Мурена

Когда мурену приходит пора сажать на крюк, важны две вещи. Во-первых, рыбу стоит сжимать в руках крепко и уверенно, но не голыми руками. Те, кто держат их в неуклюжих обнаженных пальцах, скоро сами пропитываются их тихим ядом; во-вторых, удобно, если рыба сама уже знает, как будет ощущаться крюк, раскрывающий себе путь вглубь холодной плоти. Если живой тварине достаточно мозгов, чтобы запоминать закономерности, ее можно подчинить. По крайней мере, приучить к распорядку. На ноги ему принципиально не дают поднимать - и он уже не пытается подняться. И если держать его твердо и уверенно, он сам встанет на колени, спиной к хромированному стержню и даст свернуть под челюстью тонкое сверкающее кольцо. Жесткое, оно вонзается, как змея закусывает зубами горло, оставляя два туго сжатых звена, налипших на стержень, как плотные капсулы асцидий, - единственный диапазон предложенной свободы. Ничего, он соглашается. Потому что приучен к порядку, потому что с того момента, как ему предложили миску застоявшейся воды накануне, он знал, что будет происходить сегодня. Знал что придется вставать на колени спиной к стержню, что придется высоко держать подбородок на двух коротких звеньях, что придется свести запястья за спиной, обнимая холодный шест, чтобы их вложили в еще более тугие четыре кольца. Потому что по телу сустава его держать нельзя, ему надо резать угол амплитуды, чтобы не удумал вырывать себе кость при попытке выбраться. Но он и не попытается. Потому что уже знает, на какой угол лучше чуть развести колени, чтобы опуститься ровно настолько, чтобы холодная удавка не тянула за горло слишком туго. Если заботится о мелочах своего комфорта - считай уже заставили есть с руки. Значит, уже привык и дает свое молчаливое угрюмое согласие. Они терпеливые, как замерзшие гадюки в зимней норе - и это удобно. Первый раз ему все показывали. Первый раз человек поднес тонкий искусственный стебель прямо к застывшему ледяному носу, покрутил в пальцах, как соломинку водоросли; покачал, показывая гибкость, приложил палец, показывая мягкость. - Тут нет острых углов, - сказал человек тогда - и не понял, отозвались ли слова в чужом черепе хотя бы наброском смысла или пусто отрезонировали под его куполом, как в глухом лесу. На всякий случай, для наглядности он ткнул стебель в ладонь, показывая, насколько он не спроектирован для того, чтобы резать плоть. Это был всего лишь мягких форм гибкий стержень с двумя тонкими усиками ответвлений идущих параллельно основному стволу. Главное, чего боится придушенная на суше мурена, это раздирающего жабры крюка. Жабры или половые органы - без разницы. Крюк не должен разодрать, его нужно было мягко ввести. Взгляд пленника был тогда внимательным. Пустым, но цепким, как репей. Было ли мыслей в этой голове больше, чем в липучем шарике на собачьей шерсти - не сказать. Но если и не мысли, то внимание там точно присутствовало. Он смотрел на устройство как на что-то, что можно то ли прожевать, то ли, напротив, как на что-то, что могло укусить. Так или иначе, первый раз всегда пристрелочный. Главное, чтобы не случилось катастрофического недопонимания. Тебя не собираются убивать и резать, раб; от тебя хотят лишь извращенного наслаждения и низкого послушания. Достаточно простая максима, которую полузмеиный, полурыбий мозг вполне может прожевать. Но теперь его взгляд другой. Размытый, блеклый. Как капля сливочного масла в горячем молоке. Кажется, ему было бы даже проще закрыть глаза и заняться в голове своими делами; и все дело как будто бы лишь в том, что у мурены не может быть век. Хотя он иногда моргал. А может, в его голове было так пусто, что и закрывать глаза не хотелось. Когда ему ввели металлическую трубку в горло - это уже не было похоже ни на что иное, как на неприятную формальность. Голосовые связки так и остались изрезаны, он перестал их наращивать уже через несколько месяцев - следовательно, хозяину отпала нужда их прокалывать. Сначала человеку приходилось прорезать складки в глубине горла ланцетом перед началом. Иногда хозяин ощущал себя в этот момент, ни много ни мало, Георгием с полотна Уччелло, вонзающим ланцию прямо в пасть змея. Змея на такой же удобной, заранее заготовленной удавке. И рептилия бросила свое гиблое дело, склоняясь перед рутиной. Смирилась. Когда человек заглянул в горло через расширитель, его связки так и лежали, аккуратно сложенные по краям дыхательной трубки, как подранные крылья придавленной моли. Невольник безучастно, практически случайно задевает взглядом знакомый гибкий стержень в руке хозяина, но послушно поднимает свой член. Человек почти слышит, как начинает работать сердце, толкая кровь вниз живота и дальше, дальше, через пещеристое тело и до самой головки; отпускает подаренную вчера жидкость, давая стечь по кончику члена щедрой порцией смазки. Так будет легче, он понимает. А как знать, может и ждет. По этой рыбьей морде ничего не сказать. Может, это даже и симбиоз, а не насилие, в конце концов. Спросить бы - да немой. Впрочем, опасная иллюзия. Нельзя так думать. Так или иначе, теперь он дается совсем легко. Он лишь