Do anything, but let it produce joy

      Угли, оставшиеся от предыдущих костров — Можно мне прикурить? — Ты же не куришь.       Трин говорит это своему младшему брату, но слышит, что его голос звучит неуверенно. Насколько ему известно, Крайлерт сейчас курит. Прошло пять лет. — Не так уж много времени прошло, П’Трин, — отвечает Крайлерт, как будто читает его мысли. Они могли заниматься этим, когда были моложе; раньше они были близки. Может быть, они всё ещё близки. — Ты прав, я не курю. Но я подумал, что тебе не помешала бы компания, а отец вполне одобряет курение.       Трин оглядывается через плечо на вечеринку, которая всё ещё идёт полным ходом за стеклянными дверями. Это уже третья вечеринка, которую его родители устроили в этом месяце, чтобы «поприветствовать его дома». Там все тоже курят, и из-за этого мерцающие платья и сверкающие бокалы с шампанским выглядят дымными, окутанными миазмами. Трин всегда предпочитал курить на улице, особенно сейчас, когда он может смотреть, как дым уплывает от него, и притворяться, что это его дыхание холодным утром над Сеной.       Он так скучает по Парижу, что у него от тоски кости ломит. Всё то время, что он там пробыл, он тосковал по дому, по Таиланду, по влажному теплу, согревающему его кожу, по лао кхао, согревающему его желудок, по песням, видам и запахам Таиланда, волнующим его душу, таким знакомым и любимым. А теперь, когда он здесь, всё, чего он хочет, — это влажный утренний туман и un petit noir.       Крайлерт опирается локтями на перила балкона рядом с ним, его движения немного скованны из-за формы. Трин смотрит на накрахмаленную ткань. Он ещё не видел своего брата без неё. Крайлерт замечает его взгляд. — Я знаю, что это твоя вечеринка, но… — Всё в порядке, Нонг. — Трин хлопает брата по плечу, и к нему возвращается прежняя инстинктивная братская привязанность, когда Крайлерт запинается. Крайлерт теперь совсем другой — спокойный, осторожный и уравновешенный, во многом похожий на их отца. Приятно видеть, что это немного изменилось. — Я горжусь тобой так же, как мама и папа. Капитан в твоём возрасте — это впечатляет.       А затем, поскольку он надеется, что они с Крайлертом всё ещё достаточно близки для такого поддразнивания, добавляет: — И тебе это идёт. Я видел, как многие дамы тобой восхищались.       Крайлерт фыркает и опускает взгляд, но при этом слегка улыбается. Трин борется с желанием взъерошить его волосы, но они аккуратно зачёсаны назад, и он знает, что младшие братья гордятся такими вещами. — Я? Здесь десятки офицеров. Ты тот самый красивый загадочный Пи. Получил государственную стипендию, учился в Париже, теперь престижный профессор экономики в новом университете Рамкамхэнга…       Трин опускает голову точно так же, как его брат несколькими минутами ранее. Ему до сих пор не верится, что ему предложили должность профессора — невероятную честь — даже если он чувствует, что в этом есть заслуга его отца. Но неважно, сколько ужинов отец провёл с новым деканом, ему бы не предложили эту должность без всей той усердной работы, которую он проделал за последние пять лет, без всех жертв… — …и я уверен, что ты нашёл одну или двух дам, которые составили тебе компанию в городе любви… — добавляет Крайлерт подбадривающим тоном, но на Трина это действует как ушат ледяной воды.       Он скучает по Парижу всем своим существом. Он скучает по Алине всем сердцем. — Нет, — коротко отвечает он, и Крайлерт, который всегда лучше ладит с людьми, чем он сам, легко меняет тему. — А как твои новые студенты? Готовы учиться?       Теперь это тема, о которой Трин никогда не устанет говорить. Его студенты? Спорщики, прямолинейные, страстные, наивные, идеалистичные, безрассудные… Трин не помнит, чтобы в этом возрасте он был так убеждён в чём-то или так силён в своих убеждениях. Они его смиряют. Они его вдохновляют. И после всего, чему он стал свидетелем в прошлом году, он так сильно за них боится… — Усердные, — соглашается он, оставляя остальное при себе. — Усердные, умные и любознательные. Для меня большая честь быть их преподавателем.       Крайлерт на самом деле смеётся над ним. — Думаю, что быть твоими студентами, Пи, — это скорее их привилегия. Я помню, как ты помогал мне с учёбой, когда я учился в третьем классе Маттайона. Всё казалось намного проще, когда ты объяснял.       Похвала согревает Трина изнутри. Он вспоминает своего брата в этом возрасте: непослушные вихры, которые никак не хотели лежать ровно, и круглые, как луна, щёки. Он всегда был более одарён в спорте, чем Трин, даже в этом возрасте, ему трудно давались математика и литература, в то время как Трина было не оторвать от учебников. А теперь посмотрите на них — многообещающий молодой солдат и профессор экономики. Во всём этом заслуга их отца. — Обучая тебя, я открыл для себя новые способы познания. Как смотреть на вещи по-другому. Этому меня тоже учат мои студенты. — О? — Крайлерт поводит плечами, а затем шеей, стряхивая с себя скованность, которая появляется, когда приезжают отцовские сослуживцы. Внизу, в саду, тихо и спокойно, вокруг них витает аромат тайской зелени, сильно отличающийся от запаха парижского сада. Трин с облегчением понимает, что ему это нравится. Его брат продолжает говорить. — Я думал, что всё, что знают современные студенты, — это тусовки, узкие джинсы и рок-н-ролл.       Последнее слово он произносит с ужасным американским акцентом, но Трин не уверен, что его собственный акцент лучше, ведь они часто слышали его в детстве от американских командиров и бизнесменов, которые навещали их отца.       Но его больше привлекает тон голоса брата. Он не может понять, что именно его так встревожило, но что-то в том, как брат произносит слова рок-н-ролл. Это отголосок неодобрительного тона их отца. — Я думаю, что иногда полезно подвергать сомнению подобные вещи. — говорит Трин, обходя этот вопрос стороной. Он никогда не умел смотреть правде в глаза. — На днях на одной из моих лекций студент спросил, почему мы опираемся на западные теории, чтобы описывать нашу тайскую жизнь… — Неблагодарные. — Крайлерт перебивает его, и теперь это совсем не его голос, а отцовский. — Понимают ли они, какое процветание принесли нашей стране наши хорошие отношения с Америкой? И разве они не просто студенты — разве ты не должен давать им нормальное образование? Может быть, вот к чему приводит открытие новых университетов по всему миру… — Я считаю, что каждый имеет право на образование, нонг. А что касается процветания, Крайлерт, ты наверняка знаешь, что разрыв в распределении богатства растёт с каждым днём, Бангкок нельзя брать в качестве примера, в то время как бедные сельские районы… — Пи, ты же уважаемый экономист. Ты хочешь сказать, что предпочёл бы, чтобы мы были похожи на наших соседей? Лаос в коммунистическом хаосе, Камбоджа, которая, как вор в ночи, подкрадывается к нашим границам, не говоря уже о том, что происходит во Вьетнаме…       Трин так резко затягивается сигаретой, что пепел разлетается по ветру, а затем решительно тушит её о перила. Крайлерт рядом с ним тоже успокаивается. У них это хорошо получается — с тех пор, как им было по пятнадцать и тринадцать лет соответственно и Крайлерт рассек Трину щеку во время ссоры. Их отец не одобряет вспышки гнева и сильные эмоции.       Но не в плане насилия. Он нормально относится к насилию. — Как твоя другая работа? — Крайлерт пытается задать вопрос через секунду, но тут же морщится. Трин не может сдержать смех. Его вторая работа вызывает больше споров и разногласий, чем первая, хотя он и не подозревал, что брат так много о ней знает. — Я бы вряд ли назвал это работой, — уклончиво отвечает он. — Министр Дуангмани интересуется моей оценкой элементов молодежной культуры… — Молодёжной культуры?.. — В Париже я был связан с société de yé-yé… — Я не знаю, что это такое… — … во время учёбы в университете, поверхностно, но достаточно, чтобы получить основательные знания в области этого музыкального стиля…       Крайлерт, стоящий рядом с ним, выглядит всё более удивлённым. — Так ты представился всем этим хиппи? Как «доктор Трин, известный экономист с достаточно глубоким пониманием…»       Трин толкает его локтем. Крайлерт пинает его в лодыжку. Они оба синхронно оглядываются через плечо на компанию позади них. Скоро им придётся вернуться внутрь, чтобы отец представил их очередному министру или армейскому товарищу, а мать — другим матерям, которые ненавязчиво подталкивают своих дочерей вперёд.       Трин снова думает об Алине, о её мягких персиковых губах, о лёгком лимонном аромате. Он уже дал понять своей матери, что сейчас не заинтересован ни в каком новом знакомстве… и если ему повезёт, то он выиграет месяц. — А что ты вообще оцениваешь? — спрашивает Крайлерт. — Ничего. Всё это. — Трин слегка пожимает плечами. Он и сам не до конца понимает. Вскоре после возвращения в Бангкок отец пригласил его на обед в «Атланту» с министром Дуангмани. Министр культуры — ранее майор — интересовался французской моделью государственного финансирования искусства. Он рассказал Трину о Музыкальной ассоциации Таиланда и её работе по поддержке молодых музыкантов, а также о том, что сам король является активным и преданным покровителем.       