это был Саэнтар. И он явно чувствовал настроение своего всадника. *** Я вошел в высокий зал с каменными сводами, возвышающимися, как стены древнего замка. В этих стенах, казалось, само эхо знало наизусть всю историю мира, шепча древние легенды и рассказы о битвах и героях. Стены были выложены отполированным черным мрамором, который отражал слабый свет, создавая зловещие тени. Потолок терялся в полумраке, разрезанном узкими лучами света, пробивающимися через бойницы, словно глаза гигантского наблюдателя. Пространство зала было разделено на ярусы: первогодки, как самые младшие и неопытные, сидели ближе к низу, словно на дне пищевой цепи, что, возможно, было недалеко от истины. Макс, рядом со мной, шепнул, указывая на свободные места у стены: — Вон туда, в третий ряд. Мы устроились на деревянных скамьях, жестких и неудобных, с острыми краями, как будто даже мебель в Басгиате была создана, чтобы испытывать учеников на прочность. Столы вокруг нас были исписаны мелкими надписями: имена, даты, а иногда просто «я еще жив». Эти надписи подчеркивали атмосферу места, где жизнь была суровой, а смерть — обыденностью. Макс уже разлегся на своей половине лавки, сунув один локоть на стол, и с невозмутимым видом достал из внутреннего кармана кусок вяленого мяса. Он откусил от него маленький кусочек, и я почувствовал запах соли и специй. — Не хочешь? — предложил он, не переставая жевать. — Нет, — коротко ответил я, чувствуя, как желудок сжимается от волнения. На кафедру поднялся преподаватель. Это был седой, худощавый мужчина лет шестидесяти с выразительными чертами лица и пронзительным взглядом, который мог одновременно казаться раздраженным, увлеченным и даже сонным. Его бежевая мантия писца была украшена искусными узорами. Он осторожно положил на стол толстую, потрепанную книгу и раскрыл ее. — Аретия, — начал он глухим, но четким голосом. — Была построена на костях. Не в переносном смысле. Когда-то на этом месте было поле великой битвы, и первые башни воздвигли не архитекторы, а выжившие... Каждое его слово словно ударяло по мне молотом, но я не мог уловить их смысл. В голове вспыхнуло воспоминание, и с этой вспышкой мир вокруг меня будто растворился. Я снова стоял в холле, но на этот раз не просто вспоминал — я ощущал. Пальцы Арсения сжимали мою куртку у горла с такой силой, что я чувствовал боль даже сейчас, сидя за партой. Его хватка была болезненной, но не физической — она проникала глубже, в самую суть. Его глаза, холодные, прозрачные, голубые, как гладь замерзшего озера, прожигали меня насквозь. Но теперь я видел в них не просто злость или угрозу. Они были наполнены чем-то большим, чем просто эмоции. Это было ощущение контроля, власти, силы. Он подавил во мне все: страх, злость, голос. Втиснул в меня свое — острое, холодное, тяжелое чувство ярости. Внутри меня вспыхнула странная дрожь, не от страха, а как от проклятой прививки, которую ввели прямо в сердце. Я задыхался, но это было не просто воспоминание. Я переживал это снова, глубже, чем тогда. Все происходящее было смазано маслом страха и тревоги, в которой я не мог дышать. Он оставил на мне след. Магический след. Я слышал о таких эмоциональных метках. Они как невидимые чернила, которые оставляют след в сознании. Их используют те, у кого есть печать Контроля над восприятием, чтобы затопить чужое сознание нужными чувствами. Это не просто магия, это — нечто более коварное. Раньше я думал, что эти метки вспыхнут, как искры, и исчезнут, оставив лишь слабый след. Но теперь я знал: это яд. Яд, который проникает в тебя, как холодная змея, и ты уже не можешь отличить, что твое, а что — внушенное. Этот яд заставил меня чувствовать так, как я никогда не чувствовал раньше. Он не просто заставил меня запомнить — он заставил меня пережить все заново, но на этот раз глубже, чем тогда. Каждое воспоминание, которое я пытался воскресить, было окрашено этой меткой. Она как тень, которая не отступает, а только становятся темнее. Я пытался сопротивляться, но она была сильнее. Я пытался понять, что происходит, но я был уже не в состоянии ясно мыслить. Этот яд проник в мое сознание, и теперь я не знал, кто я на самом деле. Стараясь привести дыхание в норму, я сконцентрировался, моргнул, выныривая из этой густой, пульсирующей реальности. Комната снова стала серой и тусклой, а голос преподавателя доносился откуда-то издалека: — ...Аретия же стала не просто бастионом, но живым архивом. Здесь хранятся все военные уставы, протоколы, даже драконьи родословные... — его слова казались бессмысленными, как шум ветра. Я машинально сделал пометки в тетради, просто чтобы не выдать, насколько выбит из реальности. Пальцы дрожали, и я чувствовал, как по спине пробегает холодный пот. Макс, будто почувствовав мое состояние, слегка подтолкнул меня плечом. — Эй, ты здесь? — прошептал он тихо. — Чего ты такой? — Все нормально, — ответил я, но мой голос прозвучал так тихо, что я сам едва его услышал. Макс скосил на меня взгляд, но, увидев мое состояние, отвернулся. Он многое замечал, хотя и притворялся беззаботным. «Командир Четвертого крыла», — эхом отозвалось в голове. Арсений Попов. С драконом мечехвостом Саэнтаром. Его дракон точно наблюдал за мной на плацу. Я это знал, чувствовал. Его глаза, как два холодных клинка, следили тогда за каждым моим движением. — Итак, — голос лектора стал громче, вырывая меня из мыслей. — Наварра — не просто империя. Это последнее прибежище человечества в этих землях. Все за стенами – враждебно. Мы здесь, потому что мы лучшие. Но даже лучшие гибнут, если не знают, откуда пришли. Я повернул голову к окну, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. На выступах стен, как стражи, дремали драконы. Огромные, с массивными телами и крыльями, они казались живыми статуями. Один из них, коричневый, с массивными рогами, медленно повернул голову, и я замер. Его глаза, казалось, были направлены прямо на меня. На мгновение мне показалось, что он видит меня, чувствует. Я резко отвернулся, чувствуя, как по позвоночнику пробегает разряд. Внутри меня все сжалось, и я понял, что это не просто страх. Это было предупреждение. *** Магия — это