Память пепла

Прошло две недели с тех пор, как я ступил на порог Академии Басгиат. Каждый день был наполнен болью, синяками, бессонными ночами и ощущением, будто я тону в чуждом мире, где все вокруг казались быстрее, сильнее и выносливее меня. Эти две недели были лишь разминкой, прелюдией к чему-то гораздо более серьезному. На утреннем построении, когда холодное солнце только начинало подниматься над плацем, профессор Макаров, как всегда в своем строгом мундире и с вечной неприязнью ко всему человеческому, вышел вперед. Его хриплый голос, звучавший как удар молнии среди ясного неба, разнесся по строю: — Кадеты, — произнес он, его взгляд был холоден и пронзителен. — Наступает неделя Гантлета. Для тех, кто слаб, есть шанс покинуть ряды прямо сейчас. Остальные — прощайтесь с иллюзиями о легкой жизни. Шепот пронесся по рядам ветром, колеблющим листья. Мое сердце колотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу. Я уже слышал о Гантлете — это испытание, которое стало легендой. Полоса препятствий, пройдя которую, ты заслуживаешь право называться всадником. Но не каждый доходит до конца. Не каждый возвращается живым. Макаров, словно хищник, выслеживающий добычу, медленно, почти лениво обвел взглядом строй. Его темные, холодные глаза остановились на мне, и я почувствовал, как внутри все сжалось на мгновение. Время будто замедлилось, остановилось. Он не просто смотрел — он изучал, оценивал, решал, кто достоин, а кто нет. — Подготовка начнется сегодня, — его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Каждый день — тренировка. В субботу — проход. Без права на ошибку. Одно неверное движение — и ты мертв. Он развернулся на каблуках и, не сказав больше ни слова, ушел. Строй застыл, мы стояли как статуи, и в воздухе повисла тягучая, смоленная, тишина. Я смотрел ему вслед, чувствуя, как внутри меня поднимается смесь страха и ярости. Я не мог поверить, что это происходит прямо сейчас. «Всего одна неделя...» — пронеслось у меня в голове. — Это будет ад, — прошептал кто-то за моей спиной. Я обернулся и увидел Лешу, одного из членов нашего отряда. Это был крепкий молодой человек, внешне уверенный в себе, но даже он был охвачен страхом. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели, а руки дрожали, точно бы он только что пробежал марафон. — Ты прав, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, но внутри меня все клокотало. — Но мы справимся. Леша издал короткий, невеселый смешок и кивнул. Я видел, что он не верит в это. Как и я. Но сдаваться было не в наших характерах. Гантлет — это не просто испытание. Это проверка. Проверка на прочность, на стойкость, на способность идти до конца, несмотря ни на что. — Готовься, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Это только начало. Леша ничего не ответил, только молча кивнул. Мы развернулись и направились за Макаровым. Наше путешествие к подножию скалы казалось бесконечным. Ущелье, как гигантская пасть, поглощало нас, и с каждым шагом мы все глубже погружались в его мрачную, холодную бездну. Узкая каменистая тропа петляла вдоль отвесной стены, извиваясь, змеей, и я чувствовал, как под ногами хрустят влажные камни, покрытые мхом. Солнце едва пробивалось сквозь густые кроны деревьев, оставляя нас в тени, от которой стыли пальцы и немели мышцы. С каждым новым поворотом склон становился все выше, а воздух — все более разреженным. Скала меняла свою форму, будто живое существо, ощущающее наш страх. Впереди маячила изломанная, угрюмая полоса препятствий — пятиярусная кобра, впившаяся своими клыками в гору. Это был не просто набор преград — это был путь в неизвестность, путь, который мог стать последним. Когда мы добрались до места, профессор Макаров уже ждал нас. Его фигура выделялась на фоне мрачного пейзажа, несокрушимая и неумолимая. Он обвел нас взглядом, и я почувствовал, как его холодный взгляд проникает мне в самую душу. — Каждый из пяти уровней имитирует условия настоящего боя, — его голос звучал, как сталь, высекаемая из камня. — Баланс, сила, выносливость, адаптация — все это вы должны будете показать. Слишком медленно — и вы погибнете. Слишком неуверенно — упадете вниз. Не сосредоточены или расслабились — трупы. Все ясно? Мы дружно закивали, но в горле у меня пересохло, а сердце колотилось, как безумное. Я понимал, что это только начало, и что впереди нас ждут испытания, которые сломают многих. Но я был готов. Я должен был быть готов. — Тогда начнем, — сказал Макаров, и его голос прозвучал, как приговор. Первая секция — вращающееся бревно — дикое существо из ночных кошмаров. ООно извивалось под ногами, как вихрь, невидимый и неуловимый. Я потерял равновесие в первый же момент, когда ступил на его шершавую поверхность. Ноги скользили, и я рухнул, ударившись грудью о жесткий настил. У меня перехватило дыхание, и я ощутил резкую боль в недавно сросшихся ребрах, вероятно, это был новый ушиб. Великолепно. Макс, стоявший рядом, потянул меня вверх, смеясь, но я видел в его глазах тревогу. Я поднялся, тяжело дыша, и почувствовал, как пот стекает по лицу. Сердце колотилось, безумной дробью от страха, а в ушах стоял гул, все вокруг слегка плыло. — Ты справишься, — сказал он, пытаясь подбодрить меня. — Просто сосредоточься на каждом движении. Но как можно сосредоточиться, когда бревно крутилось под ногами и пыталось сбросить тебя? Я снова потерял равновесие и упал, теперь ударившись спиной о настил. Боль снова пронзила тело, и я услышал, как Макс выругался. — Еб твою мать, Шастун, ты должен быть осторожнее! — крикнул он, помогая мне подняться. В этот момент я ощутил себя неловким и неопытным, как ребенок, который только учится ходить. Да, я был не так силен и вынослив, как хотелось бы, но за прошедшие две недели я заметно прибавил в весе, и это должно было мне помочь. Нужно было лишь сосредоточиться. Далее — мост, раскачивающийся над зияющей трещиной, которая, казалось, поглощала свет. Доски под ногами скрипели, как старые кости, и каждый шаг отдавался противным эхом на этой высоте скалы. Ветер свистел, усиливая ощущение опасности. Некоторые кадеты теряли равновесие и падали в трещину. Их ловили магические сети, но от этого не становилось легче. Я наблюдал, как их лица искажались от страха, и осознавал, что, хотя тренировки и были подготовкой, в субботу трупов будет много. — Держись крепче, — сказал Макс, сжимая мою руку. — Мы почти на месте. Но я не мог сосредоточиться на его словах. Все, о чем я мог думать, это о том, как глубоко внизу зияет трещина, готовая поглотить меня. Я сделал шаг вперед, но доска под ногой предательски скрипнула, и я почувствовал, как мост качнулся. Сердце забилось быстрее, а руки задрожали. — Не смотри вниз, — сказал Макс, пытаясь успокоить меня. — Просто сосредоточься на следующем шаге. Я кивнул, но это было бесполезно. Взгляд сам собой устремлялся вниз, в бездну. Страх сковывал движение, ледяными цепями, проникал под кожу, заставляя сердце биться быстрее, а мысли путаться. Я чувствовал, как пот стекает по спине, а ладони становятся еще более липкими от этого напряжения. — Это только тренировка, — прошептал я себе под нос, пытаясь найти силы в этих словах. — Я справлюсь. Но в глубине души я знал, что это не так. Знал, что каждое движение, каждый шаг может стать последним и даже магические сети не смогут помочь. Платформы, следующий этап, — гладкие, подвижные, как будто живущие сами по себе. Они реагировали на вес, точно зная, где ты окажешься в следующий момент. Я не сразу понял, что нельзя останавливаться. Нужно двигаться, не думая, иначе ты окажешься в ловушке. Один сбой — и ты уже летишь вниз, в бездну, где нет ни света, ни надежды. Я сделал первый шаг, но платформа под ногами неожиданно ушла в сторону. Я потерял равновесие и упал, ударившись о другую платформу. Боль в очередной раз пронзила тело, и я почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Да господи боже, сконцентрируйся, Антон, я не хочу потерять единственного друга! — снова крикнул Макс, помогая мне подняться. Его голос был напряженным, но в нем слышалась забота. — Я стараюсь, — ответил я, пытаясь отдышаться. — Но это слишком сложно. Слишком. — Ты должен справиться, — сказал он твердо. — Это часть испытания. Если ты не сможешь пройти через это, то ты просто не выживешь. Я кивнул, понимая, что он прав. Но в глубине души я все еще боялся. Боялся не справиться, боялся подвести Макса, боялся самого себя. Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Нужно было успокоиться, собраться с мыслями. Я должен был пройти через это. Должен был доказать себе и другим, что я достоин. Как и прежде, мои мысли снова обратились к моей маленькой Еве. Откровенно говоря, мне кажется, она икает каждый раз, ведь здесь, в Басгиате, я вспоминал ее невероятно часто. Только ее образ вдохновлял меня продолжать путь. Но и желание положить Кузнецову на лопатки в следующий раз на тренировке. Поэтому я выровнял дыхание и решительно направился вперед, догоняя Макса. Стена. Вертикальная, как столп. Холодный камень, казалось, давил на плечи, как проклятие, нависшее над душой. Руки дрожали, но я не останавливался. Пальцы скользили по грубой поверхности, оставляя кровавые следы. Мышцы кричали от напряжения, вены на руках пульсировали, готовые вырваться наружу. Я чувствовал, как кожа на ладонях рвется, но боль была ничто по сравнению с тем, что я чувствовал внутри. Это был не просто физический вызов — это была проверка моей воли, моего духа. Я должен был доказать, что сильнее, чем думал сам о себе, в очередной раз. Сильнее, чем мои страхи, сильнее, чем эта стена. Капли пота стекали по лицу, смешиваясь с кровью на руках. Сердце колотилось в груди, как молот, готовый пробить грудную клетку. Я не знал, сколько времени прошло с тех пор, как я начал. Время потеряло значение. Мир сузился до этой проклятой стены и моих рук, пытающихся найти в ней хоть малейшую трещину. В какой-то момент я услышал голос. Низкий, хриплый, словно из глубиной тьмы. Он звучал в моей голове, как эхо, как шепот. — Ты сможешь, — сказал голос. — Сосредоточься, выживи. Я стиснул зубы, чувствуя, как кровь приливает к вискам. Голос продолжал шептать, словно пытался проникнуть в мою душу, убедить меня. — Ты воин. Ты всадник. Ты преодолеешь это. И я послушал. Я сосредоточился на стене, на своих руках, на том, что я должен сделать. Я должен был найти в себе силы, чтобы продолжить. Я должен был доказать, что не сдаюсь. И вдруг, словно по волшебству, я почувствовал, как стена поддалась. Она вздрогнула, и я услышал тихий треск, похожий на хруст старого дерева. Мои руки, покрытые мозолями от ежедневных тренировок, крепче сжали холодную кладку. Я сделал глубокий вдох и, собрав всю свою волю, рванулся вперед. С каждым шагом я чувствовал, как мое сердце бьется быстрее, а мышцы напрягаются до предела. Преодолев последние метры, я прыгнул на канат, и воздух вокруг меня загудел от напряжения. Канат слегка качнулся, но я удержал равновесие, зная, что скоро все закончится. Я начал подниматься вверх по канату. Ладони были стерты до крови, и каждая новая схватка с шершавым канатом отзывалась резкой болью. Мышцы рук дрожали от напряжения, но я продолжал упорно двигаться вверх, преодолевая головокружение и усталость. С каждым метром подъем казался все более невыносимым. Пот заливал глаза, а сердце билось так громко, что, казалось, его стук заглушал все остальные звуки. Наверху, на самом краю испытания, я увидел Макса. Его лицо было серьезным, но в глазах светилась поддержка. Он вытянул руку, и я, собрав последние силы, схватился за нее. Макс помог мне выбраться из последних нескольких метров. Я упал на колени, тяжело дыша, чувствуя, как силы покидают меня. Но я знал, что сделал это. Я преодолел себя. Я доказал, что сильнее, чем мои страхи, сильнее, чем эта проклятая стена. Однако это были лишь подготовительные тренировки. Впереди — решающий этап.