А потом он захотел поговорить о студенческих музыкальных обществах в Париже, о молодёжной культуре, о событиях прошлого мая, и Трин возразил, притворившись, что не понимает, и сумел перевести разговор на последний фильм Ричарда Бёртона. А потом каким-то образом он согласился… оценить ситуацию. Предоставить отчёты о молодёжной культуре. — Они ведь не доставляют тебе хлопот, правда? Все эти пацифисты, хиппи, сторонники «власти цветов» и все остальные? — Крайлерту удаётся одновременно осуждать и в то же время проявлять заботу. Он бросает на старшего брата извиняющийся взгляд. — Ты довольно прямолинейный, Пи.       Трин улыбается. — Они так же сбиты с толку мной, как и я ими. Но они достаточно дружелюбны. В любом случае, дружелюбнее, чем некоторые из моих более прямолинейных студентов.       Втайне ему больше всего нравятся именно они, но он не думает, что Крайлерт оценит это чувство, и в любом случае у хорошего профессора не должно быть любимчиков. — А что насчёт того певца? Ты знаешь — голос ленг-стринг сцены — тот самый.       Пальцы Трина дрожат. Ему хочется ещё одну сигарету. — Танва? Он — дружелюбный. Вполне компанейский.       Стук пальцев по стеклу заставляет их обоих подпрыгнуть и синхронно повернуться, чтобы увидеть, как их мать манит их обоих через стеклянную дверь. За её спиной в самом разгаре вечеринка: женщины в сверкающих платьях в новейшем голливудском стиле, мужчины в сшитых на заказ пиджаках. Дом украшен в британском стиле, канапе — предположительно — все французские, в его честь. Если Трин слегка прищуривается и не фокусируется на чьих-то лицах сквозь дым, то ему кажется, что он находится в любом богатом особняке на Западе.       А потом он моргает, и у них оказывается золотистая кожа, тёмные волосы и миндалевидные глаза, а фасад рушится. — Да ладно тебе, Пи, это же твоя вечеринка.       Обычно спокойное лицо Крайлерта озаряет улыбка, и Трин отвечает ему тем же, позволяя брату похлопать его по плечу и увести обратно в дом. Он скучает по Парижу и Алине, но студенты, работа и возвращение брата смягчают печаль в его сердце. Как же хорошо вернуться домой.       Ореол золотистого света       Танва.       Трин не понимает, как он оказался в орбите этого человека — потому что он определённо в орбите Танвы, как и половина Бангкока, — и почему Танва, кажется, терпит его присутствие. У музыканта внимание как у комара, терпение как у макаки и либидо как у… ну… Трин слышал только догадки на этот счёт, хотя догадки были более подробными, чем ему бы хотелось.       Он даже не может толком вспомнить, как они впервые встретились. Его коллега по университету, доктор Кхам, предложил познакомить его с ленг-стринг сценой, когда узнал о любви Трина к живой музыке, но все его воспоминания о том первом выступлении — это парящие мелодии, восторженные женщины, отблески света на блёстках пиджака Танвы и бледная кожа его груди.       Но на самом деле они не были знакомы в тот вечер. Может, это были «Отголоски эйфории»? Трин бродил по Ван-Бурафе, заслушавшись музыкой, доносившейся из музыкальных автоматов на каждой улице, и по наитию зашёл в музыкальный магазин. Там был Танва, который подписывал обложки для фанатов. Они тогда даже не разговаривали, Трин даже не думает, что Танва хоть раз взглянул на него, хотя за солнцезащитными очками, закрывавшими половину лица Танвы, было трудно что-то разглядеть. Но он определённо был полностью сосредоточен на девушках, сжимавших его руки.       Нет, это, должно быть, было на вечеринке.       Трин не может вспомнить, кто притащил его туда. Он помнит, как неуместно он чувствовал себя в пиджаке и галстуке, как его поразило то, что все обращались друг к другу на неформальной основе, независимо от возраста, и как сильно пахло марихуаной, абсолютно повсюду, что заставило его задуматься о…       Алина любила курить. Она уговорила Трин присоединиться к ней, и они вместе лежали в ванне, застеленной одеялами, в её крошечной парижской ванной, наполненной ароматом. Трин скучает по этому запаху, скучает по ней.       А ещё был Танва, фронтмен Moonshine, самой популярной ленг-стринг группы в Бангкоке, человек, чьи тексты сочетали в себе возвышенную сентиментальность ленг-луктанга с мелодиями, напоминающими британский или американский рок. К тому времени, когда их наконец представили друг другу, Трин уже видел его выступление — слышал, как он играет, слышал его музыку — и был поражён до глубины души этим человеком, который, казалось, так идеально отражал раздвоение, которое Трин чувствовал в своей душе, разрываясь между Таиландом и жизнью в другом мире.       А потом Танва открыл рот, чтобы заговорить, а не запеть, и Трин был так разочарован. Он хотел познакомиться с человеком, который стоял за этими песнями, — с эрудированным, лиричным и искренним человеком.       Сам он не особо придерживается философии хиппи, но был готов понять её, принять ради возможности поговорить с Танвой. А вместо этого этот человек оказался… оказался… Ловеласом. Распутным, развязным, наглым, помешанным на сексе… — А-а-а, это снова доктор Трин. — говорит Танва, поворачивая голову, чтобы удивлённо улыбнуться ему, и Трин смотрит в ответ на его открытую рубашку, обнажающую грудь, усыпанную следами от любовных укусов, на коралловые бусы на длинной цепочке вокруг шеи, на наполовину полный стакан, зажатый в мозолистой от игры на гитаре руке, а затем вежливо кивает. — Добрый день, Кхун Танва.       Он не понимает, как так вышло, что он оказался в окружении этого человека, но их пути, похоже, постоянно пересекаются, и Танва, кажется, всегда этому рад.       Кхун Танва смеётся, сверкая зубами на солнце. На самом деле день клонится к вечеру, но, оглядываясь по сторонам, Трин подозревает, что большинство гостей встали совсем недавно. Это не столько вечеринка, сколько посиделки в саду Сенана на берегу реки, в уединённом и прохладном месте, с факелами из лемонграсса для защиты от комаров и большими вёдрами с охлаждённым импортным алкоголем через каждые несколько метров. На другой стороне лужайки он видит, как несколько музыкантов из группы Танвы сидят в кругу и что-то напевают. Большинство других гостей в патио вплетают друг другу в волосы цветы. Они с Танвой одни, полускрытые тенью жакаранды. — Эй, доктор, садись, садись. — Танва показывает ему два пальца, и Трин неохотно садится на свободный шезлонг рядом с ним. По крайней мере, на этот раз он одет более подобающим образом: пиджак и галстук остались дома. Его белая рубашка не идёт ни в какое сравнение с разноцветной, цветочной, психоделической рубашкой Танвы, но по собственным меркам Трина он одет слишком неформально. Единственное, что он считает непривлекательным в своей внешности, — это то, что он не считает себя привлекательным, поэтому он понятия не имеет, почему Танва смотрит на него, склонив голову набок, а затем говорит: — Доктор, вы сегодня хорошо выглядите. — А… — Трин моргает, глядя на другого мужчину, и улыбка Танвы становится шире и озорнее. — Вам часто делают комплименты, доктор Трин?       Трин может только смотреть на него, озадаченный больше, чем когда-либо. Танва наклоняет голову, улыбаясь так, что на щеках появляются ямочки. Его глаза слегка затуманены — о, он что-то употребил, наверное, снова марихуану, и… — Трин, ты думаешь, что люди делают тебе комплименты только под кайфом? — спрашивает Танва, не скрывая своего глубокого веселья. Трин смущается от того, что Танва так легко читает его мысли по лицу. — Пожалуйста, — бормочет он, понимая, что только раззадорит Танву. — Я бы предпочёл более формальный язык. — Доктор Трин, — выдыхает он. Его волосы блестящей массой ниспадают на плечи. Трин видел фотографии американских мужчин, хиппи, с длинными волосами, но Танва — первый тайец, которого он видит с такой причёской. Она… ему идёт. — Скажи, я прав — ты раньше жил во Франции? В Париже?       Кто мог рассказать Танве о нём? Зачем Танве это понадобилось? — Да. — М-м-м-м. — мычит Танва, потягивая свой напиток. — И пока ты был там, ты обращался ко всем на vous, не так ли? Твои collègues, твои étudiants…твои любовники… ко всем обращался на vous?       Трин так поражён, что может только моргать, глядя на него. Не только из-за вопроса — нет, конечно нет, Алина, если то, что их связывало, можно так назвать, то она была «tu», только она и больше никто, — но и из-за того, как легко и непринуждённо Танва переходит на французский. Музыкант не ждёт ответа и продолжает, сверкая глазами поверх бокала. — Так вот почему ты решил учиться во Франции? Из-за их формальных обращений? Не хотел, чтобы американец называл тебя бро, Пи?       Американский акцент тоже на высоте. Но что ещё важнее… — В каком году ты родился? — выпаливает он, потому что ни на секунду не может поверить, что Танва младше его. Танва, кажется, удивлён этим вопросом. — 1942. — Я родился в 1944 году. Так что это ты мой Пи.       Конечно, Танва старше его. В отличие от половины фанаток, бездельничающих на лужайке в разной степени оголения, тощих и полувзрослых мальчиков и девочек, Танва имеет рост мужчины — широкие плечи и тяжелый вес на груди, талии и бедрах. Трин и сам высокий, к тому же его отец настаивал, чтобы они с Крайлертом регулярно упражнялись в тайском боксе в юности, и Трин любит думать, что с тех пор он поддерживает себя в форме. Немногие мужчины могут заставить его почувствовать себя физически слабым. Танва определённо один из них.       