контроль. Контроль над телом, разумом, чувствами и даже над другими. Это искусство управлять, подчинять, направлять. Иронично, что именно на уроке Контроля я чувствовал, как все внутри выходит из-под него. Профессор Шеминов стоял у передней стены, его фигура казалась высеченной из камня. Он проводил рукой по старому пергаменту, развернутому на подвесной доске. Его голос был хрипловато-тягучим, эхом катился по залу. Каждое слово врезалось в воздух, как четкий резец, оставляющий след на глине: — Печать, основанная на воздействии на сенсорную систему, требует дисциплины и абсолютной ясности намерений... Но я не слушал. Мои мысли были далеко отсюда, в другом мире, где прошлое и настоящее переплетались в клубок боли и воспоминаний. Я сидел с Сережей на последней скамье, чуть отстраненно, слегка выше всех остальных. Отсюда открывался прекрасный вид: не только на преподавателя, но и на всю аудиторию. Это было очень удобно — издалека проще прятать свои эмоции под маской холодного спокойствия. Сережа сидел рядом, его глаза блестели от любопытства, подбородок чуть приподнят, а на лице играла легкая улыбка. Он знал, чувствовал. Его взгляд, казалось, проникал в самую глубину моей души, словно пытаясь найти ответы на свои вопросы. Он наклонился ближе, его голос стал тихим, почти шепотом, чтобы никто вокруг не услышал. В его глазах горел холодный огонь, а лицо выражало смесь любопытства и скрытой угрозы. — Это тот самый мальчик? — спросил он, пристально глядя на меня. Я молча кивнул, сжав кулаки под столом с такой силой, что костяшки пальцев побелели. Внутри меня бушевал ураган эмоций: гнев, раздражение, страх и что-то еще, что я не мог определить. Я изо всех сил пытался скрыть это под маской равнодушия, но напряжение, пульсирующее в моих венах, выдавало меня. Сердце билось учащенно, явно пытаясь вырваться из груди, а ладони вспотели, несмотря на прохладу в аудитории. Он усмехнулся, его голос упал до шепота, но насмешка все равно была отчетливо слышна. Его глаза сверкали, как у хищника, поймавшего свою добычу. — Шастун, — произнес он, растягивая, словно смакуя. — Значит, он действительно здесь. И ты узнал его, да? Каждое слово звучало как удар, который я не мог избежать. Я прекрыл глаза, стараясь не выдать свою внутреннюю бурю, но слова Сережи проникали в меня, как острые осколки стекла. Я оттягивал свой ответ, и это молчание, казалось, только подливало масла в огонь. — Узнал, — выдохнул я, стиснув зубы так сильно, что они заскрипели. Каждый звук, казалось, отзывался болью внутри меня. — Я помню его... Я почувствовал это, когда коснулся его. Узнал бы даже с закрытыми глазами. Сережа застыл, время вокруг него остановилось. Его лицо стало напряженным, черты обострились, а взгляд сделался пронзительным, как будто он пытался проникнуть в самую глубину моей души. В его глазах промелькнуло легкое беспокойство, смешанное с тенью тревоги, которая, казалось, витала в воздухе. Он наклонился вперед, его брови нахмурились, а голос прозвучал глухо и серьезно. — А он? Он узнал тебя? — повторил он, словно пытаясь убедиться, что не ослышался. Я медленно покачал головой, чувствуя, как внутри меня все сжимается от холодного, неприятного предчувствия. Слова давались с трудом, горло будто сдавило невидимой рукой. Я посмотрел на Сережу, стараясь не выдать своих эмоций, но его взгляд все равно заставил меня чувствовать себя неуютно. — Нет. Ни малейшего намека, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Только страх... и удивление. Но это не то чувство, которое было бы у него, если бы он... — я запнулся, подбирая слова, но они ускользали, как песок сквозь пальцы. — Если бы он помнил. Сережа нахмурился еще сильнее, его взгляд стал глубже, как будто он пытался заглянуть мне в душу. Он молчал, и в этой тишине я чувствовал, как между нами растет напряжение. Его лицо было серьезным, почти мрачным, и я понимал, что он ждет от меня чего-то большего. Но я не знал, что именно. Гнев скрутил мой живот, как жгучая тьма, медленно пульсирующая под кожей. Его яд разливался по телу, отравляя каждую клетку. Я выдохнул жестко, через нос, стараясь не выдать своих эмоций. — Мой отец всегда говорил мне: он предал нас. Предал меня, ушел, бросил. Как будто ничего не было. Как будто я ему был никто. Эти слова словно огнем обожгли меня изнутри. Гнев, боль, разочарование — все смешалось в один ядовитый коктейль, который я изо всех сил пытался подавить. Эти слова, как острые осколки, вонзались в мою душу. — Он уничтожил часть меня, Сережа. И при этом... не помнит ни черта, ни меня, ни того, что было. Как будто специально! Словно он хотел, чтобы я чувствовал себя еще хуже. Сережа внимательно посмотрел на меня, его глаза светились сочувствием, но в них также проскальзывало легкое сомнение. — А ты уверен, что отец говорил тебе всю правду? Ты ведь был ребенком. Он мог... Я резко поднял голову, в моих глазах заискрилось. — Нет, — отрезал я твердо, чувствуя, как голос дрожит от напряжения. — Он бы не стал лгать. Он... — я осекся, не в силах продолжать. Слова застряли у меня в горле, как ком. — Он воспитывал во мне силу. Я не имел права быть слабым. Он говорил, что Шастуны предали доверие нашей семьи, и я ему верю. Сережа молча кивнул, его взгляд стал задумчивым. Его глаза, обычно живые и искрящиеся, сейчас казались темными омутами, в которых отражалась тень сомнения. — И ты думаешь, месть все исправит? — прищурился он, его голос прозвучал холодно, но без насмешки. В каждом слове сквозила глубокая задумчивость, как будто он сам сомневался в своих словах. Я пожал плечами, чувствуя, как мои пальцы судорожно сжимаются в кулаки. Внутри меня бушевала буря эмоций: гнев, боль, разочарование. Но я не мог позволить себе показать это. — Я не знаю, — выдохнул я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все кипело. — Я просто хотел, чтобы он почувствовал то, что сделал со мной. Хоть каплю этого. Хотя бы на мгновение. Сережа усмехнулся, но в его выражении лица не было ни тени злой насмешки. Она была скорее горькой, как будто он понимал, что мои чувства были глубже, чем я готов был признать. — И? Почувствовал? — спросил он, приподняв бровь. Его