***

На третьей тренировке я был обессилен и зол. Ноги дрожали, мышцы ныли, а сердце колотилось как бешеное. На платформе я снова сбился с ритма, и, потеряв равновесие, рухнул в сетку, ударившись спиной о жесткие металические связки. В ушах звенело, дыхание сбилось, и я чувствовал, как пот заливает глаза. Когда я выбрался, тяжело дыша и хватаясь за сетку, Ира передо мной, скрестив руки на груди. Ее лицо было непроницаемым, но в глазах светилась насмешка. Она оперлась на металлическую балку, наклонилась ко мне и прошептала с ядовитой ухмылкой: — Все еще жив? Интересно, долго ли ты так протянешь, убогий? Я ничего не ответил. Молчал, стиснув зубы, чувствуя, как внутри все закипает от гнева и обиды. Ее слова резали, как нож. Она знала, куда бить, чтобы задеть больнее. Но я не собирался сдаваться. Не собирался показывать, что ее слова задели меня. Я должен был доказать ей и себе, что она ошибается. Поднявшись на дрожащие ноги, я собрал последние силы и снова встал на платформу. Мышцы протестовали, но я не останавливался. Снова и снова, пока ноги не начали подкашиваться, а руки не дрожали от усталости. Каждая тренировка была пыткой, но я продолжал. Продолжал, несмотря на боль, несмотря на усталость несмотря на то, что каждый раз чувствовал себя все ближе к пределу. Каждый вечер после тренировки мы возвращались в казармы, как выжатые тряпки. Макс, едва добравшись до койки, тут же засыпал, уткнувшись носом в подушку и захрапев. Я же, лежа на спине, смотрел в потолок и считал синяки и ссадины. Лечил их, как мог, аптечкой, которую мне выдала Олеся. В голове крутились мысли о предстоящем испытании. О том, что ждет меня на скале. Готов ли я? Смогу ли я пройти через это в итоге? До субботы оставалось четыре дня. Потом три. Потом два. Один. С каждым днем напряжение росло. Мы становились злее, сильнее, но вместе с тем и более безжалостными друг к другу. Ира продолжала издеваться, ее слова резали, но я не позволял себе сломаться. Я посмотрел на свои руки — покрытые ссадинами, мозолями и царапинами. Они дрожали, но я знал, что они не подведут. Я знал, что смогу пройти через это. Смогу доказать себе и другим, что достоин. Достоин стать всадником. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох и попытался успокоиться. Нужно было сосредоточиться, собрать все силы. Я должен был пройти через это. Должен был доказать.

***

Я сидел на невысоком выступе драконьей ротонды, наблюдая за тем, как над скалами таял багряный закат. Ветер был резким, горьким — таким, каким он бывает только в преддверии чего-то необратимого. Вся Академия будто затаила дыхание перед завтрашним мясорубочным утром. Завтра — день Гантлета, а значит, завтра полетят вниз те, кто просто не успел стать сильным. Рядом устроился Сережа. Он вечно норовил поговорить, особенно тогда, когда мне меньше всего хотелось слушать. — Смотри. — сказал он, разминая пальцы. — Если все пойдет так, как в прошлом году, мы потеряем треть. В лучшем случае. А если ливанет с утра, как вчера, — половину. Я кивнул, не отрывая взгляда от полосы, видневшейся вдали. Даже отсюда она выглядела как хищник: зубастая, изломанная, безжалостная. — Ты в списки записываешь? — уточнил Сережа. — Да, я, — отозвался я коротко, стараясь скрыть волнение. Меня назначили ответственным за учет: кто выжил, а кто стал трупом. Командование считает, что я «хорошо держу голову в холоде». Что ж, в какой-то степени это правда. Я и правда умею скрывать, что на самом деле происходит внутри. Сережа замолчал, а потом, будто, между прочим, бросил: — А как думаешь… Шастун дойдет? Я повернулся к нему слишком резко. Он это заметил и прищурился, как будто что-то уловил. — Ну, он слабый. Хромал на второй тренировке. Ира говорит, у него руки до сих пор в мясо. — продолжал он, пожимая плечами. — Если бы мне пришлось делать ставки... — Не делай, — перебил я, стараясь скрыть свои истинные чувства. — Он выстоит. Слова вырвались прежде, чем я успел их осмыслить. Как будто изнутри что-то прорвалось. Сережа чуть приподнял бровь. — Надо же, — усмехнулся он. — Не думал, что ты так за него болеешь. После той вашей ночной встречи в коридоре я бы поставил, что ты его сжечь хочешь. Я отвернулся, закусил щеку изнутри, стараясь не дать лицу ничего выдать. Но внутри уже начался тот самый укол — острый, неотвратимый. Словно кто-то сорвал с меня маску и ткнул прямо в живое. Почему это вообще меня трогает? Почему мне не все равно? Он раздражал меня. Своей живучестью, своей дерзостью, своей тенью, которая будто следовала за мной. И в то же время… в то же время в нем было что-то, что я не мог выбросить из головы. Что-то знакомое. Что-то, от чего я не мог отстраниться. Я хочу, чтобы он выжил. Это было как удар. Мысль, вынырнувшая из глубины, как вспышка магии в темноте. Я хочу, чтобы он выжил. Я сжал кулак и посмотрел на Сережу. — Ты будешь рядом, когда они пойдут? — спросил я у него. Голос мой стал сухим, почти отстраненным. — Конечно, — кивнул он. — Ты все равно будешь занят, на верхушке Гантлета. Я медленно кивнул. А сам — все еще не мог отделаться от этой мысли. Я буду стоять там. Смотреть. Фиксировать. И ждать, пока из тумана, кроваво-серого, не появится он. И если он не появится... Нет. Он появится. Он должен.