Танва поворачивается к нему лицом, пристально смотрит, выставляя напоказ свои плечи, а затем разражается смехом. Трин не ожидал какой-то особой реакции, но уж точно не такой. Танва небрежно бросает пустой бокал на газон — Трин делает себе пометку поднять его, пока кто-нибудь не порезался, — и наклоняется вперёд, чтобы снова посмотреть на Трина. — Значит, Нонг Трин не просто доктор экономических наук, а настоящий вундеркинд? Достичь столь многого в столь юном возрасте. Стипендия для обучения за границей, уже опубликованные статьи, а теперь ещё и преподавательская должность в Рамкамхэн. Как впечатляет.       Трин понимает, что ему придётся выбирать, с кем сражаться. Было неприятно, когда его называли доктором насмешливым тоном. Было неприятно, что он вообще не владеет формальным языком. Но хуже всего было то, что этот человек называл его нонг… — Ты очень хорошо говоришь по-французски… Танва, — говорит он, слегка поморщившись. Танва прикусывает язык, явно сдерживая новую волну веселья, но, должно быть, сжаливается над ним, потому что не требует, чтобы его называли Пи.       Вместо этого он взмахивает рукой и вытягивается в струнку. Его колено задевает колено Трина, сидящего напротив. — Язык — это просто невоспетый музыкант. У меня абсолютный слух, и я хорошо владею языком. Другие языки для меня не проблема.       Он снова ухмыляется, но на этот раз дружелюбнее, приглашая Трина присоединиться к шутке. Трин и сам впечатлён. Ни французский, ни английский никогда не давались ему легко: на бумаге он может проспрягать любой глагол в этом нелогичном, неподатливом английском языке, но забывает, как произносить почти все из них, как только начинает разговор.       Его французский лучше, но ненамного. Лекции давались ему легче, если он готовил их заранее, и ему так нравилось общаться со студентами, что слова всегда давались ему легче. Но даже спустя пять лет он считает, что у Танвы акцент лучше, чем у него. — Это замечательный талант, — искренне говорит он, и Танва, глядя на него, слегка улыбается. — Так что, Трин? Ты так и не ответил на вопрос: ты выбрал Францию для получения стипендии, потому что там тоже есть формальные обращения? — А… — Трин немного смущается, отвечая перед человеком, чья музыка покоряет душу Таиланда. — Я, э-э… моя мама. В детстве она играла… Эдит Пиаф. Жоржа Брассенса, Жака Бреля… Мулуджи.       Танва кивает так быстро, что Трин испуганно вздыхает. — Да, да. Прекрасная причина, чтобы выбрать Париж. А когда ты был там — кого ты слушал? Кого ты слышал вживую?       Все следы ленивого, одурманенного наркотиками ловеласа исчезли; он сосредоточен, полностью поглощён Трином, и Трин чувствует, как в ответ на его слова сыплются его собственные. — Ах, Сильви Вартан, я слушал столько йе-йе певцов, сколько мог. Клода Франсуа я, конечно, слышал трижды. Мишель Польнарефф, о, он был… — М-м-м. — Танва поджимает губы, и Трин с удивлением понимает, что это знак того, что его снова будут дразнить, а затем ещё больше удивляется, когда Танва поёт на идеальном французском:       Она такая, такая красивая, что я вижу её во сне каждую ночь.       Она такая милая, что я мечтаю о ней всю ночь       Трин чувствует, как краснеет. Он тоже не очень хорошо разбирается в языках. Танва точно сказал elle? Конечно, он, должно быть, сказал это… — Мы играем сегодня вечером. Ты должен прийти. — Резко говорит Танва.       Трин не может не смотреть на него с недоверием, его взгляд перемещается туда, где остальные участники группы лежат на спине в траве, передавая по кругу маленький белый предмет, к которому Трин решительно не испытывает никаких сильных чувств. Почему-то он думал, что музыканты проводят всё своё время перед выступлением в… репетициях, или сосредоточенно обдумывают свой сет-лист, или… — Нам не нужно репетировать, — говорит Танва, и теперь его улыбка дерзкая. Он пристально смотрит на Трина. — Мы и так лучшие. Ну что? Приходи на концерт. Как мой… как гость моей группы. — Где будет проходить мероприятие? — уклончиво спрашивает Трин. Он не хочет говорить «нет», но не знает, как сказать «да». — В Пхетчабури?       Он не готов к тому, что лицо Танвы слегка искажается, а дружелюбие и самоуверенность внезапно исчезают.       Трин чувствует, что за ним внимательно наблюдают, пока Танва отвечает. — Нет. Мы предпочитаем играть на Сукумвит-роуд. В Пхетчабури полно таких людей, как твой брат… и его американских друзей.       Наступает тишина. Танва напрягается всем телом, и Трин чувствует только, как тепло и расслабленно ему было до этого, по сравнению с внезапным ощущением холода, пробежавшего по его спине.       Ему было странно приятно, что Танва так много о нём знает, но теперь, когда он упомянул его брата, всё вдруг стало совсем по-другому. Он смутно догадывается, что отец Танвы — какой-то недавно разбогатевший бизнесмен, один из новых владельцев фабрик американских компаний… но отец Трина вращается в совсем других, более старых кругах. Кругах, имеющих влияние не только в Таиланде, но и за рубежом. Круги, которые всем сердцем поддерживают Америку и войну во Вьетнаме. — Ты должен прийти.       Танва говорит снова, тихо, но момент упущен. Остальная часть собрания, такая вялая до сих пор, внезапно встает и начинает действовать. Кто-то бренчит на гитаре в углу, девушки танцуют и движутся вместе в вихре юбок и волос. Кто-то официального вида подошел, чтобы заполучить группу Танвы. И поклонники Танвы снова нашли его: девушка принесла новый напиток, а молодой человек бочком подошел к нему. От его кожи исходит аромат свежей марихуаны, он выглядит затуманенным и податливым, когда прислоняется к плечу Танвы. Трин помнит это желание — почувствовать прикосновение кожи к коже после перекура, — но он никогда этого не делал — только с Алиной — и никогда с…       Танва не смотрит на мальчика, но слегка отодвигается, чтобы тот мог устроиться поудобнее. Теперь они прижаты друг к другу бёдрами.       Мальчик лежит щекой на его плече. Рубашка Танвы расстёгнута. Мальчик придвигается ближе и прижимается щекой к коже Танвы, к его шее, к его пульсу. Трину кажется, что его собственное сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Это — он слышал, он читал об этом — лицо мальчика снова меняется.       Его губы… они так близко к…       Танва не смотрит на мальчика. Он смотрит прямо на Трина. Девушка вложила бокал в его руку и обвила его другое плечо, прижимаясь к нему так же, как и он к ней. Они оба обнимают Танву, как будто нет никакой разницы в том, чьи губы касаются его, чьи руки хватают его. — Я не могу, — выдыхает Трин и резко встаёт, так что у него кружится голова. Танва дёргается, словно собираясь тоже встать, но на него давят два тела — женское и… мужское. Прикасаются к нему. Трин разворачивается и уходит.       Почти невозможно противостоять притяжению орбиты Танвы, желанию вернуться к нему, но сейчас это похоже не на вращение вокруг солнца, а скорее на вращение вокруг чёрной дыры, и мысль о том, что тебя затянет внутрь, — самая ужасная судьба, которую только может представить себе Трин. Так легче. Не легко, но легче уйти.       В нашей Вселенной миллионы звёзд — Зачем вы читаете это? — спрашивает Ао, стоя над ним.       Трин осторожно закрывает книгу и переворачивает её в руках. С задней обложки на него мрачно смотрит доктор Кэппон, а слова на обложке не изменились с тех пор, как он взял её в руки сегодня утром: «К пониманию гомосексуальности». Он снова смотрит на своих студентов.       Ао и Крисда оба слушают его лекции по экономике на первом курсе. Ао — один из самых дерзких. Трин думает, что у него есть старший брат-журналист, который очень активно критикует американское присутствие на тайской земле. Крисда выглядит милее, его взъерошенная чёлка падает на щенячьи глаза, но Трин видел красные пятна на его руках. В последнее время в Правете появилось много антивоенных лозунгов, написанных краской из баллончика. Трин их видел — они всегда были красными. — Вы знакомы с работами доктора Кэппона? — мягко спрашивает он. Ао лишь фыркает. — Электрошоковая терапия и гипноз? Для девиантов? Кому захочется с этим знакомиться.       Сила его тона немного шокирует Трина. Он слышал, как Ао осуждает практически всё; у мальчика такая сила убеждения, что Трин может только восхищаться ею, даже если его цели обширны. Трин хочет направлять его, придавать ему нюансы, помогать укреплять логическое мышление, чтобы Ао мог направить свою страсть в русло ещё более веских аргументов.       Последнее, чего он хочет для своих студентов, — это подавлять их, даже когда кажется, что их слова вонзаются ему в грудь. — Я считаю, что позиция доктора Кэппона более многогранна, но я с радостью приму это за отправную точку для дискуссии. На чём основано ваше неприятие этих методов лечения гомосексуальности? — Фу-у-у, доктор Трин, не всё в жизни — это академические дебаты! — стонет Ао, проводя руками по волосам, пока они не встают дыбом. Крисда выглядит более задумчивым, сидя рядом с ним на корточках у скамейки, на которой сидит Трин. Ещё рано, большинство лекций только начались, и в кампусе тихо и спокойно, солнце ещё не припекает. Трин не ходил вчера вечером ни на шоу Moonshine, ни куда-либо ещё, его нервы были на пределе. Он не хотел читать эту книгу — Алина сказала ему, что он не захочет читать эту книгу, — но он чувствовал себя таким… таким потерянным, что это было единственное, что он смог придумать. — Я бы сформулировал свою основную позицию до этого, — говорит Крисда, тщательно подбирая слова. Трин ободряюще кивает, хотя его руки так сильно потеют, что он боится намочить страницы, плотно прижатые к ладоням. — Почему мы берём за отправную точку идею о том, что гомосексуальность нужно лечить? Почему мы считаем это состоянием, болезнью, которую нужно лечить? — Нет, это не отправная точка! — взрывается Ао, стоящий рядом с ним, но и он опускает взгляд, его юное лицо напряжено. Он с такой страстью бросается в каждую дискуссию, что становится прекрасным отражением Крисды с его тщательным подходом.       