взгляд стал ледяным, словно он пытался заморозить мои эмоции своей печатью, чтобы они не вырвались наружу. Я сглотнул, чувствуя, как волна эмоций поднимается внутри меня. Слова застряли в горле, но я все же ответил: — Да, — выдохнул я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Я оставил на нем метку. Хотел просто спугнуть, но магия вырвалась сама. Резко, жестоко. Она вернулась. Он не такой слабый, как кажется. В нем есть что-то странное, жгучее, что-то, что я не могу объяснить. — Ты понимаешь, что, если оставил эмоциональный след, он будет помнить тебя иначе? Он будет чувствовать твои эмоции. Я кивнул, чувствуя, как внутри все вскипает. Эти чувства были как ледяной ветер, пробирающийся под кожу. — Конечно, блять, я это понимаю! Но я не контролировал силу в тот момент. Это была вспышка... Не успел я договорить, как над нами раздался ледяной голос Профессора Шеминова. Его слова прозвучали, как удар хлыста, разрывая тишину. — Попов, Матвиенко, — спокойно, почти равнодушно произнес он. — Учитывая, как вы активно обсуждаете тему, вероятно, хотите продемонстрировать свою печать? Все взгляды в зале — десятки учеников — устремились на нас, острыми кинжалами. Я почувствовал, как внутри меня нарастает напряжение. — Я продемонстрирую свою печать, — резко сказал Сережка, поднимаясь на ноги. Его ладонь медленно поднялась вверх, и от нее начали расходиться ледяные линии, похожие на трещины на стекле. Они скользили по воздуху, оставляя за собой холодный след. Одна из мраморных колонн справа от преподавателя начала покрываться инеем. Лед стремительно распространялся, покрывая ее поверхность до самого потолка. Воздух в зале стал ледяным, словно кто-то открыл окно в зимнюю стужу. Хруст льда, тяжелое дыхание и напряженная тишина — все это слилось в один морозный коктейль. — Матвиенко, — голос Профессора звучал холодно, как сталь. — Ты не перестаешь удивлять своей... изобретательностью. Еще один подобный фокус — и получишь наряд вне расписания. Понятно? Сережка кивнул, его лицо оставалось спокойным, но в глазах горел вызов. — Абсолютно, — ответил он, его голос звучал уверенно, но с легкой насмешкой. Он сел, и зал снова погрузился в полумрак. Морозный узор на стенах стал еще более заметным. — Ты спас меня, — тихо пробормотал я, глядя в пустоту. Слова вырвались сами собой, я не смог их удержать. — Не благодари, — с легкой насмешкой ответил Сережка, поворачиваясь ко мне. Но тут же его взгляд стал холодным, но в нем промелькнуло и что-то теплое. — Арс, ты ведь понимаешь, я тебя не осуждаю. Но если он не тот, за кого ты его принимаешь... если все не так, как тебе говорил отец... Я замолчал, чувствуя, как внутри меня растет трещина. Его слова, как острые осколки, впивались в мою темную душу. Но я не мог ответить сразу. — Шастун не так прост, — начал я, медленно поднимая взгляд к потолку. Свет лампы причудливо преломлялся в пылинках, создавая иллюзию танцующих в воздухе маленьких звездочек. Я пытался собрать мысли в кучу, чтобы выразить то, что чувствовал. — Когда я коснулся его, — продолжил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри все бурлило, — я ощутил нечто странное. Не просто тепло или сопротивление, а... силу. Она была мощной, почти осязаемой. Словно электрический разряд, она мгновенно пробежала по моим рукам, обжигая кожу. И мне почему-то кажется, что Саэнтар это тоже почувствовал. Сережа приподнял бровь, его лицо погрузилось в глубокую задумчивость. Он смотрел на меня, пытаясь разгадать загадку, скрытую за моими словами. Его взгляд, холодный и проницательный, скользнул по лицу, пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки моего сознания. В воздухе повисло напряжение, которое можно было пощупать руками. — Ты думаешь, — наконец произнес Сережа, его голос был тихим, — что твой дракон... понял, кого ты держал? Я нахмурился, чувствуя, как внутри меня все сжимается. — Я не знаю. Но теперь, я должен узнать, кто он такой на самом деле... *** Арена квадранта всадников — величественное сооружение, возведенное из серого камня, напоминала гигантскую клетку, готовую поглотить любого, кто осмелится переступить ее порог. Ее стены, высотой в три человеческих роста, были гладкими, словно отполированные временем, и казались неприступными. Они отсекали бойцов от внешнего мира, создавая ощущение изоляции и сосредоточенности на главном — на бое. Зал гудел, как улей, наполненный энергией и напряжением. Толпы курсантов, собравшихся у стен, скандировали имена своих сокурсников, а их крики смешивались с топотом подошв по холодным каменным плитам. В воздухе витал металлический запах, смешанный с потом и пылью, который въедался в кожу. В центре зала, на небольшом возвышении, стояли тренировочные маты, чужеродные пятна на этом каменном полотне. Они казались хрупкими и беззащитными перед натиском бойцов, которые, как звери, готовились к схватке. По периметру арены возвышались стойки с оружием, блестевшие на солнце. Инструктор, облаченные в черную форму, отдавали команды, а кадеты, молодые и решительные, готовились к бою. Профессор Макаров — плотный мужчина с лицом, напоминающим гранитную маску, — вошел в зал, его присутствие наполнило пространство аурой силы и решимости. Его голос, низкий и уверенный, эхом разнесся по арене: — Здесь вы будете проверять не только свою технику, но и вашу волю. Эта арена — не место для показухи. Она покажет, кто из вас умеет выживать. Каждое слово Макарова проникало в сознание бойцов, заставляя их сердца биться быстрее. Они знали, что эта тренировка станет для них настоящим испытанием, проверкой на прочность, на выносливость и на умение преодолевать себя. Он медленно обвел взглядом новичков, его взгляд задержался на мне. В его глазах читалось нечто большее, чем просто интерес — в них мелькнуло что-то похожее на вызов. Я почувствовал, как сердце забилось быстрее, но постарался не выдать своего волнения. — Кто первый? — голос наставника звучал спокойно, но в нем чувствовалась скрытая сила. В этот момент из третьего отряда секции пламени вышла девушка. Ее присутствие сразу же привлекло внимание всех присутствующих. Стройная и подтянутая фигура, словно высеченная