***

Свинцовое небо давило на плечи, словно предвещая неминуемую бурю. Влажный, пронизывающий холод пробирал до костей, заставляя зубы выбивать дробь. В воздухе висел густой, молочный туман, приглушая звуки и искажая очертания. Пахло сырой землей, прелой листвой и чем-то металлическим, отдаленно напоминающим кровь. Этот запах, въедающийся в ноздри, рождал в душе леденящий ужас. Тишина была почти осязаемой, вязкой, как патока. Она давила на барабанные перепонки, заставляя прислушиваться к каждому шороху, к каждому вздоху. Даже привычный щебет птиц здесь казался кощунственным. Я чувствовал, как сердце колотится в груди, словно пойманная в клетку птица. Каждый удар отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Ладони были влажными и липкими, несмотря на холод. Я сжимал их в кулаки, пытаясь унять дрожь, но тщетно. Передо мной возвышалась скала. Она была огромной, мрачной, словно высеченной из самой тьмы. Ее острые, неровные края терялись в тумане, создавая впечатление, что она уходит в бесконечность. На ее склонах виднелись едва различимые тропы, платформы и канаты – зловещие атрибуты предстоящего испытания. Я помнил, как мы тренировались здесь всю неделюи, оттачивая навыки и изучая каждый участок этой проклятой полосы препятствий. Но сейчас, в этот предрассветный час, все казалось другим. Знакомые элементы превратились в коварных врагов, готовых в любой момент обрушить на нас свою ярость. Внизу, у подножия скалы, стоял Макаров. Его фигура, облаченная в черное, казалась частью самой скалы – неподвижной, незыблемой, внушающей благоговейный страх. Его лицо, скрытое в полумраке, выражало лишь суровую решимость. Он бросил на нас привычный тяжелый взгляд и хрипло произнес: — Время пришло. Один за другим. Без помощи. Без жалости. Упал — сдох. Кто доберется до вершины — продолжит путь всадника. Остальные — просто исчезнут из памяти Академии. Удачи, если верите в такие вещи. Мы стояли у начала Гантлета, плечом к плечу. Кто-то молился тихо, кто-то нервно грыз ногти до крови. Макс слегка тронул меня локтем и шепнул: — Просто дыши, брат. И не смотри вниз. Я, конечно же, посмотрел. Глубокое ущелье раскинулось передо мной, обнажая свои неприступные склоны и темные глубины. Стены ущелья, казалось, тянулись бесконечно, создавая ощущение, что ты попал в совершенно иной мир, оторванный от всего привычного. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густые тени, играя причудливыми узорами на скалах. Дно ущелья терялось в тумане, и лишь изредка можно было разглядеть далекие камни и обломки. Мне стало не по себе, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Макс, заметив мое состояние, положил руку мне на плечо и сказал: — Это испытание, которое мы должны пройти вместе. Верь в себя и своих друзей. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и закрыл глаза. Макс пошел первым. Он не обернулся. Просто шагнул на платформу, как в воду, и исчез в тумане. Я шел четвертым. Сердце в груди колотилось так сильно, что казалось, будто оно пробивает ребра и вот-вот вырвется наружу. Его бешеный ритм отзывался гулом в ушах, а в горле стоял ком. Руки были мокрыми от пота, несмотря на прохладный утренний воздух, пропитанный запахом сырой земли и прелой листвы. Я глубоко вдохнул, но воздух оказался густым и тяжелым, словно глина, и проникал в легкие с трудом. Сделав шаг вперед, я почувствовал, как подошва ботинка скользит по скользкому мху, покрывающему землю. Первое препятствие — бревно, лежащее поперек тропы. Оно выглядело безобидным, но я уже знал, что это коварная ловушка. Бревно крутилось, будто живой игрушечный волчек, под ногами. Я замер, пытаясь найти равновесие. Сжав кулаки, я сосредоточился на дыхании. Сделав глубокий вдох, я медленно поднял ногу и шагнул вперед. Один шаг — и мои ступни соскользнули, я потерял баланс. Второй шаг — и мое тело завалилось вбок, но я сумел удержаться, выровнявшись в последний момент. Третий шаг — и я почти сорвался, но в последний момент ухватился за камень, лежащий на другой стороне бревна. Мои пальцы впились в шершавую поверхность, и я перекатился на другую сторону, чувствуя, как сердце колотится в груди. Я тяжело дышал, будто только что вынырнул из глубины океана. Следующим препятствием был мост. Он висел на тонких цепях над бездонной пропастью, и от этого казалось, что он может обрушиться в любую секунду. Под ногами скрипели доски, а внизу зияла черная дыра, уходящая в неизвестность. Исчезла магическая сеть безопасности, которая раньше мерцала слабым голубоватым светом, и теперь внизу царила лишь непроглядная тьма. Каждый мой шаг отзывался громким эхом, разносящимся по ущелью. Ветер, холодный и порывистый, пытался сбить меня с ног, швырнуть обратно на тропу. Сзади послышались душераздерающий крики. Кто-то упал. Я сжал зубы, стиснув кулаки, и не оборачиваясь пошел вперед. Мои ботинки скользили по мокрым доскам, но я не позволял себе смотреть вниз. В голове билась только одна мысль: дойти до конца. Когда я наконец добрался до противоположного края моста, мои тело было онемевшим от напряжения, а руки дрожали. Дальше шли платформы — узкие, предательские куски камня, которые двигались под ногами, живым организмом. Я шел осторожно, стараясь не оступиться. Каждый шаг был как по минному полю — я не знал, в какой момент платформа может сдвинуться и отправить меня в пропасть. Внезапно одна из платформ под моими ногами дрогнула, и я почувствовал, как она сдвигается в сторону. Я попытался удержать равновесие, но нога соскользнула. Воздух вырвался из моих легких, и я полетел вперед, чувствуя, как мир вокруг меня переворачивается. В последний момент чья-то рука схватила меня за запястье. Это был курсант из второго отряда. Его глаза были серьезными и сосредоточенными, и в них не было ни капли страха. Он вытянул меня вверх, и я почувствовал, как мои ноги снова касаются твердой земли. Я хотел поблагодарить его, но слова застряли в горле. Парень уже двинулся дальше, оставив меня позади. Стена — вертикальная, гладкая, без единого выступа или зацепа для ног. Все, что у меня было, — это мои руки. Я начал лезть, сантиметр за сантиметром, подтягиваясь и переставляя пальцы. Мышцы горели от напряжения, ладони скользили по камню, а пальцы сводило от усталости. Один раз я чуть не сорвался — мое левое плечо отказалось слушаться, и я почувствовал, как оно начинает дрожать. Но я стиснул зубы, зажмурился и, собрав последние силы, дотянулся до края. Наверху меня ждала последняя преграда — канат. Длинный, тяжелый, он свисал с вершины финального уступа. На вершине стояли инструкторы и старшие всадники, ждавшие тех, кто сможет преодолеть этот последний этап. Я схватился за канат, чувствуя, как руки горят от напряжения. Пальцы дрожали, а канат резал кожу, как будто в него вшили острые пилил. Ниже — только пустота и бездна, и я понимал, что если соскользну, то второго шанса не будет. Я начал подтягиваться, используя последние силы. Канат резал кожу, оставляя глубокие порезы, но я не отпускал. Мое тело дрожало, мышцы отказывались слушаться. На середине пути руки отказали. Я застыл, чувствуя, как канат начинает выскальзывать из пальцев. Макс, уже добравшийся до вершины, подался вперед, его глаза встретились с моими. — Антон, давай! Еще чуть-чуть! — крикнул он, вытягивая руку. Я изо всех сил вцепился в канат. Крик вырвался из глубины моего горла. Боль разрывала меня изнутри. Мое тело отказывалось подниматься, но я нашел в себе силы сделать последний рывок. Сжав зубы, я подтянулся, чувствуя, как пальцы обжигает невыносимая боль. В последний момент я ухватился за край уступа. Макс схватил мое предплечье и дернул вверх. Мир перевернулся, и я оказался на вершине. Я упал на колени, тяжело дыша, чувствуя, как слезы облегчения текут по щекам. Лег на спину. Хрипел. Руки были изрезаны в кровь, грудь тяжело вздымалась, словно воздух не мог пробиться сквозь стиснутые ребра. Сквозь пелену боли и усталости я не мог поверить в то, что пережил это. Что я смог. Несколько мгновений я просто лежал, пытаясь отдышаться. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием и редкими всхлипами. В воздухе витал запах пота, смешанный с металлическим привкусом крови. Легкий ветерок, проникающий сквозь порванные ткани одежды, холодил разгоряченное тело, но это было скорее неприятно, чем освежающе. Затем услышал приближающиеся шаги. Звук был глухим и тяжелым, словно кто-то шел по каменному полу очень далеко от меня. Я повернул голову, чтобы увидеть того, кто приближался. — Шастун, — раздался спокойный, но слегка раздраженный голос. Это был Арсений. Я узнал его по голосу. Он стоял надо мной, высокий, в своей строгой черной куртке всадника, с планшетом в одной руке и списком в другой. Его лицо было серьезным, почти суровым, но в глазах мелькнуло что-то, что я не мог понять. Хмыкнул себе под нос, словно увидел что-то неожиданное, и что-то записал в список. — Еще один, — бросил он кому-то позади себя. — Жив. Его слова прозвучали как приговор, но в то же время в них было что-то, что заставило меня напрячься. Разочарован? Или, наоборот, рад? Я не мог понять его реакции. За моей спиной раздался шум. Кто-то закричал от радости, заглушая звуки всхлипов. Я почувствовал, как земля под ногами дрогнула от шагов множества людей. Кто-то упал на колени, кто-то плакал, кто-то смеялся. Но я просто лежал, стараясь не двигаться, чтобы не потревожить раны. Смотрел на свои руки, покрытые кровью и грязью. Они дрожали, но я не мог позволить себе слабость. Я знал, что с этого момента все изменится. Внезапно почувствовал, как кто-то осторожно коснулся моего плеча. Повернул голову и увидел перед собой Арсения. Его лицо было ближе, чем я ожидал. Он смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Ты в порядке? — спросил он тихо, почти шепотом. Я попытался что-то сказать, но от неожиданности слова застряли у меня в горле. Я лишь кивнул, ощущая, как внутри меня нарастает напряжение и удивление. — Хорошо, — сказал он, отступая на шаг. — Тебе нужно отдохнуть. Я почувствовал, как кто-то из окружающих взял меня за руку и помог подняться. Это был один и старших курсантов. Голова кружилась, но я старался не показывать слабость. Мы шли через толпу, и я чувствовал, как взгляды людей провожают нас. Оказавшись в более спокойном месте, я рухнул на что-то мягкое. Это была кровать, покрытая тонким одеялом. Запах чистоты и свежести ударил в нос, и я почувствовал, как напряжение постепенно отпускает тело. Кто-то принес мне воду и бинты. Я попытался взять стакан, но руки дрожали так сильно, что я едва не уронил его, голова кружилась все плыло. Некая юная особа с темными локонами пришла мне на помощь, и я стал неспешно утолять жажду. Вода была приятной температуры и бодрящей, словно я только что принял душ. Когда я закончил пить, кто-то начал осторожно перевязывать мои руки. Я почувствовал, как боль пронизывает тело, и закрыл глаза, погружаясь в темноту.

