Мурена

И все-таки, даже тупая рыба приходит в исступление, когда ее тянут на тонкой леске по песчаному берегу за вывернутые жабры. Рыба сдается, не закрывая своих огромных пустых глаз, судорожно извивается и трепещет на острие крюка, ни о чем не мечтая и ничего не желая. Мурены тем паче - они вьются в кольца, закусывают крокодильими челюстями воздух и рвут его в клочья. Молча. Со своими испепеляющии пронзительными, как два плоских зеркала, глазами. Но, конечно, никакой идиот не станет тащить за вывернутые кровоточащие жабры дорогую мурену из собственного аквариума. Не насмерть, во всяком случае. Но вытянуть на нежном крюке извивающееся тело и выставить на обозрение на короткий срок, пока не пришло время снова закрыть в плотной коробке - это может быть красиво. Его пасть так же бесшумно впивается в воздух, пропуская иногда лишь змеиное шипение. Пустое и бесформенное, как полуспущенный шарик. Говорят, их голоса бывают красивыми, если они вдруг решат заговорить; и еще почему-то считаются, что они много чего знают, люди любят ждать откровений небес от всего, что движется. Может, и золотые рыбки в офисах тоже могут исполнять желания, но не хотят - видно, какие-то вещи должны оставаться за пределами расстояния вытянутой руки, и человек ничего не имел против. Пусть молчит, если хочет молчать. Но пусть молчит всегда. Ему хватало и того, что можно видеть. Глаза. Такие же широко открытые и пустые, как у испуганной птицы, как у выброшенного на камни морского угря. В них нет ничего, кроме натянутого нутра рыбы, болтающейся на крюке. Он извивает свой зловеще гибкий хребет о шест, как самая настоящая мурена охватывала бы скрипящую от тяжести леску. Играет кольцами ребер под тонкой кожей, перегибает позвоночник так, будно и правда сейчас свернется в кольцо вокруг своего шеста. Это и вправду каждый раз становится его схваткой, его сражением - но он никогда всерьез не надеется на победу; это было бы слишком жестоко. А они запоминают рутину. Это сражение с цепями и шестом придушено-тихое. Даже два сцепления звеньев короткой цепи проложены резиновой прокладкой, чтобы не издавать шума. Он должен оставаться тихим, но подвижным. Их можно заставить чувствовать. Даже лапки лягушки дергаются, если пропустить по ним ток - почему некоторые думают, что аж такую здоровую тварь, с таким развитым хорошим мозгом нельзя заставить дергаться? Нельзя принудить испытывать наслаждение, если это будет стоить ей таких усилий? Более того, они привыкают к тому, что в их жизни бывают такие моменты. И что если их оставлять так на час, на два, на десять - они теряются и им становится совсем плевать на то, что где-то рядом присутствует человек. Знакомый чужой - в какой-то момент они перестают обращать на это внимание, особенно, если есть привычка. Это хорошая новость, если такую мурену выставляют в зале, а не приватной зоне. Потому что новые для него люди тут встречаются, наверное, чаще, чем ему хотелось бы. Поэтому хорошо, что они все-таки привыкают. И хорошо, что у этой рыбы сердце не встанет от стресса. Ему тяжело уже после восьми часов - но он справится. И за это его потом покормят, когда придет время. Но не сейчас. Сейчас хозяину не нужно об этом думать, сейчас ему нужно лишь преисполняться чувством самодовольства. - Его можно сейчас погладить, - замечает он с ухмылкой человека, довольного собой до последней степени. Ему льстит замешательство гостя, ему нравится быть первым, кто предлагает такой опыт. - Он слишком занят своими ощущениями, не бойтесь. Не укусит, - он прокусывает щелкнувшими зубами собственный смешок, как будто действительно поймал на язык хороший каламбур. - Вот так. Он подносит раскрытую ладонь к виску пленника - и тот как будто ныряет под пальцы, прижимается к руке, как кот, отирается об нее… как будто пытается стесать с себя что-то о чужие пальцы. Странное свойство. Что это? Рефлекс? Говорят, они слишком мертвы для рефлексов. С другой стороны, даже лапки дохлой лягушки дергаются. Он зарывается пальцами в темные мягкие волосы - и мурена позволяет ему, она подается головой навстречу, прикрывает глаза. Совсем как пес. Только ради этого