Рядом с ними Трин чувствует себя ничтожеством. — Отправной точкой должна быть идея гомосексуальности! Что это вообще означает? И вот в чём настоящая сложность — скажите мне, что это значит без использования каких-либо западных отсылок! — Хорошо.       Трин чувствует себя так, словно его разорвали надвое. Одна его часть — это профессор, которым он всегда хотел быть; он взращивает, поливает и доводит до полного расцвета зарождающиеся теории молодёжи.       Другая его часть — это клубок колючих лоз и увядших листьев, сухая почва, давно лишённая питательных веществ. Если бы кто-то предложил ему поспорить в их возрасте, что бы он сказал? — Я принимаю это как вашу исходную позицию. Насколько я понимаю, гомосексуальность — это физическое совокупление между двумя мужчинами. — Секс? — тихо спрашивает Крисда, и тут Ао снова взрывается: — Мужчины? — Или, полагаю, двумя женщинами, — быстро уточняет Трин, но затем смотрит на Крисду с ещё большим недоумением. — Да, секс. — Не любовь, профессор?       Ао вмешивается, прежде чем он успевает ответить, и это хорошо, потому что у Трина его нет. — Нет, я не имел в виду женщин — ну, очевидно, что это касается и женщин, — я имел в виду, что такое мужчина?       Пальцы Трина подрагивают. Ему хочется закурить. Ему кажется, что он пытается играть в шахматы сразу с двумя людьми — на самом деле, наверное, так было бы проще. — Ну, секс — очевидная отправная точка; девиантное сексуальное поведение хорошо задокументировано в ряде сообществ, — говорит он Крисде, стараясь не думать о влажном мужском рте, прижатом к бледному плечу. Секс понятен, культура хиппи — это сплошные… сексуальные… эксперименты. Свобода. Исследование. Он откашливается. — В то время как я видел очень мало исследований, подтверждающих романтические чувства гомосексуальной природы… — Рядом с ними начинает звонить телефон, поэтому он переключается. — И тебе придётся пояснить свой аргумент, Ао. Что ты имеешь в виду, говоря что такое мужчина? — Разве «Илиада» не самое древнее свидетельство любви между мужчинами? — Спрашивает Крисда, слегка смеясь, когда Ао бросает на него свирепый взгляд. — Вы сказали, что он не может цитировать западную теорию, не я! И что вы подразумеваете под документированным, профессор? Только академически? Научно? Вы спрашивали двух мужчин — двух мужчин, которые делят дом, постель, жизнь, будущее, — не думают ли они, что любят друг друга?       Трин немного беспомощно смотрит на него. У Алины были две подруги, женщины, которые были… нежными. Они никогда не прикасались друг к другу на глазах у других, но всегда сидели так, чтобы видеть друг друга, и даже во время серьёзного разговора с одной из них можно было почувствовать, что часть их внимания всегда была сосредоточена на партнёрше. Он никогда не спрашивал их об этом. Он думает, что Алина спрашивала. — Идея двух гендеров — западная. — Ао обвинительно указывает пальцем на Трин. — Значит, даже на вашу исходную позицию повлияли чужие идеалы. Как бы вы назвали Нари?       Трин на мгновение задумывается: Нари, длинные волосы, тихий голос, отличная память на статистические данные. Но он не может понять, какое отношение это имеет к обсуждению гендера. — Нари — транссексуал? — спрашивает он, и Крисда с Ао громко и устало вздыхают. — Нари — катой, — говорит Крисда, и в памяти Трина всплывают давно забытые знания, истории его бабушки о тех, кто идёт своим путём, а через мгновение приходит и понимание, как будто его озарило. — Ну что, профессор? Если Нари любит кого-то, а кто-то любит Нари, что в этом гомосексуального? Их пол? Пол другого человека? Или вы хотите сказать, что Нари вообще не может любить и быть любимым?       Трин снова думает о Нари: длинные волосы, тихий голос, хорошая память, подбадривает других студентов, явно стесняется, но не упускает возможности хотя бы раз поднять руку на лекции, его мысли всегда вдумчивые и ясные. Ао и Крисда смотрят на него, когда он возвращается к реальности, их юные лица такие серьёзные. — На днях мы были на Петчабури-роуд, — говорит Крисда своим тихим, но решительным голосом. — Ну, знаете, там много отелей, где останавливаются американские солдаты перед отправкой во Вьетнам. Один из них видел Нари. Он назвал его педиком.       Его американский акцент не так хорош, как у Танвы, — думает Трин, хотя дело не только в этом. В его груди внезапно вспыхивает чувство острой защиты. — Что было дальше? С Нари всё в порядке? — спрашивает он, мысленно молясь, что Ао не попытался ударить американского солдата. Он не замечает, что отложил книгу, пока не подходит к ним и не пожимает им руки. — Пожалуйста. Не подходите больше к американским солдатам. — Почему? — дерзко спрашивает Ао. — Это наша страна, они должны… — Потому что они скажут, что ты вьетнамский шпион, и пристрелят тебя, — говорит Трин, и от этих резких слов они оба вздрагивают. — Я не понимаю… — Думаешь, они смогут отличить одного от другого? Кого-то из нас? Нет. Держись подальше от американских войск. — Ему не следовало говорить то, что он сказал. Он постучал по руке Крисды рядом с красным пятном. — Тебе следует… тебе следует быть осторожным во всём, что ты делаешь. В действиях, против которых могут возражать другие. Твой профессор беспокоится о тебе. — Кто-то должен встать на защиту доктора Трина. — говорит Крисда, и его слова звучат всё быстрее, по мере того как краска приливает к его щекам, а руки сжимаются в кулаки. — Я знаю, что вы… я знаю, что все говорят о том, какое процветание приносит нам союз с Америкой. Но никто никогда не говорит о цене. Вы знаете, сколько сейчас стоит мешок риса в Буенг Кане? Или сахарный тростник? Сельские жители этой страны страдают, их молодёжь приезжает сюда, в Бангкок, в поисках работы и не находит её. Всем нравится обвинять антафана в общественных беспорядках, как будто они слушают рок-н-ролл. Это социальное преступление, и всё это только для того, чтобы дураки в армии могли сделать из кого-то козла отпущения, вместо того чтобы прислушаться к проблемам людей…       Трин так сильно хватает его за руку, что мальчик вскрикивает. Другой рукой он бьёт Ао в грудь, прежде чем тот успевает помочь другу. Трин притягивает их обоих ближе. — Не надо, — бормочет он. — Не надо так говорить о нашем руководстве в публичном месте. Я могу защитить тебя в университете за твою прямоту, за то, что пытливый юношеский ум подвергает сомнению некоторые вещи. Но в остальном ты должен быть благоразумным. Пожалуйста.       Он не хочет думать о реакции своего отца, если тот когда-нибудь услышит такие слова. — Доктор Трин, разве вы не были в Париже в мае прошлого года? — очень тихо спрашивает Ао. — Разве это не ваши студенты участвовали в тех беспорядках?       На секунду Трин возвращается в прошлое, как будто его тело подхватили и перенесли: Алина отворачивается, чтобы высоко поднять свой плакат, другие люди прижимаются к нему в майской жаре, пахнет дымом и газом от горящих машин, кровь стекает по лицам и делает тротуар скользким, хриплые выкрики становятся громче, и его мозг без труда их переводит.       Запрещено запрещать!       Это касается нас всех!       Борьба продолжается!       Теперь Трин обнимает их обоих, слишком крепко. Любой, кто увидит их втроём, прижавшихся друг к другу, заподозрит неладное. Раннее утро прошло; скоро начнутся лекции, и всё больше студентов пересекает университетский двор. Трин задаётся вопросом, сколько из них, как Ао и Крисда, из семей низшего класса, пытаются изменить мир к лучшему, и сколько из них, как он сам, готовы на всё, чтобы контролировать его. — Те протесты прошли неудачно, было много пострадавших… — Французский лидер — Де Голль — бежал! — горячо настаивает Ао. — А профсоюзы добились повышения минимальной заработной платы и зарплат в целом и… — Студенческие протесты не увенчались успехом. Только когда к ним присоединились рабочие с фабрик и вся страна поднялась на всеобщую забастовку, у них появилась возможность вести переговоры, — говорит Трин. Ему нужно прервать мальчика, пока Ао не произнёс слово коммунист вслух и не попал под арест контрразведки.       Под арест брата Трина. — Такие вещи должны иметь более широкую поддержку, иначе все последствия лягут на плечи меньшинства… — Они уже угрожают выгнать любого, кого поймают на акции протеста. — Ао угрюмо бормочет, но слушает, а Трин с облегчением кивает, прежде чем его мозг успевает осмыслить оставшуюся часть фразы. — Они… что?!       