***

Сознание вернулось медленно, как будто я всплывал со дна холодного озера после долгих часов под водой. Сначала я почувствовал тепло — мягкое, обволакивающее. Подушка под головой казалась невесомой, но в то же время такой уютной, что я не хотел ее покидать. Легкое одеяло лежало на груди, приятно холодя кожу. Что-то прохладное касалось моего лба, будто кто-то заботливо приложил ко мне влажную ткань. А потом пришла боль. Тупая, тянущая, как будто кто-то медленно, но настойчиво скручивал мои внутренности. Она была в руках, в спине, в каждой, черт возьми, части тела. Я открыл глаза, но вместо привычного облезлого потолка своей комнаты увидел гладкие белые плиты с легким мерцанием магических ламп. Это была Цитадель целителей. Опять. — Ну здравствуй, герой, — раздался чей-то голос с правой стороны. Я повернул голову и встретился взглядом с Олесей. Ее лицо было таким же, как всегда — сосредоточенным, но с легкой улыбкой. В руках она держала миску с каким-то отваром и смоченную салфетку. — Сколько я валялся? — хрипло спросил я, чувствуя, как пересохло в горле. — Всю вторую половину дня. И ночь. Очнулся вовремя — завтрак через час, — мягко пошутила она, наклоняясь ближе, чтобы поправить повязку на моей руке. — Не шевелись лучше. А то твои руки как будто прошли через мясорубку. — добавила она, слегка нахмурившись. Я поднял ладони, или то, что от них осталось, и увидел бинты. Они были туго наложены, пахли лечебными травами и чуть медом. Под ними кожа пульсировала, будто у нее появилось свое сердце. Это было странно, но боль из-за снадобья, нанесенного до этого Олесей, постепенно отходила, становилось легче. — Кто меня сюда притащил? — поинтересовался я, решив все-таки пошевелиться. Я легонько покачивался, чтобы лишний раз не тревожить руки, и осторожно приподнялся, садясь. Олеся улыбнулась, слегка дернув плечом: — Один упрямый кадет. Невысокий, коренастый. Кажется, его звали Сережа? Принес тебя на руках, как мешок картошки. Фыркал, ругался, но не выпускал, тащил до самой койки. Ты видимо для него был тяжелый, из-за роста. Я вскинул бровь, но она уже продолжила: — А потом пришел Максим. Твой симпатичный друг. Принес воду, положил яблоко — и даже не к тебе повернулся сразу, а на меня посмотрел. Улыбнулся так... как будто это я тут лежу с перебинтованными руками. — Правда? — я приподнял бровь. — Заигрывать начал. А ты что? Улыбнулась в ответ? — Может быть, — она отвела взгляд, но уголки губ предательски дернулись. — Он был очень... мил. — Ну, тогда пусть заглядывает почаще. Раз уж фрукты приносит и настроение поднимает — нам обоим будет польза. Олеся вспыхнула, ее щеки стали ярко-красными. Она отвела взгляд и начала возиться с бинтом, лишь бы не смотреть в мои глаза. — Не неси ерунду, Шастун, — буркнула она. — Это ты просто не привыкла к настойчивому вниманию, — протянул я, усмехаясь. — А он — настойчивый. И симпатичный. Вдруг это судьба? — Если ты не заткнешься, я увеличу дозу болеутоляющего, — сказала она, но в ее голосе была тень улыбки. — Так сильно, что ты снова проспишь два дня. — Только не это, — произнес я, изображая наигранное удивление. — Я еще не испытал на себе ужасы жестоких побоев от всех сокурсников! Она издала легкий смешок, а затем внимательно посмотрела на мои руки и кивнула, словно удостоверяясь в чем-то. — Живой. Упертый. Сильный. Не каждый добрался до конца Гантлета, — сказала она, ее голос звучал чуть серьезнее. — Это даже не про физическую подготовку — это у тебя внутри. Дар. Ты держишься, когда другие падают. Я сжал зубы, потому что от ее слов у меня защемило внутри. Я не знал, что она имела в виду, но ее слова почему-то были важны для меня. Я не привык к похвале, особенно от таких светлых людей, как она. — Можешь идти, если чувствуешь себя лучше, — сказала она. — Снять тебя с учебы за перебинтованные руки никто не позволит, как бы мне не хотелось. И в этот момент дверь палаты распахнулась, как будто кто-то ждал именно этого момента. В комнату влетел Дима. Он был в форме, но его волосы были слегка растрепаны, насколько позволяла их длинна, а лицо выражало смесь облегчения и тревоги. — Шастун! — крикнул он, подбегая к моей койке. Он остановился, тяжело дыша, и без лишних слов обнял меня за плечи. — Блять, ты жив, — сказал он, его голос дрожал. Я почувствовал, как его рука слегка дрожит, и это почему-то тронуло меня. — Не велика была бы потеря, если что, — попытался я отшутиться, но он щелкнул меня по лбу. — Даже не начинай, — рыкнул он. — Еще раз скажешь такую чушь — вытащу на плац и заставлю заново проходить Гантлет, — он посмотрел на меня с такой яростью, что я почувствовал, как внутри у меня все похолодело. — Что за абьюзивные отношения, командир? — усмехнулся я, пытаясь разрядить обстановку. — Да я волновался, идиот, — пробормотал он, наконец, отстраняясь. Его лицо стало более спокойным, но в глазах все еще читалась тревога. — Я в порядке, — сказал я чуть тише. — Спасибо, что пришел. Дима выпрямился и бросил быстрый взгляд на Олесю, которая все еще стояла рядом. — Он не мешал? — спросил он, нахмурившись. — Только слегка смущал, считается? — ответила она, усмехаясь. Ее голос звучал легко, но я заметил, как она слегка поджала губы. — Пошли, — сказал Дима, подхватив меня под локоть. — Там Макс тебя ждет. Уже полчаса места себе не находит. Мы вышли из палаты, и я почувствовал, как утреннее солнце ударило мне в лицо. Воздух был свежим и влажным, и я вдохнул его полной грудью. Академия еще только просыпалась, и вокруг царила тишина. Я огляделся и увидел, как по коридорам ходят кадеты, как повара готовит завтрак на кухне, как кто-то выносит мусор. Все это казалось таким обыденным и простым, как будто и не было той адской жизни всадника, на бало парапета, не было и полосы испытаний. — Ну, ты и влетел, — сказал Макс, подходя к нам. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Его глаза были красными, а на лице была легкая улыбка. — По частям дороже, — отозвался я, пытаясь улыбнуться. — А так — компактно. Макс протянул мне яблоко, и я принял его, стараясь не показывать, как трудно мне держать его перебинтованными пальцами. — У тебя что, там целый ящик этих яблок, что ли? — спросил я, давя истеричный смех. Макс покраснел, но его улыбка стала еще шире. — Это витаминная поддержка. Для героев, — сказал он. — И для тех, кто не умеет падать. — Ага, героев с пробитыми ладонями, — добавил Дима, садясь рядом. — Кто бы мог подумать, что ты долезешь до верха, Шастун. — Я сам в шоке, — сказал я, чувствуя, как тепло возвращается ко мне. — Но, похоже, я действительно выжил. — Я же тебе говорил — просто дыши и не смотри вниз, — сказал Макс, похлопав меня по плечу. Его голос звучал так уверенно, что я почувствовал, как моя уверенность тоже возвращается. Мы рассмеялись, и этот смех был таким искренним, что я почувствовал, как напряжение внутри меня исчезает. Пусть впереди нас ждали новые испытания, но сейчас было тихо, спокойно и почти по-домашнему. А значит, мы еще поборемся.