из древнего камня, выделялась на фоне остальных курсантов. Она была одета в облегающий черный костюм, по форме всадников, подчеркивающий ее грацию и силу. Ее движения были точными и уверенными, как у опытного воина. Она сделала шаг вперед, и ее голос, глубокий и мелодичный, прозвучал твердо и уверенно, ударом колокола, пробивающийся сквозь шум. Курсанты замерли, прислушиваясь к ее словам, ожидая чего-то важного. Ее взгляд, прямой и решительный, встретился с глазами каждого, кто был в зале, вызывая у многих трепет и уважение. — Я, — она произнесла это так, словно это было самое логичное и верное решение в ее жизни. Ее указательный палец настойчиво был направлен в мою сторону. Я стоял неподвижно, пытаясь понять, действительно ли она указала на меня. Вокруг царила напряженная тишина, и я почувствовал, как все взгляды устремились на меня. Мое сердце колотилось в груди, но я не мог позволить страху взять верх. Я медленно поднял голову, чувствуя, как воздух становится тяжелее. Свет, проникающий сквозь окно, падал на ее лицо, освещая каждую черту. Ее глаза — глубокие, темные — встретились с моими. В их тягучей глубине я уловил искру, которая, казалось, могла прожечь меня насквозь. Это был вызов, который невозможно было проигнорировать. Я почувствовал, как мое сердце забилось быстрее, а мысли закружились в вихре. Ее взгляд, полный решимости и силы, заставил меня напрячься. Я вышел на край размеченного круга, чувствуя, как под ногами пружинит тренировочный мат. Сердце в груди колотилось, как барабан в боевом марше, и я сжал кулаки, ощущая, как потные ладони начинают скользить. — Первый поединок! — проревел Макаров, его голос эхом разнесся по залу. — Шастун против Кузнецовой! Только кулаки. Только ближний бой. По сигналу — начинаете! Она вышла из противоположного конца зала. Та самая стерва, с которой я столкнулся на парапете, словно случайно, но ее взгляд и действия говорили об обратном. Темно-русые волосы, уложенные в небрежную волну, блестели под светом ламп. Хищный прищур ее глаз, похожий на взгляд орлицы, заметившей свою мелкую добычу, не предвещал ничего хорошего. Ровная осанка, как у статуи, выдавала в ней уверенность и силу. Секунда — и она остановилась прямо напротив меня, сцепив пальцы вместе. Ее движения были точными и грациозными, словно она готовилась к чему-то гораздо более важному, чем просто драка. Она будто проверяла, как будет звучать хруст чьих-то костей, и это зрелище заставило меня напрячься еще сильнее. — Ну здравствуй, убогий, — прошипела она мне в лицо. Ее голос был холодным и ядовитым, как змеиный укус, проникающий прямо в душу. В ее глазах горела ненависть, смешанная с презрением. Я чувствовал, как ее слова царапают меня, как острые когти. — Что, решил еще раз выставиться на посмешище? Любишь публичные унижения? — ее голос дрожал от злобы, но в нем слышалась насмешка. Я с трудом сдерживал ярость, бушующую внутри меня. Каждое ее слово было как удар хлыста, но я не собирался показывать ей свои слабости. — Мне просто нравится разочаровывать людей, которые думают, что все уже решили за других, — я выдохнул, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня все клокотало. Она наклонила голову, обдумывая мои слова. Ее взгляд был холодным и расчетливым. — О, философ, — произнесла она с язвительной улыбкой, от которой у меня мурашки пробежали по коже. — А я-то думала, что ты просто тряпка с красивой прической. Она протянула руку к моим волосам, и я мгновенно отпрянул. Ее пальцы замерли в воздухе, не успев коснуться меня. Я отбил ее руку резким, почти рефлекторным движением, будто я прикоснулся к чему-то отвратительному. Я не удержался и бросил взгляд на ее пышные волосы, уложенные в сложную волну. — Судя по количеству лака на твоих волосах, ты явно знаешь о прическах больше меня, — сказал я, стараясь говорить с сарказмом. Она прищурилась, ее взгляд стал еще более острым. — Я знаю, как выглядят те, кто не доживет до Молодьбы, мышь контуженная, — процедила она, глядя мне прямо в глаза. — У тебя это прямо на лице написано. Я ответил ей с холодной уверенностью, хотя внутри меня кипел страх. — Интересно, — сказал я. — А я слышал, что те, кто больше всех болтает перед боем, обычно не доживают до конца первого раунда. Ее губы скривились в усмешке. — Ты смелый, — сказала она. — Но я не собираюсь щадить тебя. Ты проиграешь. Я замер, словно статуя, пытаясь скрыть бурю эмоций, бушующую внутри меня. Сердце колотилось, как безумное, будто хотело вырваться из груди. Руки предательски дрожали, и я с трудом сдерживал их, чтобы не выдать своего волнения. В воздухе повисла напряженная тишина, все вокруг затаили дыхание, ожидая, что же будет дальше. И вот, когда я уже начал думать, что ничего не произойдет, Макаров поднял руку. Его голос, глубокий и мощный, прозвучал неожиданно, как гром среди ясного неба, заставив всех присутствующих вздрогнуть. В этом звуке было что-то, что заставило меня похолодеть. — Внимание! — его слова разнеслись по комнате, эхом отражаясь от стен. Я почувствовал, как мое тело напряглось, а в голове промелькнули тысячи мыслей. «Что мне делать? Я же полный ноль в ближнем бою», — подумал я, боясь, что кто-то услышит мои мысли. Я весь дрожал, выдавая мое внутреннее смятение. Я попытался собраться с мыслями, но паника накрывала меня с головой. И тут я услышал тихий, едва уловимый шепот, словно кто-то шептал прямо в моей голове. Этот звук был настолько интимным и близким, что казалось, будто он исходит изнутри меня самого. Я замер, прислушиваясь, и попытался понять, откуда он доносится. Но вокруг была тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием. — Страх — твой враг, — раздался голос, тихий, но настойчивый. — Он парализует тебя, делает слабым. Ты должен научиться контролировать его. Я резко обернулся, пытаясь найти источник звука. Но передо мной была лишь Ира, которая находилась на достаточном расстоянии. Я нахмурился, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Может, это была игра моего воображения? Но голос был слишком реальным, слишком четким. Макаров выдержал паузу, позволяя нам осознать скорое начало поединка. Его глаза, холодные и