Крисда незаметно пинает своего друга, но уже слишком поздно. Ао моргает и говорит: — В университете. Они только что изменили правила, там написано…       Трин встаёт ещё до того, как осознаёт, что движется. — Нет, — говорит он. — Я… не беспокойтесь. Я буду протестовать. Я… я пригрожу уйти в отставку, если они немедленно не изменят эту политику. Мы — образовательное учреждение, и если мы будем препятствовать свободному мышлению таким образом… — он собирает свои вещи, беспорядочно запихивая их в портфель. Ах, теперь там беспорядок, и он не может всё уместить. Ему нужен этот журнал. Нужна ли ему эта книга? Доктор Кэппон остался один на скамейке запасных. — Наш долг — защищать наших студентов. Это должно быть обязанностью этой страны — защищать свою молодёжь… — Я же говорил тебе не говорить ему, — бормочет Крисда, обращаясь к Ао. — Мы знали, что он так поступит. Если его уволят за поднятую им шумиху, все будут винить тебя! — Заткнись и помоги мне всё исправить, — шипит Ао в ответ. — Эй, профессор, э-э, сначала закончим дискуссию о гомосексуальной любви!       Голос Ао звучит очень громко и разносится эхом по двору. Трин видит, как несколько человек с любопытством оборачиваются, и мысленно проклинает всё на свете, что привело его сюда в этот момент. Но узел, который сжимал его грудь последние несколько недель… внезапно ослаб.       Не так уж сильно. Не слишком. Но немного. Трину хотелось бы думать, что он обладает теми качествами, которые поощряет в своих студентах: любознательностью, критическим мышлением и, прежде всего, готовностью учиться. Но со вчерашнего дня он усвоил суровый урок: как легко попасть в ловушку собственных сомнений. Он снова вспоминает мужские губы на мужской шее. Эта мысль по-прежнему неприятна, и он инстинктивно от неё отмахивается. Он никогда не осознавал, насколько глубоко в его душе укоренилось отвращение к однополым отношениям, но, наконец, в это тёмное пространство проник свет, и на его место пришла яркость. Он думает о двух женщинах, чьё внимание всегда, по своей природе, было сосредоточено друг на друге, и о том, каково это — расцветать под такой заботой. — Это работает? — шепчет Ао Крисде. — Я не знаю, — шепчет в ответ Крисда. — Похоже, он очень напряжённо думает.       Трин вздыхает и собирает последние вещи. Ему действительно стоит попытаться решать свои личные проблемы где-нибудь в другом месте; середина двора — самое неподходящее место для разговоров, которые они вели сегодня утром. По крайней мере, никто не может обвинить его в том, что он недоступен для своих учеников. — Пойдёмте, ваша первая лекция начнётся через десять минут, — говорит он, ведя их за собой, как утят. — А пока мы идём, Крисда, я расскажу тебе, как лучше всего выводить пятна от краски.       Ночь, сон и звёзды — Он здесь, — говорит Сенан, соблазнительно поведя плечами, как обычно делает, когда флиртует. Танва моргает. Они что, флиртуют? Он слишком устал для этого. Но Сенан — хороший друг, достойный друг, и с ними приятно флиртовать, так что он готовится собраться с силами ради них, а потом его уставший мозг додумывает, что они на самом деле сказали. — Кто? — спрашивает он. Главный приспешник его отца Ча отказался ехать по Рачадамнеон-роуд — вероятно, испугался, что пацифизм заразителен, — и Танве пришлось идти всю дорогу, низко опустив голову и надеясь, что никто из его фанатов его не заметит. Обычно его поклонники тоже не прочь пофлиртовать, но он устал и только что разобрался со своим придурком-отцом, так что сейчас ему хочется только одного — упасть на кровать в свободной комнате Сенана и уснуть.       Но Сенан извивается, сияет, одновременно взъерошивая волосы Танвы и поправляя его рубашку, а это значит… — Твой профессор, — говорят ему, и Танва мгновенно просыпается.       Трин. — О, посмотри, как он улыбается. — тихо говорит Сенан. — Давно я не видел, чтобы ты так сиял. — Ты же знаешь, что он шпион, верно?       Это новый голос, и Танва успевает заметить, как Нафари, надув губы, растянулась на диване. — Он доносит на нас своему подлому брату из контрразведки, вся его семья… — Ах, я не держу зла на чужую семью.       Танва умудряется произнести эти слова мягко, а не сердито. Злиться — пустая трата времени. Нафари всё равно слегка вздрагивает, как и положено, потому что все знают, что Танва не любит жаловаться на семью. — И я знаю, что он шпион. Вот почему вы все попросили меня быть дружелюбным с ним.       Танва умеет быть дружелюбным. Именно поэтому он вносит основной вклад в дело, которое ему на самом деле даже неинтересно. Танва заботится о музыке, веществах, изменяющих сознание, и удовольствиях, а именно — о сексе, потому что что ещё должно быть в жизни, кроме этого? Эта идеальная маленькая жизнь, которую ему подарили, должна быть до краёв наполнена этими вещами и ничем другим, и если бы все остальные придерживались такого же мнения, то вся эта утомительная чушь про Вьетнам и Америку, а также отчаянные попытки его отца поднять семейный бизнес хоть на дюйм выше…       Танва вздыхает. Выдыхает. Ему всё равно. Он только что три часа выслушивал нотации от отца, а Ча стоял с каменным лицом позади, а потом отказался везти его по Рачадумнеону, потому что боялся каких-то симпатичных парней с цветами в волосах. Танве нравятся симпатичные парни с цветами в волосах. Долгое время ему нравились только девушки, но…       Но в последнее время он тоже пробовал мальчиков. В последний месяц или около того. Не нужно думать о том, почему. — Где он? — спрашивает он Сенана, потому что разговор с Трином кажется идеальным сейчас, даже когда всё, чего он на самом деле хочет, — это косяк, кровать и кто-нибудь симпатичный, кто будет сосать его член. Но на самом деле разговор с Трином почти так же хорош, как всё остальное. — В саду. Наслаждается тишиной. В лунном свете он выглядит ещё красивее, — говорит Сенан. Вот почему Танва их любит. И Сенан, и Нафари пару раз были у него между ног, но пока Нафари дуется на диване, Сенан подбадривает его. Танва целует их в щёку, проходя мимо. Вот чего он хочет — свободного, лёгкого и дружеского секса, без этой собственнической ревности или чего бы там ни было, что делает Нафари.       Может быть, когда Трин уйдёт, он снова позволит Нафари отсосать ему. Он так и сделал в прошлый раз, когда Нафари начала тереться об него, пока Трин стоял рядом и смотрел на них своими красивыми тёмными глазами, широко раскрытыми от удивления.       Восхитительно.       Сенан был прав: в саду тихо, а Трин прекрасен в лунном свете. Он курит. Он всегда курит, и, чёрт возьми, ему это идёт. Танва хочет выхватить сигарету у него из рук, затянуться, вернуть её и посмотреть, как Трин прикладывает губы к тому же месту, где был рот Танвы. Он хочет заменить его косяком, хочет смотреть, как трепещут ресницы Трина, когда тот глубоко вдыхает, хочет взять его за подбородок и притянуть к себе, чтобы поцеловать в губы, пахнущие дымом, хочет почувствовать вкус на своём языке, когда уговаривает Трина открыться. Он хочет, хочет, хочет, и то, чего хочет Танва, он получает… обычно.       Но не с Трином.       Танва находится на самой окраине этого кипящего котла анти-кого-угодно. Анти-американцев, анти-капиталистов, анти-военных, анти-правительства, анти-войны. Ему всё равно, называют ли они себя лоялистами, коммунистами, пацифистами или хиппи, — все они действуют ему на нервы. Танва здесь, чтобы хорошо провести время, а не участвовать в крестовом походе. Если на одной из вечеринок Сенана в углу кто-то увлечённо разговаривает или обменивается планами под его музыку, то это нормально. Главное, чтобы потом они угостили его выпивкой. И если его раз или два просили выведать правду о новичке, он не особо возражал, пока они были симпатичными. Та чиновница, с которой он познакомился полгода назад, была дикой кошкой в постели, даже если потом убегала. Вот что требовалось от дорогого доктора Трина — быть слишком подозрительным, чтобы человек с его семейными связями просто бродил вокруг Ванга Бурафы, совал свой нос не в свое дело. Было проведено небольшое расследование, выявившее его странно целомудренные отношения с красивой француженкой, которую никто в здравом уме не выпустил бы из постели без удовольствия, и Танва кивнул в сторону мужчины. Сам Танва отметил, что в ходе раскопок также была обнаружена причастность Трина к парижским студенческим беспорядкам прошлого года, в которых он участвовал на стороне социалистов, но все остальные, похоже, проигнорировали это, а Танва был не в том настроении, чтобы спорить.       Он с нетерпением ждал небольшой приятной погони и ещё более приятного перепихона. Трин был худым и стройным, с тонкой талией под неизменной белой рубашкой и задницей, в которую Танва хотел впиться зубами. Танва уже давно ценил мужскую привлекательность, но ему пришлось многому научиться.       Теперь он знал, что можно делать с этой задницей. И он мог чувствовать как же это было бы здорово — он всегда чувствовал, какими будут люди, когда он прикоснётся к ним губами, будут ли они страстными, оживлёнными, нерешительными или умоляющими — и все его инстинкты сходили с ума от Трина, подсказывая ему, что это будет здорово, великолепно, лучше всего… если бы только он мог заставить другого мужчину расслабиться хотя бы на пять грёбаных секунд… — Добрый вечер, доктор Трин, — говорит он, потому что время не ждёт, и Трин поднимает взгляд и замирает, держа сигарету под углом и приоткрыв рот так, что Танва видит розовый проблеск языка и… — Танва? Ты в порядке? Танва останавливается. С ним всё в порядке. С ним всегда всё в порядке. — Ты… ты выглядишь уставшим. — Ах… — Танва пользуется моментом и устало улыбается, прежде чем плюхнуться на ближайший к Трину шезлонг, так близко, что их ноги соприкасаются, и он может смотреть на него, освещённого лунным светом.       Красавчик. — День был долгим, ммм, не составишь мне компанию, пока я расслабляюсь?       