к этой ядовитой рыбине можно прикасаться - не чаще. Ни за что не чаще. Почему же он так делает? Не так важно. Важно, что он не первый, кто так делает. И человек мог с уверенностью гарантировать, что они не кусаются в состоянии, когда через семявыводящие каналы прокатывают эти маленькие резиновые шарики, создающие иллюзию оргазмического спазма. Они чувствительны к своему потомству. Поэтому они приходят в такое миролюбивое состояние во время оргазма? Связано ли это с формированием эмоциональной связи? Растягивает ли человек искуственно какой-то краткий момент, когда это существо должно оформить эмоциональную связь со своей оплодотворенной самкой? Может, он запер его единственный рефлекс, насадил на силиконовый усик вместе со всей репродуктивной системой. Важно не это. Важно то, что когда второй человек протягивает руку, тварь не лязгает пастью, но точно так же доверчиво подается навстречу со своими безумными распахнутыми глазами, пустыми и плоскими, как два зеркала. Может, так выглядит его доверие. Крокодила можно приручить, почему нельзя приручить этого? Как знать. У него непростая судьба. Человек вообще предпочитал брать тех, кто уже прошел через несколько рук, кто уже немного приладился к тому, как с ними получается управляться. Кто уже привык ко вкусу металла, обнимающему зубы. Этот несчастливый. Наверное, можно сказать, с необычным опытом. Но знакомый и с тем, что бывает за убийство, и с тем, что обычно люди, все-таки, стараются не прибить то, что стоит таких больших затрат раздобыть. Убийца. Людоед. Опасная тварина, с самого дна бездны, только в батискафах таких зубастых рыбин и вылавливают. Не все из его владельцев выжили; и даже не все из ловцов. Тогда, может, этот напротив, счастливый? Жестокий... Но беспомощный. Извивающийся всем телом вокруг железной палки, будто пытается задушить ее, как удав. Ему тяжело, он хочет освободиться, но не может - почему-то они никогда не кончают; не в неволе. Может быть, это и неправильно - выкупать что-то, что только что доставило кому-то столько нечеловеческих страданий, ухаживать, подкармливать, плодя зло… Если быть эстетствующим философом, можно сказать, что есть в этом мире красота стоящая и человеческой жизни, и человеческих слез. Например, право держать этого парня вот здесь, на коленях. И заставлять отираться головой о свою руку, как попрошайничающего бездомного кота. Право плюнуть в лицо и - не потерпеть последствий. Последствия могут быть только от одного - если однажды не закроешь замок до щелчка; а мораль и карма - две суки сестры - отшатываются от человека в тот момент, когда он платит, чтобы ему привезли в стальной коробке это странное плотоядное. Когда ты смотришь в эти широко распахнутые пустые глаза, ты знаешь, что это взгляд одной смерти на другую. Один из вас убьет другого. Человеку ничего не стоит затаскать такого пленника насмерть; но и этот пленник не простит ошибки. В природе встречаются оба варианта и страховок не бывает. Его продержат так, на коленях, не больше пары суток; потом его надо будет освободить и вернуть туда, где он сможет перевести дух до следующего раза. Но пока - пока его можно трогать, им можно любоваться, охваченным судорогой, похожей на предсмертные метания рыбы. Человек проводит пальцем от выступающего позвонка холки до изгиба талии, как хищная птица планирует сквозь гладкую воздушную подушку, выискивая добычу - так человек искал новую реакцию, которой, кажется, не предусмотрено. Почему-то только голова. И только у виска и затылка. Хозяин пробовал касаться его подушечек пальцев, шеи, внутренней стороны локтей - это приятно, без спора, но только потому что подтверждает ощущение подчиненности. Само тело не особо отзывалось на эти зоны. Разве что шея... Да, ему не нравилось, когда трогают шею. Кажется, все еще боялся, если это не знакомый стальной аркан, с которым раб уже свыкся. Странная тварь, разложенная, как умирающая рыба на снастях. Кажется, она начинает потихоньку задыхаться. Да, он устал совсем. Пора дать немного воды - да и вернуть в аквариум. Где ему и место до следующего раза. На коленях, с закрепленной головой, лицом к стене.