***

Ночь после Гантлета была удивительно тихой. Тишина была осязаемой, как густой туман, который, казалось, проникал в каждую щель. Ни криков, ни беготни, ни шуток, ни хлопков по плечу. Только глубокий, размеренный вздох тех, кто еще пытался осмыслить пережитое. Я сидел в одном из глубоких и мягких кресел, которые, казалось, были созданы для того, чтобы обнимать уставшие тела. Кресло, на котором я расположился, стояло в углу комнаты, и его обивка была пропитана запахом пыли и пота. Я разглядывал лицо нашего командира, Диму, который сидел напротив. Его взгляд был устремлен в пустоту, а руки лежали на коленях. Мои ладони, были покрыты свежими бинтами. Сухожилия на руках натянулись, как струны расстроенной гитары, и каждое движение отзывалось тупой болью. Но больше всего меня беспокоило не это. Болело то, что уже никогда не будет прежним — ни в моем теле, ни в моей душе. Из сотни, что начинали Гантлет, нас осталось пятьдесят семь. И это число было не просто цифрой — это была статистика, которая отражала наши шансы на выживание. Каждый из нас понимал, что это только начало. Слева от меня послышался приглушенный голос Макса. Его голос звучал тихо, но в нем было что-то, что заставляло всех в комнате обернуться. — Кто-нибудь видел Артура с третьего крыла? — спросил он. Дима резко мотнул головой, будто очнувшись от своих мыслей. Его взгляд стал более сосредоточенным, но в нем все еще читалась усталость. — Упал на втором подъеме. Неудачно, — сказал он, его голос звучал глухо, как будто он сам не хотел признавать этого. Никто не ответил. В комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом. Только в груди каждого из нас что-то сжалось, как будто кто-то невидимый схватил нас за сердце. — А Лешу? — снова спросил Макс, его голос звучал чуть громче, но все еще тихо. — Платформы. Промах, — сказал кто-то с другого конца комнаты. Голос был чужим, глухим, как будто человек говорил через силу. «Сорвался…» — пронеслось в голове. Эта мысль вызвала острую боль в груди, словно кто-то ударил под ребра. «Неужели каждый, чье имя я здесь запомнил, будет отзываться такой тяжелой болью в сердце?» Все внутренности сжимались от тревоги и сочувствия, а в горле стоял ком, мешающий дышать. Каждый из присутствующих в комнате чувствовал, как их охватывает волна грусти и печали. Мы понимали, что эти новости — не просто слова, а реальность, которая приносит боль и страдания. В этот момент озарило колкое осознали, насколько хрупкой может быть человеческая жизнь и как важно ценить каждый ее момент здесь, в Академии. Я опустил ноги с кресла и сел удобнее, стараясь не обращать внимания на холод пола. Хотя он напоминал мне о том, что я все еще жив. Что я выжил. Несмотря на все трудности, несмотря на боль и усталость. — Нас было сто, — пробормотал кто-то тихо, его голос дрожал. — Было, — подтвердил Дима, прислонившись спиной к стене. Его взгляд был устремлен на потолок, будто он искал там ответы на все вопросы. — Теперь остались только пятдесят семь. И дальше — молотьба. Макс фыркнул, но в его голосе не было привычной насмешки. — Как будто Гантлет — это не молотьба. Тоже самое, только без драконов. Природа против тела, скала против воли. Я повернулся к Максу. Свет магифера, который висел на стене, освещал его лицо, делая тени под глазами еще глубже. — Ты вообще веришь, что какой-то дракон реально выберет нас? — спросил я тихо, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Я имею в виду… Я? После всего? Макс ухмыльнулся, но его улыбка была слабой, почти болезненной. — Тебя — точно. Ты же у нас теперь герой скалолазов. Почти умер, но выполз. — он явно верил в меня больше, чем я сам. — А если никто не придет? — вдруг серьезно заговорила София, ее голос дрожал от напряжения. — Если ни один дракон не захочет связываться? — Тогда — домой, — сказал кто-то мрачно. — Или в землю. Если повезет, отпустят в пехоту. Или в наблюдатели. Или в могильщики. А если нет — останешься без пары. Ничтожным всадником без крыла. Мы все замолчали, словно кто-то невидимый накрыл нас тяжелым покрывалом. Каждый из нас чувствовал, как страх и тревога заполняют наши сердца. У некоторых внутри уже начала зреть надежда — жгучая, опасная, как огонь. А кто-то пытался задавить ее, как ядовитого паука. Потому что разочарование — больнее, чем пустота. — А вы… какого бы дракона хотели? — неожиданно спросил Макс, его голос стал чуть громче. — Вот так, чисто теоретически. Я усмехнулся, стараясь скрыть напряжение. — Черного, — сказал я тихо, но твердо. — Говорят, они самые редкие. И сильные... В комнате мгновенно наступила тишина. Все взгляды обратились ко мне, как будто я сказал нечто слишком смелое. Дима, который до этого сидел с закрытыми глазами, резко открыл их и посмотрел на меня. Его взгляд был предупреждающим. — У меня уже есть Тельвар, — сказал он, не отводя взгляда. — Зеленый, мечехвоста. Характер — как у старого боевого волка. Не раз меня спасал. Особенно во время летной боевой подготовки. — А я бы связался с красным, — сказал Макс, его голос звучал с интересом. — Просто… они красивые. Такие яркие, огненные. И, говорят, умеют разносить все на своем пути. Мне это по душе. Дима усмехнулся, но в его улыбке не было тепла. — Красный сожрал бы тебя, даже не дождавшись твоего приветствия, — сказал он, но его голос звучал скорее устало, чем зло. Макс фыркнул, но на этот раз в его голосе была обида. Смех вырвался из меня неожиданно, тихий, но живой. За ним последовали короткие смешки других. Смех был уставшим, хриплым, нервным, но он был. В этой комнате, где воздух был тяжелым от потерь и напряжения, где каждый чувствовал тень над плечом, мы, выжившие, позволили себе забыть хотя бы на минуту. Потому что скоро начиналась молотьба. А сейчас мы были живы. И это было главное.