раскрыл грудную клетку, всасывая воздух освобожденным, но еще помнящим крепление, носом, когда гладкий буж натянул устье уретры. Он входит легко, потому что пленник теперь принимает. Ткани внутри члена выделяют слизь, помогая проталкивать конец устройства глубже, пока оно вдруг не расслабляет внутренний стержень и не оказывается достаточно гибким, чтобы подняться по каналу вверх, упереться в самую шейку мочевого пузыря. В этот же самый момент тонкие параллельные усики разошлись, находя семенные каналы, проталкиваясь через них, как незваные сколопендры через щели в полу. Мягкие, гибкие - они достаточно деликатны, чтобы не повредить каналы; но достаточны в самом факте своего присутствия, чтобы вторжение оказалось невозможным пропустить без реакции; чтобы голова на гибкой шее не подергалась нетерпеливо-утопленно, чуть придушивая горло о металл, отвлекаясь. Смиренно-медленно и как будто бы даже нехотя; если бы человеку хотелось подумать о чем-то мрачном, он мог бы сказать, что это похоже на висельника, утоляющего внезапный зуд в шее, отираясь о тяжесть петли на загривке. Но человеку мрачные мысли на ум не шли, он был сосредоточен, он не хотел случайно вывернуть стержень так, чтобы питомец взвыл от боли. Ему хотелось, чтобы все прошло, как обычно. Раб хорошо себя ведет, понятливо и кооперативно, он выучил как процессу содействовать, он запомнил свое место и свои позы. За это он, наверное, имеет право на рутинизацию. Тоже ведь живая тварь в своем роде. Тонкие усики легли вдоль семенных протоков, уперлись в выходы семенных желез, основное тело стержня пробило несопротивляющийся сфинктер мочевого пузыря, раскрывая мышцы. Теперь он заполнен. Натянут изнутри, за собственную репродуктивную систему. С человеком так нельзя, человек бы взвыл, наверное; но с этим - можно. И за это “можно” хозяин и заплатил столько, что хватило бы на еще пару corpusculi. Кстати, дешево. Так или иначе, за свои деньги невольник терпит. Чуть дергая головой, покачивая, лениво пробуя душащий металл на прочность - но всегда послушно держит нижнюю часть тела, не мешая установить в себя маленькую машинку. Иногда человек нагонял немного воды через полую сердцевину, чтобы наполнить мочевой пузырь, растянуть его, утяжелить и таким образом придавить простату. Это давало хороший эффект, это усиливало ощущения, раб начинал скорее давать эффект в движениях, быстрее рваться шеей и биться затылком о стержень позади. Раб знает, что так будет - и он не сопротивляется. Свивается, прижатый спиной к спице металла, как змееобразная холодная рыба - и ждет. Со всем терпением, положенным невольной живой твари. Человек отпускает клапан - и маленькая проложенная мягким силиконом полость в шейке мочевого пузыря надувается в небольшой шарик, раскрывая проход шире, растягивая мышцу шире, чем анатомически приемлемо для тела. Человек не видит этого, но ему достаточно замечать как раб на коленях неуютно переминается, пережидая движение, привыкая к ощущению заново. Теперь он открыт - и хозяину нравится сам этот факт. Когда устройство начинает работать, его не слышно. Только вытянувшаяся у столба рыбья змея начинает неуютно поводить плечами; и человек знает - она ощущает. И принимает. Это самое приятное. Боковины тонких усиков прорезаны вдоль и перетянуты тонкой силиконовой мембраной. Она почти невесома и тонка, как ресница ангела, и служит разве что тому, чтобы сгладить силу трения, когда упругие резиновые шарики начинают свое движение по внутренней мягкой рельсе. Они выступают над поверхностью усика ровно настолько, чтобы натянуть мембрану, надавить на стенку семенного канала - и двинуться к выходу в уретральный желоб, туда, где все три трубки соединяются между собой. Там, раздувшись чуть больше, насколько позволяет проем, оно движется по направлению к кончику члена. Медленно и уверенно, проминая и раздвигая ткани, опережая следующий такой же комок ощущений и резины, на пару сантиметров. Он доходит до устья уретры, раскрывает его шире и - сдувается, соскальзывает на внутренний рельс, чтобы по полой сердцевине вернуться к изначальной точке и начать свое путешествие заново. Внизу шарик бьется в выход семенной железы, останавливаясь - и невольник нервно перебирает коленями. Шарик тянется вдоль его каналов - и он дергает шеей, то подергивая цепь, то прикладываясь позвоночником к шесту. Но тот не предлагает надежной комфортной опоры - холодный тонкий шест. Такой же неуютный, как и открытая поза. Почему-то они не кончают. Хозяин не особо интересовался, почему, но их никогда добровольно не заставить и то был общеизвестный факт. Что не значило, что люди не смогли придумать, как симулировать ощущения искусственно. Задействовать все нервы, которые должны быть задействованы при выбросе семени; неконтролируемо, бессрочно. Пробить нервным импульсом по бедрам. Скоро он начнет рваться, как рыба на крюке. Через два часа ему уже станет слишком - и он не издаст и звука через порезанные связки. Через пять часов он будет виться, как мурена на рыбацком крюке. Но стерпит. Потому что знает, что выдержит. И потому что знает, что за испытания его кормят.