Он тихо выдыхает, забавляясь и радуясь, когда Трин очень осторожно садится — рядом с ним, на край того же шезлонга. Если бы Танва немного сдвинулся, Трин оказалась бы у него между ног, и, хм, это тоже идея. Может, когда-нибудь в меню появится другой вид удовольствия? — У тебя сегодня было выступление? — спрашивает Трин, наклоняясь, чтобы аккуратно затушить сигарету о траву. Его плечи красиво разведены, и Танва очень скоро окажется под ним. — Нет, нет. Провел день с моим придурком-отцом. — О, он не хотел этого говорить, но то, как Трин слегка напряглась и была шокирована, было интересно. — С отцами… бывает непросто.       О, интересно. Но только на мгновение, а потом снова становится скучно, потому что Танва не хочет, чтобы Трин напрягался — ну, по крайней мере, не так — и хочет, чтобы тот был в шоке только от размера члена Танвы. Он переводит разговор в более приятное русло. — Не такой уж и плохой день. Мы немного поиграли сегодня утром. Джем-сейшн. Тебе стоит прийти на следующее выступление.       Трин вздрагивает, и теперь его шокированное лицо становится розовым от смущения. Танва вынужден небрежно опустить руку туда, где его член наслаждается увиденным. — Я бы… — Колебания очевидны, но в отличие от прошлого раза Трин не отступает. Он наклоняется ближе. — Для меня было бы честью… если бы это не было в какой-то мере навязчиво. Для тебя или твоей группы. Я представляю, что вы все очень много работаете и… — Делать то, что любишь, никогда не трудно, — смеётся Танва. Он сдерживается, чтобы не пошутить в ответ; как бы ужасна ни была эта мысль, он думает, что, возможно, слишком устал, чтобы флиртовать как следует, как того заслуживает Трин. — Я мог бы сочинять музыку три дня подряд и не устать. То же самое касается и занятий любовью. — А, тогда ты не слишком устал.       Трин слегка поёрзывает, глядя на свои руки. Его пальцы дёргаются; сигарета? Танва так сильно хочет поделиться с ним косяком, что едва может дышать. — Это большая привилегия — иметь возможность проводить дни, занимаясь любимым делом. — Разве не этим ты занимаешься со своими студентами? Преподаванием?       Танва вспоминает своих учителей и ужасно их жалеет; он не представляет, что в университете всё будет лучше. Но Трин слегка улыбнулся, разминая пальцы. У него красивые руки. У Танвы бесконечно мозолистые руки, ногти потрескались от струн. Он думает, что пальцы Трина будут красиво смотреться в его руках. Эта мысль заставляет его задуматься.       Держаться за руки? С мужчиной?       Ну… тогда ладно. Он не собирается зацикливаться на этом. Если он хочет держаться за руки с Трином, значит, он хочет держаться за руки с Трином.       Хммм. Трин любит музыку. Именно это изменило мнение Танвы о нём: то, как Трин смотрел на их выступление, как он загорался всякий раз, когда они обсуждали музыку. Танве хотелось прижать его к земле, навалиться на него и петь так, чтобы Трин чувствовал вибрацию в своей груди. Но прямо сейчас, глядя на руки Трина, он хочет усадить его к себе на колени, а потом взять гитару и провести руками Трина по струнам. Может быть, они могли бы раздеться. Может быть, Танва мог бы быть внутри него. Может быть, Трин будет извиваться, а Танва не даст ему пошевелиться, пока он не выучит аккорды к их последнему синглу. Ух ты, отличная идея, он действительно потрясающий. — Я действительно люблю преподавать. — Мягко говорит Трин. Повезло, что на него так приятно смотреть и слушать, иначе Танва возмутился бы, что его фантазии прервали. Тем не менее, предвкушение — это половина удовольствия. — Когда я был моложе, меня часто спрашивали, какое наследие я оставил бы в мире? Я годами бился над этим вопросом, зная, что я не был… я не был храбрым, или сильным, или талантливым, или… или особенным ни в одном из способов изменить мир. Но, возможно, я мог бы стать наставником для тех, кто им является, стать учителем.       Он моргает и поднимает взгляд, внезапно смутившись. — Ах, прости меня, Танва, ты так устал, тебе не нужны мои философские размышления о…       Танва уже повернулся и знакомым жестом потёр пальцы, глядя туда, где он едва мог разглядеть Сенана на их балконе, краем глаза поглядывая на сад внизу. Он ни за что не выдержит этот разговор без косяка.       Философия?       Он был готов к тому, что Трин заговорит об экономике, но, по крайней мере, он мог бы это понять, спасибо его отцу за невероятно скучные лекции о фондовых рынках за завтраком в детстве. — Я никогда не устаю разговаривать с тобой, — рассеянно говорит он, больше сосредоточившись на ответном кивке Сенана, но, к счастью, он всегда уделяет Трину достаточно внимания, чтобы заметить, как приоткрывается рот другого мужчины, как его глаза темнеют, сияют и светятся. Танва чувствует странное биение в груди, которое он тут же игнорирует. — Но доктору Трину придётся перестать быть преподавателем на то время, которое ему потребуется, чтобы выкурить косяк, если он хочет, чтобы я обсуждал с ним философию.       Трин что-то бормочет, но это не нет, поэтому Танва ждёт. — Я… то есть я не уверен, что это было бы… — Ты тоже когда-то был студентом, не так ли? Да ладно тебе… — он откидывается на спинку стула, томный и ленивый, и снова чувствует, как в животе разливается приятное тепло, когда Трин беспомощно смотрит на него. — Ты среди друзей. Или, по крайней мере, среди хиппи. Кто здесь может тебя осудить? — Я удивлён, что ты с радостью проводишь здесь время. Не хочешь… уединиться в своём доме?..       Танва фыркает. — Мой дом — это выгребная яма в Сатоне, которую купил мне мой менеджер. Там нет души. Я хожу туда только спать, когда Сенан не одалживает мне свою свободную комнату. Здесь люди настоящие, со всеми их недостатками, и живут только ради удовольствия и настоящего момента. — Значит, такова твоя философия? — спрашивает Трин с бо́льшим интересом, чем ожидал Танва. Он не сомневается, что семья Трина владеет ещё более древним особняком, вероятно, в Пхра Накхоне или Асоке.       Его отец отдал бы левую руку, чтобы жить там. Или отдал бы Танву. — Что жизнь — это только сиюминутное удовольствие? — Я твёрдо верю в удовольствие.       Танва говорит ему, а потом Сенан выходит во внутренний дворик и закуривает одной рукой — разве это не самое сексуальное, что кто-то может делать? — и Танва отказывается говорить, пока он не закурит и не сделает первую затяжку, задерживая дым в лёгких, пока не поклянется, что тот распространился по каждому сантиметру его тела, по нервам и сухожилиям, уговаривая его тело избавиться от всех забот, а затем они выходят из него на выдохе, и он снова успокаивается.       А потом он передаёт косяк Трину, который делает самую изящную, самую милую и почему-то такую же глубокую затяжку, на которую было бы почти невыносимо смотреть, пока его голова не запрокидывается назад, длинная, золотистая и сияющая в лунном свете, а руки Танвы так сильно дрожат, что он едва может дотянуться до косяка.       Сенан любезно соглашается на один-два раунда, а затем деликатно удаляется, многозначительно поглядывая на Танву. Танва просто посылает им воздушный поцелуй. Как бы ни был красив Трин в лунном свете, из-за усталости и травки Танва никак не сможет возбудиться сегодня вечером. Ему просто придётся ещё немного поуговаривать его и восхищаться им, и… — Твоя музыка доставляет мне такое же удовольствие, как и преподавание, — говорит Трин, и Танва хочет трахнуть его. — Тебе стоит прийти ко мне домой, — говорит он вместо этого. На столе лежит испачканная палочка для подводки глаз, он хватает её, закатывает Трину рукав и нацарапывает там свой адрес неровными чёрными линиями. — В другой вечер повтори мне эти слова, и тогда мы посмотрим, смогу ли я доставить тебе больше удовольствия, чем что-либо из этого.       Ах, чёрт. Слишком сильно? Трин тяжело сглатывает, глядя на него.       Танва на мгновение раздражается на себя — он должен был успокаивать — но затем отмахивается от этой мысли и улыбается изо всех сил. — Да ладно вам, доктор. Не говорите мне, что вы этого не чувствуете. Мы будем великолепны вместе. — Ты — как ты можешь просто — я же мужчина, — возмущается Трин, но по его тону не похоже, что он в это верит. Танва затягивается косяком, который всё ещё держит в руке, и аккуратно выдыхает дым в сторону, просто чтобы Трин посмотрел на его губы и понял, насколько бессмысленны его собственные слова. — Я знаю, да.       Там всё ещё есть небольшая заминка, что-то такое. Танва следует своей интуиции, своим инстинктам, вспоминает, как изменилось красивое лицо Трина в последний раз, когда они разговаривали, когда он пел ему, и вспоминает остальные слова…       Я бы отдал жизнь, чтобы он сказал «да».       Я бы отдал свою жизнь, чтобы он сказал «да»       Ему следовало бы послать Мишелю Польнареффу подарочную корзину. Трин снова краснеет от этих ласковых слов и тяжело опирается на ногу Танвы. Теперь, когда Танва смотрит чуть внимательнее, он видит, что другой мужчина тоже выглядит уставшим и помятым — значит, сегодня вечером их обоих ждёт более простое удовольствие, а не что-то более бурное. Но, конечно, он, по крайней мере, заслуживает немного… — Сейчас я тебя поцелую, — говорит он. — Скажи «да».       