***

Я сел на край тренировочной площадки, оперевшись ладонями о холодный камень. Ночь обступила меня, как плотный плащ, и ее безмятежность казалась обманчивой. Ветер, холодный и пронизывающий, поднимал пыль с земли и бросал ее мне в лицо, словно насмехаясь над моими попытками найти уединение. Я чувствовал, как его ледяные пальцы проникают под одежду, заставляя дрожать от холода. Вверху, в самом сердце квадранта всадников, мерцали огни, как далекие звезды, которые не могли согреть. Я знал: за этими окнами сейчас смех, усталость, боль и тревога, переплетенные в причудливый узор, который я уже не раз видел на лицах своих товарищей. Это был изнуряющий цикл, от которого невозможно было отдохнуть. Выдохнув, я попытался нарушить тишину ночи, но звук моего дыхания растворился в холодном воздухе. — Он выжил, — прошептал я, словно боялся, что кто-то услышит. В ответ в моей голове раздался голос Саэнтара — холодного, как сама ночь, но все же наполненного жизнью. — Ты этого и хотел, — его голос был спокойным, но в нем слышалась легкая насмешка. Я горько усмехнулся. В груди что-то сжалось в тугой узел, который невозможно развязать. — Хотел? — выдохнул я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Черт, я сам не знаю. Пальцы, почти неосознанно, коснулись шершавой поверхности камня. Холод пробирался через кожу, вызывая странное ощущение, словно это прикосновение было единственным, что могло удержать меня на грани реальности. В этот момент я вдруг осознал, как легко ненавидеть. Без сомнений, без сожалений. Это было просто: найти того, кто станет воплощением всех твоих страхов, всей боли, и отдать ему всю свою злость, всю свою ненависть. Но признавать, что тебе не все равно — это было гораздо сложнее. Особенно когда этот кто-то — Шастун. Я поймал себя на мысли, что напряжение внутри меня растет, как волна, готовая обрушиться. Злость, страх, беспокойство — все это смешивалось в странный коктейль, который я не мог контролировать. Воспоминания о том, как после Гантлета я видел его израненные руки, обожженные и кровоточащие, всплывали с такой силой, что хотелось закрыть глаза и убежать. Но я не мог. Это было как навязчивый кошмар, который преследовал меня. «Я переживаю за него», — пронеслось у меня в голове. Эти слова ударили меня, как холодный ветер. Я не понимал, откуда снова взялось это чувство. Оно было чужим, но в то же время таким близким. Я не мог избавиться от него, как не мог избавиться от воспоминаний. Тогда на вершине я попросил Сережу отнести Шастуна к целителям. Потому что больше не мог оставаться в стороне. Это было моей слабостью, и я ненавидел ее. Но в то же время я не мог ничего с этим поделать. Сидя тут, под холодным звездным небом, я впервые задумался о том, что меня пугает больше всего. Что я боюсь признать. Что Шастун стал для меня больше, чем просто ненавистным воспоминанием. Он стал частью меня, которую я не мог игнорировать. И это было самое страшное.