проницательные, казалось, видели меня насквозь. В этот момент я почувствовал, как весь мир вокруг меня остановился, и я остался один на один с кадетом напротив, который держал в своих руках мою судьбу. — НАЧАЛИ! В зале воцарилась тишина, нарушаемая лишь моим тяжелым дыханием и глухими ударами сердца. Я почувствовал, как адреналин разливается по венам, заставляя мышцы напрячься до предела. Ира сделала первый шаг, ее движения были плавными и уверенными. Я знал, что она не просто так вышла сюда. Она пришла за победой, и я должен был доказать, что не так слаб, как она думает. Я тоже сделал шаг вперед, и наши взгляды встретились. Ее глаза вспыхнули яростью и озорством, а в моем взгляде читалась решимость. Я знал, что это будет не просто драка. Это будет битва, в которой победит только один. — Ну давай, покажи, на что ты способен, — сказала она, ее голос был полон насмешки. — Или ты только умеешь прятаться за спинами других? — Заткнись, — прорычал я, стиснув зубы. Мы начали двигаться, словно два хищника, готовые к атаке. Она первой нанесла удар, ее кулак метнулся к моему лицу с молниеносной скоростью. Я инстинктивно отшатнулся, но ее движения были настолько быстры, что я едва успел увернутся. Я ответил ударом в живот, но ее реакция была быстрее — она блокировала его с такой легкостью, словно это был не бой, а игра в кошки мышки. Я почувствовал, как мои мышцы напрягаются до предела, а воздух вырывается из легких. — Ты еще не понял, с кем связался, — ее голос был полон ледяного презрения, будто она говорила с ничтожеством. — Я тебя раздавлю. — Попробуй, — я ответил, стиснув кулаки и чувствуя, как внутри разгорается огонь. — Я не собираюсь сдаваться без боя. Наши тела сплелись в вихре неумолимых ударов и блоков. Воздух взрывался от каждого столкновения наших кулаков, и я чувствовал, как мышцы напрягаются до предела. Ее движения были молниеносными, словно она танцевала на лезвии ножа. Я пытался предугадать следующий шаг, но она была слишком быстрой и непредсказуемой. Ее удары, как стрелы, вонзались в мою защиту, разрывая ее на части. Я понимал, что ее мастерство на несколько уровней превосходит мою физическую подготовку. Каждый раз, когда я думал, что одержал верх, она находила способ контратаковать с такой неожиданной силой, что я едва успевал восстановить дыхание. Ее удары были точными, как у мастера боевых искусств, отточенными годами тренировок. Я чувствовал, как выносливость тает, а ее энергия, напротив, нарастала, как бесконечный поток. Мое сердце колотилось, как бешеное, а дыхание сбивалось. Пот заливал лоб, стекая по вискам и заливая глаза, но я не мог позволить себе сдаться. Я знал, что каждый пропущенный удар приближает меня к поражению, но и она была на грани. Лицо раскраснелось от напряжения, а глаза горели яростью и решимостью. В какой-то момент я почувствовал, как ее левая рука проскользнула мимо моего блока, а правый кулак вонзился мне в живот. Боль пронзила тело, но я не издал ни звука. Собрав последние силы, я контратаковал, наши тела вновь сплелись. Мы продолжали бороться, не уступая друг другу ни на шаг. Каждый удар, каждый блок, каждый вздох были пропитаны адреналином и отчаянием. Ее техника включала в себя множество обманных движений и финтов, которые сбивали меня с толку. Я заметил, как она использует вес своего тела для усиления каждого удара, а ее ноги работают как пружины, помогая ей мгновенно перемещаться по рингу. — Ты не сможешь меня победить, — ее голос звучал уверенно, как будто она уже знала исход поединка. — Я слишком хороша для тебя. — Посмотрим, — ответил я, стиснув зубы. Ярость поднималась внутри меня, заставляя сосредоточиться на каждом движении. — Я докажу тебе, что ты ошибаешься. Ира сорвалась с места, как стремительная молния. Ее тело двигалось с невероятной скоростью, и я едва успел уловить момент, когда она оказалась прямо передо мной. Она выбросила правую руку, нанося прямой удар в лицо, но я успел поднять блок, отклоняя его в сторону. Однако она мгновенно сменила направление атаки, ударив левой рукой в солнечное сплетение. Я почувствовал, как воздух выбило из легких, и я согнулся пополам. Она использовала это мгновение, чтобы нанести еще один удар ногой в живот, целясь в уязвимое место. Я попытался блокировать удар, но ее нога скользнула между моими руками, и я рухнул на спину. Воздух вырвался из моих легких, а боль сжала их, словно тиски. Голова глухо ударилась о жесткий мат, и в ушах зазвенело. Мир на мгновение погрузился в зловещую тишину, нарушаемую лишь тяжелым дыханием и гулким эхом ударов. Где-то вдали, на другом конце арены, раздался крик Димы, пронзительный и яростный, как крик хищной птицы: — Вставай, Шастун! Быстро! Ты не под забором! Эти слова пронзили меня, как острый нож, разрывая оцепенение. Боль была невыносимой, но в ее глубине я нашел что-то, что заставило меня подняться. Кровь сочилась из уголка рта, а в ребрах пульсировала острая, мучительная боль. Я сплюнул кровь, чувствуя, как она обжигает язык, и с трудом поднялся на ноги. Каждое движение давалось мне с трудом, колени дрожали, но я продолжал стоять. «Ты же обещал себе. Еве. Не сдаться», — пронеслось у меня в голове, как набатный колокол. Эти мысли, держали меня на плаву, не давая утонуть в океане боли и отчаяния. Сделав первый шаг, я почувствовал, как земля под ногами дрожит. Второй шаг дался чуть легче, но боль в ребрах не давала расслабиться. Я вспомнил отца, его тренировки, его жесткие, но справедливые наставления. Его движения, отточенные до совершенства, его взгляд, полный решимости и силы. Боковой удар. Перехват. Снизу вверх — на излом. Эти образы вспыхнули в моей памяти, как яркие звезды, освещая мой путь в этом мраке. Ира снова бросилась на меня, смертоносной змеей, готовая нанести последний удар. Ее движения были быстрыми, точными, как лезвие ножа. Я едва успевал уследить за ними, в глазах все плыло размытыми пятнами. Прямой удар — я едва успел его отбить, но это лишь отсрочило неизбежное. Она ушла в сторону, и ее нога справа, копьем, устремилась ко мне. Удар коленом пришелся в бок, и я почувствовал, как боль разрывает мое тело, как дикий зверь, вырывающий кусок