Трин наблюдает за ним. Он такой умный, такой одаренный интеллектуал, предмет гордости Таиланда за его академические амбиции… а теперь он наклоняется к Танве, его рот розовый и влажный, и…       И, выхватив косяк из его руки, подносит его ко рту без единого признака прежней неловкости, и в этом затяге нет ничего чопорного. Но он не выдыхает, а просто смотрит на Танву, приподняв бровь, и Танва никогда в жизни не пропускал ни одной ноты на сцене, и он не собирается пропустить эту, и они оба наклоняются вперёд.       Рот Трина мягкий и влажный, и Танва мог бы поклясться, что почти чувствует, как дым окутывает его губы, как неуверенно маленький язычок встречается с его собственным. Он даже не пытается нормально вдохнуть, слишком сосредоточившись на том, чтобы уговорить Трина открыться ещё немного шире, ещё немного прижаться к Танве, пока, наконец, тот не растянулся рядом с ним, наполовину на груди Танвы. На другом конце сада Сенан слегка машет ему рукой, явно сдерживая смех, и Танва улыбается в ответ. Ему кажется, что он только что отыграл сет, толпа кричит, а музыка проникает в самое нутро. Вот что он чувствует, когда Трин в его объятиях. — Я не собираюсь заниматься с тобой сексом сегодня вечером, — доносится до него приглушённое бормотание рядом с его ключицей, и Танва закатывает глаза и крадёт косяк, прежде чем Трин его выронит. Ему, наверное, стоило бы больше думать о том, почему его сердце бешено колотится в груди от прикосновения щеки Трина к его коже… но он устал, ему комфортно, и зачем думать, когда можно чувствовать?       Наслаждайся этим, пока можешь.       Он позволяет лунному свету осветить их обоих. Завтра они увидят, что переживёт солнечный свет.       Удивляет ли дневной свет — Боже мой, это Танва, — ахает Нари, когда друг профессора Суваннапхата открывает ворота своего уродливого особняка. Большинство домов в Сатоне уродливы, но этот действительно уродлив. Ао разочарован. Он думал, что у ребят из «Moonshine» вкус получше.       Танва смотрит на них всех с полурастерянным, полунасмешливым выражением лица, и, чёрт возьми, Ао понимает, почему Нари задыхается от восторга, ведь он действительно сексуальный парень, и его рубашка расстегнута практически до пояса, и Ао жалеет, что у него не хватает смелости попытаться, но потом всё это становится совершенно неважно, потому что профессор Суваннапхат буквально сминается в объятиях своего друга. Танва подхватывает его и задумчиво смотрит на макушку профессора, а затем на всех четверых, которые бросились вперёд, чтобы помочь, но, увидев руки Танвы, поняли, что он, скорее всего, справится и сам. Возможно, с двумя профессорами. — Проходите. Не стесняйтесь пачкать мою мебель. — говорит Танва, и Ао с опозданием вспоминает, что нужно сделать вай вместо того, чтобы пялиться, и они все следуют за ним, как утята. Профессор Суваннапхат тоже идёт, хотя он выглядит немного ошеломлённым и рад возможности просто опереться на руку Танвы. — Простите меня… Кхун Танва? — нерешительно спрашивает Крисда. Музыкант фыркает и снова опускает взгляд на голову профессора. Смотрит с нежностью. Ао переглядывается с остальными. Ха. — Определённо, это твои студенты, Нонг Трин, — говорит Танва, и Ао снова обменивается с ним взглядом, на этот раз ещё более испуганным. Они не должны слышать, как их профессора называет кто-то Нонгом. — Они такие вежливые. — Э-э… Кхун Танва? — Да? — Большое вам спасибо, что позволили нам… быть… здесь. — Крисда старается понравиться. Танва не сказал, что они могут остаться, или спрятаться, или что бы они там ни делали здесь… профессор Суваннапхат ничего не сказал, кроме того, что он знал место, где людям и в голову не придет их искать. — Скажите, нельзя ли воспользоваться вашим телефоном? Мне нужно позвонить отцу. Ао… тебе следует позвонить своему брату. — Главный совет для тех, кто хочет где-то спрятаться: не рассказывайте всему миру, где вы прячетесь.       Танва говорит это через плечо, и Ао предполагает, что это можно расценивать как разрешение. Танва, похоже, совершенно не беспокоится из-за того, что к его двери пришли четверо студентов в разной степени окровавленности и избитости.       Возможно, дело в том, что профессор лежит в его объятиях. Фу. Ао не хочет об этом думать. Однако он видит, что Крисда пристально смотрит в спину Танвы, а это значит, что Ао придётся не только подумать об этом, но, вероятно, и поговорить об этом тоже. Чёрт возьми. — Вот. Присаживайтесь. На кухне есть аптечка. Берите всё, что хотите. Телефон в углу, — говорит Танва, показывая им большую гостиную с одним из тех популярных в Америке диванов с углублением. Ао смотрит на него, помогая Нари дохромать до дивана. Крисда помогает Конгу сесть, а затем направляется прямо к телефону. Ао улавливает обрывки разговора, наблюдая, как Танва осторожно помогает профессору сесть на стул в углу. — …хорошо — да… безопасно… друг… нет… нет, я не… не понимаю…       Он кладёт трубку, и Ао видит, как Крисда склоняет голову. Но его плечи лишь раз вздрагивают, а затем он поднимает подбородок и, вернувшись, совсем не выглядит расстроенным. Ао чувствует, как в груди разливается тепло. Крисда иногда напоминает ему профессора, такой же благородный. — Ты собираешься позвонить брату? — спрашивает его Крисда, когда они оказываются достаточно близко, чтобы их не услышали. Но Ао всё равно вздыхает и бросает взгляд в угол — хотя ему явно не стоит беспокоиться, потому что знаменитый музыкант Танва полностью поглощён тем, что протирает лоб профессора влажной тряпкой. Ух ты, профессор. Кто бы мог подумать, что он так может. — Не знаю, — признаётся Ао, вспомнив вопрос. — Мне нужно позвонить ему в офис, но… но я знаю, что там есть люди, которым он не доверяет, так что что я могу сказать? — Ты всё равно можешь оставить сообщение, что ты в безопасности, — говорит Крисда таким спокойным голосом, что Ао чувствует, как его плечи расслабляются. — Он рано или поздно получит его и будет рад узнать. — Это если его самого не схватили. — Слова застревают в горле Ао, как кислый тамаринд. — Скорее всего, он просто сидит и щёлкает по клавишам. Его либо арестуют, либо…       Крисда крепко сжимает его руки, так сильно, что это отвлекает Ао от его мыслей. — Я уверен, что он не пострадал. Большая часть беспорядков происходила там, где были мы, и национальная гвардия уже перекрыла всё, когда мы вышли. А если его арестовали… разве ты не говорил, что у твоего брата есть… друг… в подразделении по борьбе с повстанцами…       Если Ао не хочет думать о профессоре и его друге, то он точно не хочет думать о своём брате и его друге. — Как будто какой-то военный будет рисковать своей карьерой ради какого-то журналиста-коммуниста, — бормочет он, и Крисда снова сжимает его в объятиях, позволяя ему справиться со своими страхами. Затем он наклоняется вперёд. Они уже давно вместе, как заговорщики, но в этот момент всё кажется ещё более заговорщическим. И Крисда улыбается. — Итак. Профессор и солист группы Moonshine… могли вы себе такое представить? — Я не догадался бы, но с радостью сделал бы и то, и другое, не раздумывая, — говорит Нари, лежащий лицом вниз на диване рядом с ними. Ао осторожно пинает его в то место, куда не попали дубинки солдата. — Что ты знаешь о нём — Танве? — спрашивает Крисда. Нари слегка переворачивается. — Солист группы Moonshine. Влюблённый в Сукумвит и Ван Бурафу. Отказался участвовать в конкурсе струнных ансамблей, который Министерство культуры организовало для продвижения струнных инструментов… — Надо же, — бормочет Ао. — Да, группа сказала, что они принадлежат народу, а не правительству. — Нари кивает. — А потом они написали песню для самого короля Пхумипона, так что он одобрил их решение, и министерство ничего не могло сделать, хотя и было в ярости. Я слышалаю, что их музыка, возможно, даже скоро выйдет на французский рынок. — Но Кхун Танва не… он не… мы не думаем, что он замешан? — спрашивает Крисда. Нари непонимающе смотрит на них обоих. — В смысле? Я слышал, что он переспал с половиной Сукумвита, а другая половина всё ещё в очереди. — Нет, нет, я не про это. Я о дело. Изменение судьбы Таиланда. — раздражённо говорит Крисда, и Нари пожимает плечами. — Нет, я об этом ничего не слышал. Он часто тусуется с ребятами из Euphoria. Но я думаю, что он просто… пришёл послушать музыку. — И профессор. — Добавляет Ао, и тогда все оборачиваются.       Профессор Суваннапхат улыбается, на самом деле улыбается, эта его кривая улыбка делает его лицо таким ярким и сияющим. А Танва… ну, он тоже улыбается ему, шевеля губами. — Он поёт для профессора? — шипит Крисда, потому что он был дальше от взрывов, чем Ао, и, вероятно, у него не так сильно звенит в ушах. Крисда сильно прищурился. Они все защищают профессора, но Крисда — особенно. Он кричит: — Эй, профессор, не хотите выпить чего-нибудь? — Я принесу тебе что-нибудь, — сразу же говорит Танва, прежде чем профессор успевает ответить, а затем встаёт и направляется на кухню.       Крисда следует за ним. Ао на секунду задумывается, что, наверное, ему стоит позвонить в офис брата, но потом вспоминает, что оставляет Крисду наедине с сердцеедом из Сукумвита, и передумывает.       Кухня находится в небольшом коридоре, рядом со столовой, и ни в одной из этих комнат не похоже, что там кто-то был. Когда Ао заглядывает в дверной проём, становится ясно, что Танва даже не знает, где лежат его очки, но Крисда не даёт ему возможности посмотреть. — Кхун Танва. Каковы ваши намерения в отношении профессора Суваннапхата? — Профессора Суваннапхата? — вторит Танва всё тем же весёлым и довольным голосом, таким глубоким, рокочущим и сексуальным, фу. Хорошо, что Ао здесь. — У меня много намерений в отношении Трина, какие тебя интересуют?       