***

Столовая Академии гудела, как огромный улей. Голоса студентов сливались в единый гул, наполняя помещение энергией и напряжением. Кто-то громко рассказывал о своих приключениях на тренировке, кто-то смеялся, вспоминая забавные моменты, а кто-то спорил с друзьями о методах инструкторов. Стены столовой были украшены картинами с изображениями магических сражений, а на столах стояли большие миски с кашей, тушеным мясом и пряными травами, распространяющими по залу аппетитный аромат. Я сидел за длинным столом, который был забит до отказа. Навалившись на локти, пытался удержать равновесие и вцепился ложкой в миску с кашей. Еда была обычной, но вкуса я почти не чувствовал. Мои мысли были далеко, в другом месте. — Я клянусь, — громко говорил Макс, размахивая вилкой, — она специально ставит нам эти воздушные формулы в девять утра. В это время я вообще не способен думать! — Может быть, она надеется, что однажды ты появишься на занятии не как зомби, — усмехнулась София, сидевшая рядом со мной. Ее голос звучал мягко, но в нем чувствовалась легкая насмешка. Я рассмеялся, но смех мой был каким-то вялым, словно пытаясь поддержать разговор, но мысли мои были где-то далеко. Я ел медленно, рассеянно глядя в миску с кашей. В моей голове всплывали воспоминания о последних днях. Профессор Утяшева с ее холодной вежливостью и строгим взглядом снова и снова загоняла нас по тактическим схемам. Ее методы были жестокими, но эффективными. Она проверяла не только знания, но и выносливость кадетов, заставляя их работать на пределе умственных возможностей. Я слушал разговоры друзей, погружаясь в их обсуждения и вопросы. Это помогало отвлечься от своих мыслей и почувствовать себя частью их компании. Я отвечал на вопросы, стараясь быть внимательным и искренним, чтобы поддержать разговор. Иногда я вспоминал моменты из прошлого, которые вызывали у меня улыбку или легкую грусть. Эти воспоминания были как маленькие вспышки света в темной комнате. Но, несмотря на все это, мои мысли постоянно возвращались к снам о черном драконе. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его: величественного, с блестящей чешуей, с огромными крыльями, расправленными в ночном небе. Дракон парил надо мной, его глаза светились загадочным светом, и я чувствовал, что он хочет что-то сказать, но я не мог понять, что именно. Эти сны были странными и пугающими, но в то же время завораживающими. Я пытался понять их значение, но каждый раз, когда я просыпался, я чувствовал, что это остается тайной. Может быть, это просто отражение моих страхов и желаний, а может быть, это что-то большее. Я не знал ответа, но эти сны стали уже частью меня. — Эй, Антон, — услышал я голос Софии, которая, видимо, заметила, что я отвлекся. — Ты в порядке? Я вздрогнул и посмотрел на нее. — Да, все нормально, — ответил я, стараясь скрыть свое беспокойство. — Просто задумался. София нахмурилась, пытаясь понять, что происходит. Она знала, что я порой погружаюсь в свои мысли, но сейчас ее беспокоило что-то еще. Ее взгляд метнулся ко мне, но я был слишком занят своими переживаниями, чтобы заметить это. Мой взгляд, как будто под действием невидимой силы, сам по себе устремился в дальний угол зала. Там, за длинным столом, сидел Арсений. Он всегда занимал одно и то же место, чуть боком к остальным, словно отгораживаясь от окружающего мира. Его присутствие было привычным, но сегодня все казалось иначе. Арсений сидел один, если не считать пары человек с его крыла, которые, казалось, не замечали его отстраненности. И вдруг… К нему подбежала девушка, хрупкая, невысокая, с темными волосами, развевающимися в разные стороны. Ее глаза горели решимостью, а движения были быстрыми и непринужденными. Она направлялась прямо к Попову, словно знала, что он ждет ее здесь. В порыве радостных чувств она крепко обняла его, как будто хотела слиться с ним, не обращая внимания на окружающих. Ее объятия были настолько теплыми и искренними, что казалось, она делала это уже много раз, словно имела на это полное право. Я замер, словно время остановилось. Все вокруг исчезло, оставив только этот момент. Я больше не слышал, о чем говорит Макс. Моя рука, держащая ложку, дрогнула, и я едва не уронил столовый прибор, но я вовремя спохватился, пытаясь скрыть свою реакцию. Мое внимание было полностью сосредоточено на темноволосой девушке, которая сейчас сидела на коленях у Арсения. Ее руки обвивали его шею так обыденно, словно они были старыми влюбленными. Лицо девушки было так близко, что я мог разглядеть каждую эмоцию, отражающуюся на нем, даже с моего места. Ее глаза светились счастьем, а на губах играла легкая улыбка. Казалось, она была в полной гармонии с Арсением, как будто они всегда были вместе. Внутри меня что-то сжалось, как будто невидимая рука схватила мои внутренности и скрутила их в тугой узел, вызывая резкую боль. Желваки на лице напряглись, я пытался удержать рвущиеся наружу эмоции, которые зарождались внутри меня. Это было странное, новое для меня чувство, которое я не мог понять. Заставляя себя отвернуться, я попытался вернуть контроль над своими эмоциями. Положив ложку на стол, я вдруг задел ее локтем и она упала с громким стуком об пол, но я благополучно это проигнорировал, все еще концентрируясь на внутренних чувствах. Каша, которую я только что ел, тут же потеряла свой вкус, став похожей на сухой песок. Я моргнул, стараясь сфокусировать взгляд и сосредоточиться на разговоре за столом. Однако звуки вокруг стали приглушенными. Макс продолжал что-то говорить, София шутила, но их слова доходили до меня с трудом. Все мое внимание было сосредоточено на Арсении и темноволосой девушке, сидящих в углу. Их лица были обращены друг к другу, но тут, неожиданно наши глаза встретились. Арсений неожиданно посмотрел на меня тем же медленным, колким и пронзительным взглядом, которым смотрел всегда. Его взгляд, казалось, проникал в самую глубину моей души, вызывая во мне необъяснимые чувства. И тут он медленно, почти лениво, наслаждаясь моментом, развернулся к девушке, и его рука мягко легла ей на затылок, притягивая к себе. Их губы соприкоснулись, и он поцеловал ее, все еще целенаправленно смотря только в мои глаза, девушка, казалось, даже не замечала этого. Я не отводил взгляд от него, а он, точно специально, углублял чувственный и страстный поцелуй, который казался мне бесконечным, словно время остановилось. Внутри меня что-то щелкнуло. Злость, растерянность, укол — все это смешалось в один бурлящий поток эмоций, который затопил меня с головой. Я резко отодвинул стул, и тот с громким скрежетом упал на пол, привлекая внимание нескольких человек за соседними столами. Но я уже не замечал ничего вокруг. Встав, я толкнул плечом Макса, который пытался что-то спросить у меня, но я его уже не слушал. Его слова растворились в гуле моих мыслей, наполненных сложными эмоциями. Уже возле выхода из столовой я против своей воли обернулся, снова направив свой взгляд в сторону того злополучного угла, где сидел Попов. И, конечно же, он тоже смотрел на меня. Его почти дьявольская ухмылка пронзила меня, как острый нож, задевая все мои внутренние органы. Он явно насмехался и ждал именно такой реакции. Стерв тыльной стороной руки остатки страстного слияния с темноволосой девушкой, он приобнял ее другой рукой, не отрывая взгляда от меня. Я решил больше не наблюдать эту мерзкую картину и резким движением толкнул дверь столовой, выбежав из нее. Каждый шаг давался с большим трудом, я пробирался через густой и вязкий туман своих мыслей. Мое лицо горело, грудь тяжело вздымалась, словно я только что пробежал марафон вокруг всей Академии. Но это было не физическое, а эмоциональное истощение. Все, что я чувствовал, было слишком неправильным, слишком новым. Я не мог понять, почему это так меня задело, почему я испытываю такую колючую боль. Ноги несли меня вперед сами. По коридорам, по лестнице, вверх, к своему крылу. И все, что звучало в голове, было... невыносимо странным. «Почему мне не все равно?», «Да кто она вообще такая?», «Черт возьми, он что, специально?!» Я знал, что не имею права. Не имею права чувствовать это, думать про это. Но все жгло изнутри. Его рука на ее затылке. Этот взгляд — в меня, пока он целовал ее. Это было не просто «я ее поцеловал». Это было: я знаю, ты смотришь и я хочу, чтобы ты это видел. Все будто сделалось тесным. Воздух — вязкий, он словно затруднял дыхание, мешая сделать глубокий вдох. Свет — слишком яркий, он резал глаза, вызывая раздражение. Люди, по дороге в комнату, — раздражающие, их присутствие давило, казалось, что все вокруг знают то, чего я не могу вынести. Я свернул в коридор, где было тихо, где никого не было, и сжал зубы так, что скулы заныли. Внутри бушевала буря эмоций. Хотелось кричать, но я сдерживался, чтобы не привлекать внимания. «Придурок. Сам же хотел, чтобы он исчез из головы. Сам же избегал его после той ночной встречи. Сам. Так какого хрена ты теперь злился?» — мысли кружились в голове, словно вихрь. Я не мог понять, что со мной происходит. Толкнул дверь плечом. Она поддалась, скрипнула, и я оказался в комнате. Холодный камень стены приятно обжег кожу — хоть что-то реальное в этом мире хаоса. Я стоял несколько секунд, пытаясь собраться с мыслями, а потом просто сполз вниз, прислоняясь спиной к двери. Ладони дрожали, тело била мелкая дрожь. Злость стучала в висках, словно пульс, который не хотел успокаиваться. Я закрыл лицо руками, как будто мог так спрятаться от самого себя, от этих мыслей, от этой ярости. «Ты видел, как она обняла его? Как будто имела на это право. Как будто он… позволил ей иметь это право» — эта картина стояла перед глазами, все еще живым воспоминанием. Я видел, как она обняла его, и это вызвало во мне бурю эмоций. Я был в ярости. Но на кого? На него? На себя за то, что не могу контролировать свои эмоции? На эту девчонку, которая так нагло прилипла к нему, будто он принадлежал ей целиком и полностью? Я не мог понять, почему это так сильно задевает меня. Почему я так реагирую на то, что увидел? Может быть, я просто завидую? Завидую тому, что у него есть кто-то, кто может так просто обнять его, а у меня нет никого, кто мог бы поддержать? В груди все скручивалось в тугой узел, в висках пульсировало, в ушах стоял гул, как перед ударом. Я даже не сразу понял, что это было — это чувство, это колкое, мерзкое, хрустящее между ребрами. «Шастун... Ты что, ревнуешь? Серьезно?» — это осознание слово ударило по нервам. Ревность. Теперь я ее узнал. Не с первого раза, да, но я же не идиот. Я просто... не хотел признать. И все-таки — вот она, эта мерзкая, липкая, голая правда. Я ненавидел Арсения всей душой. Искренне, каждой клеточкой своего тела. Его холодность, его снисходительность, эта ухмылка, которой он, казалось, врезал мне по щеке. Как я мог не ненавидеть его, когда он делал вид, что я для него пустое место, что он сам ненавидел меня? И при этом... меня тянуло к нему. Будто я застрял в этом притяжении после нашей встречи. В его голосе. В его взгляде. В этом проклятом теле, которое было словно выточено из мрамора. Он был мне отвратителен. Он был мне интересен. И я понятия не имел, как с этим справиться. — Дерьмо, — выдохнул я. Я устал. Я был зол. Я чувствовал себя идиотом. Сам решил — отстраниться, не думать, выдохнуть, но вот он, вот она. И моя грудь разрывалась изнутри. Я сжал кулаки. Он видел, что я смотрю. И ему это нравилось. Он провоцировал меня. Нарочно. Потому что мог и потому что знал, что это сработает. Сдохни, Арсений Попов. Но, черт побери, пожалуйста, останься.