мяса. Боль вспыхнула, жаркой агонией, и я закашлялся, хватая воздух, словно тонущий человек, вынырнувший на поверхность. — О, значит, не совсем тряпка, — ее голос прозвучал насмешливо, но в нем была холодная, почти садистская радость. — Ты даже пытаешься. Она прыгнула на меня, оседлав как дикая кошка, сбивая с ног. Я рухнул на мат, чувствуя, как боль растекается по всему телу, ядовитой рекой. Ира нависла надо мной, ее глаза горели холодным, безжалостным огнем. Она занесла руку, готовясь нанести последний удар, который мог бы стать для меня роковым. В этот момент раздался громкий, раскатистый голос Макарова, разрывая тишину арены: — Довольно! Ее пальцы впились в мою шею, пытаясь разорвать ее на части. Макаров, словно тень, возник, между нами, перехватив ее руку. Его дыхание было тяжелым, но он не отступал, оттаскивая ее прочь. — Слишком рьяно, Кузнецова, — процедил он сквозь зубы. — Нам пока трупы не нужны. В ее глазах вспыхнуло презрение, как огонь, который невозможно потушить. Она выпрямилась, ее движения были грациозны, но в них чувствовалась дикая, неукротимая сила. — Надеюсь, ты не доживешь до Молотьбы, — сказала она ледяным голосом, который пронзил меня до самого сердца. — Мы тут очень любим чистить строй от немощьных. Она развернулась и ушла, ее шаги эхом отдавались в пустом зале. Я остался лежать на мате, чувствуя, как боль растекается по моему телу. Каждая мышца ныла, каждая клетка кричала от напряжения, но внутри меня бушевал огонь. Я медленно поднял руку, ощупывая место, где ее пальцы оставили следы. На коже остались красные полосы, напоминающие мне о ее ярости. Макс присел рядом, его лицо выражало смесь тревоги и решимости. Он внимательно осмотрел меня. — Эй! — его голос был тихим, но твердым. — Ты в порядке? — он сделал паузу, будто боялся услышать ответ, который мог его разочаровать. — Черт, ты вообще что-нибудь чувствуешь? Я попытался ответить, но слова застряли в горле. Все вокруг казалось нереальным, как будто я находился в каком-то тумане. Боль, которая раньше пульсировала в теле, теперь казалась далекой и приглушенной. Дима тут же оказался рядом, его глаза горели решимостью. — В Цитадель, — сказал он твердо. — Немедленно. Я лишь кивнул, чувствуя, как силы покидают меня. В следующий миг меня подхватили сильные руки Макса и Димы. Они были как два стальных каната, которые удерживали меня от падения в бездну. Мир вокруг начал расплываться. Голоса становились все тише, пока не превратились в шепот. Я слышал только гудение боли, которое пульсировало в голове, пушечными выстрелами. «Ты проиграл. Позорно. Ты слаб», — шептал голос в моей голове. Я хотел закричать, но не мог. Слова застряли в горле, как ком. Меня несли сквозь мрак, и я чувствовал, как с каждым шагом боль становится все сильнее. Я пытался бороться с ней, но она была слишком мощной. Она проникала в каждую клеточку моего тела, заставляя меня чувствовать себя беспомощным. «Ты слаб», — шептал голос. — «Ты всегда был слабым». Я закрыл глаза, пытаясь спрятаться от этих слов. Но они все равно ядом проникали в мое сознание. Я чувствовал, как мое сердце начинает биться быстрее, а дыхание становится прерывистым. «Нет, — думал я. — Я не слабый. Я должен бороться. Я должен выжить». Но эти мысли были лишь слабым утешением. Боль была слишком сильной, и я чувствовал, как она начинает поглощать меня. Я больше не мог сопротивляться. Я больше не мог бороться. И в этот момент я понял, что отключаюсь. *** В это время на вершине тренировочного зала, у высоких окон, мы стояли, наблюдая за исходом первого спарринга. Сережа лениво прислонился к стене, с насмешкой наблюдая за ареной. Его руки все так же были в карманах, а на лице играла едва заметная усмешка. Я стоял рядом, но мой взгляд был наполнен холодом и презрением. Однако, где-то глубоко внутри, я чувствовал едва уловимый укол тревоги. Сережа усмехнулся, его глаза блеснули холодным светом. Он был доволен и в его голосе звучала тень иронии. — Видел, как его размазали? — спросил он, не скрывая удовольствия. Я ничего не ответил, но внутри меня все закипало. Мой голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Видел, — отрезал я, стараясь не выдать своих эмоций. — Но он все равно поднялся, — продолжал Сережа, его тон стал чуть более скептическим. — Наглый. Упрямый. Живучий, как клещ. Я стиснул зубы, стараясь сдержать нарастающий гнев. Антон вызывал у меня смешанные чувства: раздражение, злость и странное уважение. Его способность не сдаваться, несмотря на все удары, казалась почти мистической. — Это раздражает, — наконец сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя внутри меня все клокотало. — Раздражает, потому что жив? Или потому, что не сломался? — Сережа метнул на меня быстрый взгляд, его глаза сверкнули из-под нахмуренных бровей. В его голосе звучала легкая насмешка, но за ней скрывалась и какая-то странная заинтересованность. Я промолчал, не зная, что ответить. Этот вопрос был слишком глубоким, слишком личным. Я не хотел, чтобы он копался в моих чувствах, не сейчас. — Осторожно, Попов, эмоции — липкая субстанция, — сказал Сережа, слегка прищурившись. — Особенно, когда думаешь, что давно вычистил изнутри всю эмпатию. Он усмехнулся. Я почувствовал, как по моей спине пробежал холодок. Слова Сережи звучали как предупреждение, но в то же время я не мог не признать, что в них была и доля правды. Эмоции действительно были липкой субстанцией, которую трудно было контролировать. Особенно когда они касались вещей, о которых ты предпочитал не думать годами. В этот момент я почувствовал, как мое сердце сжалось. Внутри меня боролись противоречивые чувства. С одной стороны, я испытывал презрение к Антону за его упорство и непокорность. С другой стороны, я не мог не признать, что Антон вызывал у меня странное беспокойство. Это было что-то старое, что-то, что он не мог объяснить даже самому себе. Я медленно отвернулся от окна, чувствуя, как холодный ветер, проникающий сквозь щель, касается моего лица. Взгляд мой упал на арену, и я замер, увидев Антона. Его фигуру, едва различимую в полумраке тренировочного зала, поднимали на ноги двое крепких парней. Они осторожно