Мурена

Они красивы, если держать в должных условиях. Если не приближаться лишний раз, не трогать руками. Кормить вовремя, кстати, да; это тоже важно, особенно при активном использовании. Они красивы, когда кожу распирает теплой кровью, когда тело становится упругим и гибким; такая дрянь в клетке — как мурена в аквариуме, насаженная на шест. Извивается, бьется — и замирает. Смотрит своими пустыми животными глазами прямо в душу, изучает, думает что-то своей пустой башкой. Думает о том, как не любит, конечно; прикидывает, какой у обидчика может быть на вкус трахея. Нелюбовь справедлива; никто не будет любить того, кто в сутках не оставляет его телу ни часа, чтобы свободно подышать. Того, кто позаботился, что клетка нарочно не может быть достаточной высоты, чтобы встать, или достаточной длины, чтобы лечь. Неприятно, неудобно. Ни встать, ни лечь, ни ноги вытянуть. Можно было бы сесть, но хозяину это не нравится. Не для того он вкладывался, чтобы эта штука садилась на задницу, когда вдруг не до нее. Нет, пленник не должен расслабляться. Пленник… Как будто его в бою копьем с коня сняли. Раб?.. Раб ближе к делу, но как будто предполагает какую-то практическую пользу. Хотя бы регулярное обслуживание хозяйского члена — но хозяин регулярных контактов с ним избегает. Человек знает, что случается с теми, кто слишком усердствует в эксплуатации этих дорогих элементов декора. Декор. Хорошее слово. Не вполне понятно только, что он декорирует этим задвинутым в угол, зажатым железом телом. Мурена. С первым хозяин пробовал предотвратить сидение в клетке, придавливая за икры стальной перекладиной с зубцами. При попытке опустить задницу она жалила бедра и икры, как большая ленивая оса. Когда это не помогло, перекладину передвинули под колени, чтобы зажимать с внутренней стороны сгиба. Там нежнее кожа и выше давление при посадке, зубцы должны были бы легко прожевывать кожу, прячущую доступный, как последняя блядь, нервный узел. Не до мяса, конечно. Зачем рвать дорогое мясо? И эта забота не шла на пользу задумке, потому что не мешала первому опыту садиться на задницу. Может, потому что он так сильно уставал и хотел сменить позу, а может и просто назло. Хозяин скорее верил во второе, но никогда не поднимал эту тему. То был первый, неуклюжий опыт. За ним последовали клетки разной формы, пусковые механизмы… И чудеса поз, которые они способны принимать, кажется, просто из вредности. Вот с этим, новым, кажется, получилось с первого раза. Во-первых, перекладину подложили под поясницей, оставив ноги в покое и загоняя спину к стальным прутьям ровно настолько, чтобы не оставить тазу лишнего пространства, чтобы не получалось выйти бедрами на угол и сползти вниз. Задумка конструкции в том, чтобы так или иначе удержать на коленях. Послушно, смиренно, долго. Все то время, что он не нужен, все то время, что им не занимаются. Задвинутый с глаз долой в нишу, лицом к стене. Он не должен видеть, что происходит за его спиной, он не должен знать, что держит в руках хозяин, когда подходит, не должен видеть выражения лица. Поэтому страшно хотелось закрепить его голову, не уродуя вид фигуры сзади. Наверное, решение могло быть изящнее. Но самым эффективным оказалось аккуратно насадить носом на два тонких и не слишком длинных стержня мягкой формы. Прочные у основания, восходящие к переносице тонкими усиками исполинского таракана, смягчающимися к концам. Как две лапки юркого насекомого, они проникали за носовую перегородку, не рискуя сломать, следовали за каналом, не раня хрящ, и останавливались на покой предположительно где-то в на полпути к лобной пазухе, в уютной норе переносицы. К тому моменту как гибкий кончик находил свое место, носовой хрящ уже пронзали два твердых крепления. Как куртка, насаженная на вешалку. Неприятно. Можно только представлять, как неприятно стальные лапки скребут изнутри свою теплую нору из плоти в ответ на каждое тревожащее их движение, вибрации, перераспределение тяжести. Хозяину это нравилось. В конце концов, дополнительные две дырки для проникновения. Дополнительный урок смирения и выдержки, дополнительный повод приучиться, что это тело используют, что в его проникают с неожиданных сторон с неожиданными предметами. Даже когда хозяин не занят им, когда он даже не думает о том, чем там занят раб, он учится тому, что в его тело безнаказанно проникают. И рваться с этих стержней, жертвуя носом, ради простого