***

Я шагал по знакомому коридору, чувствуя, как в груди разливается приятное, греющее мое это чувство, от недавней встречи с Антоном. Тот момент, когда я нарочно, с легкой насмешкой, целовал Алену прямо на его глазах, все еще горел в памяти. Реакция Антона — смесь раздражения и чего-то неуловимого, почти болезненного — доставляла мне странное, пьянящее удовольствие. Но почему? Я не мог понять. Неужели Антон ревновал? Мысль казалась абсурдной, и я тряхнул головой, отгоняя ее, как назойливую муху. «Нет, это бред», — подумал я. Я толкнул дверь в комнату Алены с привычной уверенностью, будто это мой собственный дом. Внутри было тепло, воздух пропитан знакомым ароматом ее духов — сладковатым, с ноткой ванили, от которого у меня каждый раз неприятно кружилась голова. Из душевой доносился шум воды, ритмичный и манящий, точно звал меня. Я не стал медлить. Стянул футболку через голову, бросил ее на пол, следом за ней полетели джинсы, ремень звонко ударился о деревянный пол. Сердце уже стучало быстрее, предвкушая то, что будет дальше. Я знал, что Алена не будет против — мы уже не раз играли в эту игру, и каждый раз она была готова к моим неожиданным появлениям. Дверь в душевую была приоткрыта, пар клубился, оседая на зеркале и каменных стенках кабины. Я шагнул внутрь, полностью обнаженный, чувствуя, как теплый влажный воздух обволакивает кожу. Алена стояла под струями воды, спиной ко мне, ее темные волосы намокли и прилипли к плечам, струйки стекали по изгибам ее тела. Я замер на секунду, любуясь ею — дерзкая, нагловатая, что раздражало, но, будем честны, чертовски притягательная. Мои пальцы скользнули по ее талии, мягко, но уверенно, и я почувствовал, как она слегка вздрогнула от неожиданности, но тут же расслабилась, узнав мой прикосновение. Я наклонился ближе, вдыхая запах ее шампуня, и вдруг на долю секунды что-то сбилось. Вместо темной копны волос перед глазами мелькнули светлые, рассыпчатые короткие кудри. Я тряхнул головой, отгоняя странное видение, и прижался ближе, позволяя воде стекать по нашим телам. Мои руки скользили по ее бедрам, поднимаясь выше, а она уже отвечала, поддаваясь моим движениям навстречу, ее дыхание становилось тяжелее. Я наклонился, чтобы поцеловать ее шею, но, когда она повернулась ко мне, я замер. Вместо Алены, ее дерзкой улыбки и темных глаз, я увидел его. Антона. Его лицо, с легким румянцем от пара, с полуприкрытыми от наслаждения глазами, смотрело на меня с чертовой насмешливой улыбкой, от которой у меня все внутри перевернулось. Я отшатнулся, сердце заколотилось, как будто меня ударили. Это была Алена, черт возьми, я знал это. Я заставил себя сфокусироваться, притянул ее к себе, жадно впиваясь в ее губы, глубоко, почти отчаянно, пытаясь вытеснить этот образ из головы. Но он не уходил. Светлые волосы Антона, — мокрые и прилипшие ко лбу, его глаза, чуть прикрытые, с этими длинными, мать его, ресницами, его щеки, тронутые жаром, — преследовали меня. Мое тело охотно на это реагировало, и я злился на себя за это, но, черт, это только разжигало меня сильнее. Я не мог остановиться. Схватив Алену за плечи, я развернул ее к стене, прижав к холодной темной кладке камня. Мои пальцы сжали ее шею — так сильно, что она резко выгнулась, издавая приглушенный хриплый стон. Я вошел в нее, медленно, чувствуя, как ее тело поддается мне, как она отвечает на каждое мое движение. Но в моей голове был только он. Я представлял, как его кожа краснеет под моими пальцами, как его шея покрывается следами от моих укусов. Я прикусил кожу на ее плече, оставляя красноватый след, но в моем воображении это была его шея, его кожа, и от этой мысли я терял контроль. Мои движения становились резче, быстрее, грубее. Стоны Алены заполняли пространство, смешиваясь с шумом воды, но я слышал только его голос, представлял, как он мог бы звучать, как его дыхание сбивалось бы подо мной. Я ускорился, вжимая ее сильнее в плитку, мои руки скользили по ее телу, но я чувствовал непривычное иррациональное тепло. Его тепло. Его чертовы глаза, его губы, его тело, податливое и горячее. Я чувствовал, как напряжение внутри нарастает, как оно сносит все барьеры, и в этот момент я не выдержал. — Антон, — прошептал я, не осознавая, что сказал это вслух, когда волна наслаждения накрыла меня. Алена, слишком поглощенная моментом, не расслышала, ее собственный стон заглушил мои слова. Мы достигли пика почти одновременно, наше дыхание смешалось с паром, а вода продолжала литься, смывая все следы. Но как только все закончилось, реальность ударила меня с новой силой. Я отстранился, сердце колотилось, а в голове царил хаос. Что это было? Почему я не мог выкинуть Антона из своих мыслей? Я отступил назад, чуть не споткнувшись, мой взгляд метался по душевой, словно эти стены могли дать ответы на мои вопросы. Алена повернулась ко мне, ее лицо было расслабленным, но с легким удивлением. — Ты чего? — спросила она, ее голос был мягким, но с привычной ноткой дерзости. — Останешься? Я не ответил. Молча вышел из душевой, ноги дрожали, пока я собирал одежду с пола, попутно надевая их. Футболка, куртка, черные штаны, ремень — я натягивал их на себя, не глядя на нее. Мой разум был в смятении, образ Антона все еще четко стоял перед глазами, и это сводило меня с ума. Я не мог здесь оставаться. Не сейчас. — Арсений? — голос Алены догнал меня, но я уже был у двери. Не обернувшись, я выбежал из комнаты, оставляя за собой только звук захлопнувшейся двери и шум воды, который все еще эхом звучал в моих ушах.

***

Я спал. И сон был не таким, как обычно. Не было ни чернух крыльев, ни ярких золотых глаз, ни жара, от которого кожа покрывалась мурашками. На этот раз все было иначе — тихо, мягко, почти нереально. Я оказался на поле. Бесконечном, зеленом, как весна в самом своем расцвете. Высокая трава колыхалась под легким ветром, касаясь моих босых щиколоток, словно теплая вода. Я чувствовал каждую травинку, каждую складку земли под ногами — влажной, мягкой, живой. Где-то вдалеке пели птицы, их голоса вплетались в шелест ветра, не тревожа, а убаюкивая. Солнце стояло высоко, его золотые лучи били в лицо, но не ослепляли — они грели, обволакивали, будто обнимая. Я стоял и внутри было так легко, так чисто, словно я снова стал ребенком. Не было ни Академии, ни боли, ни ран, которые обычно саднили. Только ощущение дома — того самого, которого я, кажется, никогда и не знал. И вдруг — голос. Тихий, мальчишеский, теплый, как солнечный свет. Он звучал так близко, будто кто-то стоял рядом, слева, почти касаясь меня плечом. Я не видел его, но чувствовал — он здесь. Его слова лились медленно, спокойно, с какой-то глубокой уверенностью, словно он говорил это уже тысячу раз: — Я не оставлю тебя. Никогда. Я всегда буду с тобой. Я замер. Сердце стукнуло раз, другой, но не от страха — от чего-то другого, чего я не мог назвать. Я повернулся, медленно, боясь спугнуть момент. И тогда я почувствовал, как маленькая рука скользнула в мою. Его ладонь была прохладной, но такой родной, будто всегда принадлежала мне. Я посмотрел вниз — две детские ладони, переплетенные, моя и его. Он сжал мою руку чуть сильнее, и я почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, как сердце на миг остановилось. Не от страха. От тепла. От того, что я был не один. Я поднял взгляд, чтобы увидеть его лицо. Но оно… оно было размытым. Я видел только темные детские кудри, слегка растрепанные ветром. Он смотрел на меня, и я знал — он улыбается. Я не видел этой улыбки, но чувствовал ее, как чувствуют что-то, что живет внутри тебя всю жизнь. Она была знакомой, родной, будто я знал ее всегда. Я не говорил. Не хотел нарушать тишину, не хотел, чтобы этот момент исчез. Он снова прошептал, мягко, почти умоляюще: — Не отпускай. И в этот миг все изменилось. Как будто кто-то выключил свет. Солнце начало гаснуть, его тепло растворялось, трава под ногами темнела, становилась холодной, колючей. Небо потускнело, птицы замолчали, и ветер стих, оставив только пустоту. А рука в моей руке… она начала таять. Я вцепился в нее, сжал изо всех сил, но пальцы ускользали, становились невесомыми, словно дым. Я пытался удержать их, но они исчезали — сначала очертания, потом тепло, потом все. Я хотел закричать, позвать его, но голос пропал, застрял где-то в горле, и я остался один, в пустоте, где только что был дом. Я проснулся. Резко, рывком, хватая одеяло и приподнимаясь на локтях. В комнате было тихо, только слабый свет утреннего солнца пробивался сквозь шторы. Грудь сжимало, горло першило, будто я кричал во сне. Я провел ладонью по лицу и замер — щеки были влажными. Слезы. Настоящие. Я вытер их, глядя на свои дрожащие пальцы, и попытался понять, что, черт возьми, это было. Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за обрывки сна, вернуть это поле, этот голос, эту руку. Но все ускользало, как песок сквозь пальцы. Осталось только чувство потери — острое, почти физическое, как будто у меня вырвали что-то из груди. Что-то, без чего теперь было трудно дышать. Я подтянул колени к груди, уткнулся в них лбом. Ощущение его ладони все еще жило в моей, тепло его пальцев, его голос — все это было слишком реальным. И слишком больно. — Антон, придурок, — прошептал я, чувствуя, как губы дрожат. — Это же просто сон. Просто чертов сон. Но почему тогда внутри все разрывалось? Почему от этого тепла, которое я чувствовал во сне, осталась только боль, которая сдавливала ребра? Я сжал кулаки, игнорируя боль в еще незаживших ладонях, пытаясь прогнать это чувство, но оно не уходило. Оно сидело внутри, как заноза, и я знал, что не смогу его вытряхнуть. Не сегодня. Может, никогда.