несли его к выходу, стараясь не задеть и в каждом их движении сквозила тревога. Я наблюдал за этой сценой, не в силах оторвать глаз, и в этот момент почувствовал, как что-то внутри меня сжалось. Вина. Легкая, но ощутимая. Она кольнула меня, острым шипом, и я нахмурился. Антон мог бы сдаться. Он мог бы признать свое поражение еще до начала боя и закончить без травм. Но он не сдался. Он продолжал бороться, несмотря на боль, усталость и, возможно, страх. И это вызывало у меня странные, противоречивые чувства. С одной стороны, я был раздражен. Раздражен его упрямством, его нежеланием признать явное отставание в физической силе. Раздражен тем, что он, как и я когда-то, не мог остановиться, даже когда это было очевидно. С другой стороны, я восхищался им. Восхищался его силой духа, его решимостью и его упорством. Он был как зеркало, в котором я видел себя, но другого. Себя, каким я мог бы быть, если бы не... — Не могу понять, почему это меня так раздражает, — прошептал я, глядя на Сережу. Мой голос звучал тихо, почти безжизненно. Сережа пожал плечами, не отводя взгляда от арены. Его лицо было задумчивым, а в глазах мелькнула тень понимания. — Может быть, потому что он — это ты, но другой, — ответил он, наконец. — Может быть, ты просто боишься увидеть в нем себя старого. Того, кем ты был до того, как... Сережа всегда был проницателен, и его слова часто задевали меня за живое. Поэтому я не дал ему договорить. Его слова повисли в воздухе, тяжелым облаком, и я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Я резко отвернулся от него и снова посмотрел на арену, но Антона уже не было видно. Он исчез, растворился в тени, оставив после себя лишь воспоминание о своей фигуре, его упорстве и его борьбе. Я чувствовал, как внутри меня что-то меняется. Что-то, что я давно пытался подавить, загнать в глубины своего сознания. Но теперь это что-то начало пробиваться наружу, словно древний, давно забытый страх. Страх. Страх признать, что я не такой уж черствый, как мне хотелось бы думать. Страх увидеть в себе того, кем я когда-то был — человека, полного надежд, мечтаний и любви. Человека, который боролся за свое место под солнцем, несмотря на все преграды. Человека, который не сдавался, даже когда это казалось невозможным. Я закрыл глаза, покрепче сзжав перила ограждения, пытаясь успокоиться. Но внутри меня бушевала буря. Буря, которую я пытался подавить, но которая теперь стала слишком сильной. Слишком мощной, чтобы ее игнорировать. И я знал, что мне придется столкнуться с этим страхом. Столкнуться с ним лицом к лицу. *** Бледный свет, словно сотканный из тончайшего тумана, проникал сквозь высокие арки Цитадели целителей. Он мягко обволакивал каменные белоснежные стены, превращая их в призрачные, едва различимые силуэты. Помещение наполнялось мягким, почти медицинским сиянием, которое, казалось, проникало в каждую клетку тела, обещая облегчение и исцеление. Воздух здесь был пропитан ароматом сушеных трав, свежестью и неуловимым спокойствием. Стены словно шептали: «Ты в безопасности». Каждая моя мышца была натянута, как струна. Боль пульсировала в висках, сдавливала грудь, словно железный обруч, и резала ребра, как острые осколки стекла. Я очнулся и пытался идти сам, но это было похоже на попытку пробраться сквозь густой бетон. Левая рука Димы обхватила меня за талию, как спасательный круг, а Максим шел справа, его голос звучал сбивчиво, он пытался объяснить что-то девушке в светло- зеленой мантии с золотым шевроном, который ярко выделялся на фоне ее строгого силуэта. — Антон, койка — вот здесь, — голос Димы прозвучал спокойно, но с ноткой тревоги. Он аккуратно опустил меня на прохладную ткань, которая, казалось, была пропитана целебной магией. Максим откашлялся и повернулся к девушке, его лицо залилось краской. — Эм… вот, это он. Ну… переломы, наверное. Он дышит, но как-то хреново. Она лишь кивнула, ее движения были уверенными и спокойными, она точно знала, что делает. Подойдя ближе, она мельком улыбнулась Максиму, и тот тут же уткнулся взглядом в пол, как будто его застали за чем-то постыдным. Они решили с Димой больше не стоять над моей душой и покинули целительскую ротонду, оставив меня наедине с этой девушкой. Она присела на край койки, ее присутствие было почти осязаемым. В воздухе витало что-то неуловимое, но невероятно важное, что-то, что заставляло сердце биться быстрее, а дыхание сбиваться. — Ну, привет, герой, — произнесла она тихим, почти шепотом голосом. Ее голос был мягким, бархатистым, но в нем звучала искра живости, которая могла разогнать любую тьму. Я с трудом разлепил тяжелые веки, и первое, что увидел, — ее глаза. Они были как два маленьких озера, спокойных и глубоких, отражающих свет и тепло. Ее волосы, темные и густые, были собраны в аккуратный хвост, а легкий блеск на губах придавал ей загадочности и очарования. — Я Олеся, второй год в целителях, — произнесла она, слегка наклонив голову. Ее голос звучал уверенно и профессионально, но в нем проскальзывала легкая ирония. — Сейчас будет неприятно, но я умею отвлекать. Иногда — не очень приличными шутками. Я хрипло выдохнул, чувствуя, как слова давались с трудом. Голос звучал надломленно. — Удачи тебе, — произнес я, глядя на нее. — Я тяжелый пациент — в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но она быстро скрыла это за теплой улыбкой. — Легко сказать, — усмехнулась она, ее глаза сверкнули, как два маленьких солнца. — Теперь я тут с тобой до самого утра. Ее пальцы осторожно коснулись моих ребер, и я вздрогнул от боли. Боль была резкой и внезапной, словно электрический разряд пронзил мое тело. Я стиснул зубы, пытаясь сдержать стон. Ее брови слегка дрогнули, но она не подала виду, продолжая работать с невозмутимым спокойствием. — Все в порядке, — произнесла она мягко, ее голос звучал успокаивающе, но я знал, что это лишь иллюзия. — Я справлюсь. Я кивнул, чувствуя, как боль постепенно отступает. Ее присутствие было как бальзам на раны, как что-то, что давало надежду и веру в то, что все будет хорошо. Олеся извлекла из своей сумки небольшую баночку с охлаждающим гелем и аккуратно открыла ее. В воздухе сразу же