любопытства он не станет. Поэтому будет терпеть, пуганный, и когда подходят со спины, когда молча трогают вдоль позвоночника невидимым предметом. Иногда мягким, иногда твердым, иногда колючим, иногда холодным… Стоять, как стоял, на коленях, не дергаясь, слушая ощущения, вытягивая из воздуха звуки, как нитки. Насаживать на такое через одну лишь грубую силу, конечно, невозможно. Нос нежен. Никто не даст вбивать себе в лицо какой-то штырь, если не считает мучительную смерть главной целью. И конечно, когда-то он боялся. Наверное, думал, что ему хотят пробить пазухи или порвать лицо — и имел на то все права, хозяин не отрицал этого. Как с любым животным, с пленником тоже надо договариваться. Они понимают концепт намерения. Им важно понимать, что не убивают и что будет кормежка. Можно заставить сдаться, если дать понять, что в задачу входит лишь немного помучить. И продажа души дьяволу в обмен на дичь для раба стоит того, чтобы тот дался насадить себя носом на крепление и стоял на коленях, глядя в стену, пока ты принимаешь ванну или подливаешь молока в утренний чай. Ему положено знание об этой дичи — и тогда он дается. Не начинает биться, как в последний раз, и не вырывает себе нос, когда ты проводишь по полупрозрачной коже бедра ротангом, давишь ребром плоского кончика куда-то в область седалищного нерва ягодицы. Терпит. Ждет. Знает, что сейчас будет. И знает, что вырванного из лица хряща оно не стоит. Он ожидает удар. И даже приучен к тому, что бьют обычно под ягодицу — хозяину нравится там нежная кожа, и он не собирается делать из своих действий сюрпризов. Раб знает последовательность, раб знает, что с ним будет дальше. Поэтому он не дергается в ответ на свист замаха, но тратит мышечные усилия на стабилизацию положения головы, чтобы усики металлических прутьев не терли лишний раз внутренности изящной переносицы. Ему это важнее, чем рваться с крючка, раздирая лицо. Он красиво терпит, ровно. Замирает, как ящерица посреди нагретой дороги, и принимает все, что ни дашь. Держит позу, не напрягает мышцы, даже не вздрагивает. Как труп ящерицы посреди дороги. Как дохлая мурена, насаженная на обломок корала. Тем он и лучше дрессированной бляди. Хозяин не бьет долго. Задачи разбить эту ровную задницу не стоит — это дорогая задница. Ее покупаешь сначала за деньги, а потом выхаркиваешь душу кусками каждый раз, когда приходит пора оплачивать содержание. У человека, наверное, уже не осталось души, но это не мешало платить кровавую дань за владение. Так или иначе, в жестоком избиении тела в мясо нет смысла, кроме хлопот. Достаточно ведь просто заставить терпеть так же, как он терпит свою невозможность подняться с колен. И ведь они прекрасно знают, что человек хочет сказать, когда не дает подняться. Или когда бьет со спины, крепя буквально за внутренность лица. Идея, вот что важно — не страдание как таковое. Поэтому хозяин редко переступает порог даже и в двадцать ударов. Зато каждый из них впитывается в белесую кожу, как капля воды — в песок. Дерево сминает кожу проворным поцелуем хищной птицы, отпускает — и человек пару секунд наблюдает, как стремительно успокаивается пущенная по расслабленной мышце вибрация. Вот она угасла — ни следа. Снова прозрачный лист бумаги только из пачки. Ни красноты, ни пятна — вся боль, вся амплитуда ухают в это тело, как в пропасть. Плоть смыкается над заглоченной болью, как волны — над брошенным камнем. Ничего. Пустота. Только чистая безмятежная гладь, готовая к следующему вторжению. Он прекрасен. Он может терпеть столько, сколько никакая блядь не согласится принять, плати хоть сколько. Будет терпеть за кусок теплого мяса. Но хозяин не налегает на его границы — зачем бы? Раб красив и так. Красив в потенциале вынужденно выносить любую пытку, красив в тонком балансе сжатой пружины. Знает, что беспомощен — и ждет. А еще знает, что не будут доводить до агонии и истощения — и потому терпит. И это в нем красиво. После восемнадцати ударов дерево упирается ребром в кожу еще раз. На этот раз медленно и с усилием, будто пытаясь оставить отпечаток в вязком сургуче. Так хозяин проверяет кожу, что-то ему в ней не нравится. Нужно будет дать воды. Позже, не сейчас. Сейчас никакого лишнего контакта, он должен чувствовать только свои удары и сквозь них — хозяйскую руку. Он ведь понимает. Все понимает, что ему хотят сказать. Но попозже нужно будет дать опустить язык в воду. Раб давно не пил, это правда.