разлился нежный аромат мяты и лаванды, создавая ощущение свежести и спокойствия. Ее пальцы уверенно обхватили баночку, и я заметил, как она аккуратно набрала немного геля на кончики пальцев. Она осторожно поднесла баночку к моей груди, и я невольно закусил губу, чувствуя, как прохладный гель касается моей кожи. Я прикрыл глаза, готовясь к тому, что будет больно. Ее прикосновение было прохладным и успокаивающим, но я все равно не мог сдержать легкий стон. Олеся начала осторожно наносить гель на мои раны, и я почувствовал, как боль начинает слегка отступать. — Потерпи немного, — ее голос звучал мягко, но в нем слышалась забота. — Я почти закончила. Я кивнул, стараясь не показывать, как мне больно. Внутри меня бушевала смесь эмоций: страх, гнев, усталость. Но в то же время я чувствовал странное спокойствие, которое исходило от Олеси. Ее присутствие было как теплый плед в холодный день. Она закончила наносить гель и аккуратно убрала баночку обратно в сумку. Затем она достала бинты и начала осторожно бинтовать мои раны. Я старался не шевелиться, чтобы не причинить себе еще больше боли. Ее пальцы двигались быстро и уверенно, но при этом она оставалась невероятно нежной. — Дыши глубже, — прошептала она, ее голос звучал успокаивающе. — Я пока тебя бинтую, а ты думай о чем-то приятном. Я задумался. Что может быть приятнее, чем после такой схватки сидеть и чувствовать, как кто-то заботится о тебе? — Например, как ты потом расскажешь всем, что выжил после схватки с кровожадной девушкой, — продолжала она, ее голос звучал слегка насмешливо, но с нотками теплоты, которая пробивалась сквозь иронию. Я ошеломленно уставился на нее, пытаясь понять, когда она успела узнать про это. Ее слова застали меня врасплох, и я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Она заметила мое замешательство и сказала с лукавой улыбкой: — Да, парень, который тебя нес, кажется, Максим, успел посветить меня в детали вашего боя. Но это стандартный сбор анамнеза. Я не осуждаю, — добавила она, ее голос был мягким, но в нем чувствовалась легкость, с которой она могла бы обсудить что угодно. Я усмехнулся, но в моей улыбке было больше боли, чем веселья. Я чувствовал, как внутри меня все сжимается от воспоминаний о том дне. — Не с девушкой, а с боевым гремлином. Без обид, — сказал я, стараясь разрядить обстановку и скрыть свое смущение. Олеся подняла глаза и посмотрела на меня с легкой усмешкой. Ее глаза блеснули, как два маленьких зеркальца, отражающих свет лампы. В ее взгляде было что-то, что заставило меня почувствовать себя еще более уязвимым. — Запишу себе на табличку: «Гремлин», — сказала она, ее голос был веселым. Она снова вернулась к своему занятию, ее пальцы плавно скользили по моей коже, танцуя под неслышимую музыку. Я чувствовал, как ее прикосновения становятся все мягче, как будто она пытается убаюкать мою боль. С каждым ее движением я ощущал, как напряжение в моем теле начинает таять, уступая место легкому, почти невесомому чувству облегчения. Я закрыл глаза, погружаясь в ее прикосновения. — Легче? — ее голос был мягким, почти нежным, как прикосновение перышка. Я открыл глаза и посмотрел на нее. Ее лицо было сосредоточенным, но в глубине ее глаз я видел заботу и тепло. Она не отводила взгляда, и я почувствовал, как внутри меня что-то теплеет. — Не знаю, — выдохнул я, чувствуя, как мое дыхание становится ровнее. — Но мне нравятся твои шутки. Они немного успокаивают. Олеся слегка покраснела. Ее щеки покрылись нежным румянцем, и она быстро отвернулась, словно пытаясь скрыть смущение. Но я успел уловить, как ее взгляд на мгновение смягчился, будто она пыталась спрятать что-то глубоко внутри себя. — Работа такая, — ответила она, стараясь говорить уверенно, но ее голос дрогнул. — Иначе с вами, героями, просто никак. Она поднялась на ноги и взяла свою сумку. Ее движения были плавными, почти грациозными, но в них чувствовалась усталость. — Отдыхай, — добавила она, и ее голос звучал заботливо, с легкой ноткой грусти. — Я загляну позже. Она коснулась моего плеча, ее прикосновение было легким, почти невесомым, но таким теплым, что я почувствовал, как тепло разливается по всему моему телу. Затем она встала и вышла, оставив за собой тихий звук закрывающейся двери и ощущение ее присутствия, которое еще долго витало в воздухе. Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на меня тяжелым одеялом. Но в то же время я ощущал странное тепло, которое наполнило мою душу. Я остался один в тишине. Койка подо мной, издала скрипучий звук, и я откинулся на спину, устремив взгляд в белый потолок. Он казался бесконечным, как пустота внутри меня. Тело все еще ныло от боли, но она уже не была такой пронзительной, как раньше. Это была физическая боль, с которой можно было справиться. А вот внутри все горело, как раскаленный металл. Унижение от поражения обжигало, словно кислота. Чувство бессилия, которое я не мог побороть, разъедало меня изнутри. Я снова и снова видел ее лицо — Иры. Ее злорадную усмешку, холодный, безжалостный взгляд. Эти образы всплывали в моей голове, оставляя неприятный осадок. Я стиснул кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя следы-полусесяцы. Внутри меня поднималась волна гнева, но это было не просто раздражение. Это была ярость, которая требовала выхода. «Больше никогда, — подумал я, сжимая зубы. — Никогда больше я не позволю себе оказаться в таком положении. Я докажу, что достоин быть здесь. Докажу, что я не просто случайный кандидат. Я настоящий всадник». Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на дыхании, но воздух казался густым и тяжелым. Боль все еще пульсировала, но теперь она стала частью меня, терпимой, почти привычной. Я знал, что впереди меня ждут новые испытания, но я был готов. Готов к тому, чтобы снова и снова доказывать свою силу, свою стойкость. «Я не сдамся, — сказал я себе, чувствуя, как сердце начинает биться ровнее. — Я не позволю никому сломать меня». В тишине комнаты я слышал только свое дыхание и биение собственного сердца. Это были звуки моей решимости, моей воли к жизни. Я был готов к борьбе. Готов к тому, чтобы стать сильнее. Сильнее, чем когда-либо.