Голос Крисды идеально передаёт возмущение Ао, когда он слышит, что тот так небрежно отзывается о профессоре. — Мы хотим убедиться, что вы действуете в его интересах. Он не… он ни в чём не замешан. Я знаю, что вы знакомы с ячейкой «Эйфория». Он не должен быть вовлечён в опасные дела.       Танва фыркает. — Я тоже не очень-то желаю. Мне всё это безразлично.       Голос Крисды становится всё громче. — Вам плевать на свою страну? На свой народ? — Ты пришёл, чтобы угрожать мне из-за Трина или прочитать лекцию о патриотизме? Мне плевать на твоё мнение по обоим вопросам. — Танва наконец находит свои очки в шкафу и идёт к холодильнику. — Что вас волнует? — Прямо сейчас? Вы, детишки, оставайтесь здесь, пока я устраиваю Трина наверху поудобнее. Если хотите, можете даже организовать в столовой маленький коммунистический клуб, только не мешайте нам.       Крисда издает звук, который Ао узнает: обида, ярость, разочарование, — и он, даже не осознавая этого, вскакивает, проскальзывает на кухню и хватает друга за руки. Он бросает на Танву сердитый взгляд, даже когда начинает оттаскивать Крисду. Пять минут назад он думал, как круто, что его чопорный профессор подцепил такую суперзвезду, как Танва, а теперь он не думает, что музыкант заслуживает того, чтобы лизать ботинки профессора Суваннапхата. — Я даже не знаю, почему ты нравишься профессору, — говорит он ему. — Твоя музыка… ты мог бы изменить мир к лучшему, но ты слишком ленив. Тебя волнует только ты сам. Профессору важно изменить мир к лучшему, он заботится обо всех. Может, сейчас ты и можешь немного пофлиртовать с ним, но ты никогда не сможешь его удержать. Он заслуживает лучшего, чем ты! — Вау, Ао, — говорит Крисда, когда Ао уводит его в коридор. Его глаза широко раскрыты, взгляд мягкий, и он не отпускает её руки. — Ао, это было…       Ао чувствует, что под этим взглядом ему трудно сглотнуть, хотя он и сам не знает почему. — Ты и раньше слышал, как я кричу на людей. — Да, но… это было совсем по-другому. Профессору повезло, что у него есть ты; нам всем повезло.       Крисда начинает идти обратно по коридору, их руки всё ещё переплетены. Ао чувствует себя странно, но его мозг всё ещё работает, и он оглядывается через плечо, прежде чем они возвращаются на кухню, а его сердце всё ещё бьётся, и он жалеет, что Танва всё ещё стоит там с пустым стаканом в руке и пустым выражением лица.       Проливая свет на этот мир — Танва…?       Тёмная фигура в дверном проёме замирает, а затем слегка поворачивается. Трин с трудом садится и протягивает руку, пытаясь скрыть зевок. — Мои студенты?.. — Упал с лестницы. Тебе тоже следует вернуться в постель, профессор. — О нет. — Трин больше не может сдерживаться; он широко зевает, по-прежнему вытянув руку. — Нет, не называй меня так, это хуже, чем «доктор». Только мои студенты называют меня профессором.       Танва наконец-то возвращается в комнату и садится рядом с ним на кровать. Трин чувствует внезапный прилив смущения, когда осознаёт, что сам раздет, но, по крайней мере, он смутно помнит, что сам снял рубашку и брюки, а между майкой, боксерами и простынёй, обернутой вокруг талии, он предполагает, что соблюдается некоторая пристойность. Учитывая, что даже в тёмной комнате он всё ещё может видеть бледное сияние груди Танвы, его собственное состояние не идёт ни в какое сравнение. — Спасибо, что дал нам приют, — говорит он, когда кажется, что Танва просто собирается сидеть и молчать. — Я… благодарен за них. Они хорошие ребята, просто отстаивают то, что считают правильным, они… — А ты? — перебивает Танва, и его мелодичный голос музыканта внезапно становится резким. — Что ты делал посреди этого чёртова бунта? Трин… ты… об этом все говорят по радио, полиция произвела дюжину арестов, тебя могли… что… что ты делаешь?       Трин смотрит на него. Он никогда не видел Танву таким возбуждённым, все следы ленивого ловеласа исчезли, когда этот мужчина с безумным взглядом стал умолять его. — Я… я не мог оставить их одних, это важно… — Какое тебе дело? — стонет Танва, проводя руками по лицу. — Это ничего не изменит, совсем ничего. Ты думаешь, фельдмаршалу Таному Киттикачорну есть дело до каких-то студентов с плакатами? Ты думаешь, что… — Танва, — перебивает его Трин. Ему не нужно это слышать; он уже сто раз слышал это от друзей, коллег, от своего брата. Он всегда был рад вернуться в прошлое, как будто это была академическая дискуссия, в которой ему нужно было убедить их с помощью логики и рациональных аргументов, — но когда Танва говорит таким страдальческим голосом, в его груди открывается такая же пустота, полная тоски. Он хочет, чтобы этот человек его понял, ему это нужно. — Танва. Главное, что мы пытаемся. — Это бессмысленно. Это жалко. Ты хочешь потратить всю свою жизнь на стремление к чему-то невозможному… — Я мечтаю о мире, в котором эта военная диктатура не будет вечной. — тихо говорит Трин. — О мире, в котором у людей будет право голоса и о них будут заботиться, обо всех в равной степени. У меня нет других целей в жизни, кроме того, что я могу сделать, чтобы улучшить жизнь других.       Он почти ожидает, что Танва с отвращением вскочит с кровати, но вместо этого мужчина просто громко стонет и падает обратно на кровать — прямо на ноги Трина, которые, к счастью, прикрыты одеялом. Но даже этого косвенного контакта достаточно, чтобы сердце Трина заколотилось в груди, а он остро ощутил жар и тяжесть тела Танвы. — Неудивительно, что твои студенты так тебя защищают. — Ему кажется, что он слышит голос Танвы, но из-за ладоней, закрывающих лицо, слова приглушены. — Танва, — начинает он немного беспомощно. Длинные тёмные пряди волос Танвы спадают на его бёдра.       Пальцы Трина тянутся к ним, и он не может остановиться, не может… он очень нежно гладит их кончиками пальцев. Танва не шевелится. Трин надеется, что прикосновение слишком лёгкое, чтобы он его почувствовал. — Танва… разве у тебя нет собственных амбиций? Ради твоей жизни или… или ради всего мира и наследия, которое ты в нём оставишь? — Ты не захочешь о них слышать, — резко говорит Танва. Он не двигается — конечно, ему неудобно лежать, положив голову на ноги Трина. Трин обычно лежал, положив голову на бёдра Алины, но… — Они эгоистичны. И ленивы.       Студенты Трина иногда ведут себя подобным образом: впадают в уныние и занимаются самобичеванием. С ними он спокоен, не осуждает и успокаивает. Сейчас он делает то же самое с Танвой, только обычно не гладит её по волосам. — Тем не менее я бы хотел о них услышать, если ты готов поделиться.       Наступает долгая тишина. Трин находит её более успокаивающей, чем ожидал; он удивляется, что такое энергичное существо, как Танва, может существовать в тишине. Комната для гостей, в которой он находится, оформлена просто, но привлекательно, с кроватью под балдахином и несколькими гитарами, аккуратно развешанными на стенах. За занавешенными окнами, как он может судить, ещё не слишком поздно, возможно, ранний вечер, но в доме тихо и спокойно, тайское тепло теперь кажется более знакомым и любимым.       Он рад, что его студенты спокойно сидят внизу; Он рад, что Танва закрыл дверь, чтобы их голоса не мешали друг другу. Ему нравится это тёплое тихое место, которое они занимают вдвоём. — Я хочу пробиться в западную музыкальную индустрию.       Трин моргает, глядя вниз. Голова на его ногах немного сдвинулась вверх, так что красивое, с крупными чертами лицо Танвы оказалось очень близко к его бёдрам. Глаза музыканта открыты и смотрят на него. — С моей музыкой. Я хочу… я хочу быть популярным в Британии и Америке… я хочу, чтобы люди слушали мою музыку, и я хочу выступать там, подписывать свои пластинки для фанатов и быть в чартах.       Трин вполне может представить себе яростную реакцию Ао, когда он это услышит; в его собственной груди тоже вспыхивает инстинктивное негодование. Но он перебарывает его. Танва не… он не просит о славе и богатстве, по крайней мере, в традиционном смысле: он не хочет выходить на западные рынки, чтобы заработать больше денег. Он хочет этого, потому что хочет, чтобы его музыка была известна по всему миру, чтобы она дошла до как можно большего числа людей. — Это достойная восхищения цель, — говорит он, поглаживая Танву по волосам. Его пальцы дрожат, как будто ему нужна сигарета, а в груди всё трепещет от страха. Но Танва не возражает против его прикосновений, и теперь Трин слишком напуган, чтобы остановиться. — Я буду очень гордиться тобой, если ты когда-нибудь добьёшься этого.       Танва издает тихий шипящий звук сквозь зубы. — Вам кто-нибудь говорил, доктор Трин, что вы неотразимы?       Тон резко меняется, и Трин моргает от неожиданности. — А?.. Нет. Я так не думаю, по крайней мере, в хорошем смысле? Или… — Ты такой искренний, это просто ужасно. — Разве ты не хиппи? — парирует Трин. Он не… искренний — что бы это ни значило. — Это ты должен носить своё сердце на рукаве.       Танва небрежно взмахивает рукой, а когда она опускается, то бесцеремонно ложится на голень Трина. Так происходит на мгновение, а затем рука небрежно скользит вниз и сжимает лодыжку Трина. Даже через одеяло он чувствует это давление. Он вздрагивает.       Танва на мгновение замирает, а затем резко вскакивает, переворачиваясь и подтягиваясь, пока его руки не упираются в простыни по обе стороны от Трина. — Ты пришел ко мне домой, — говорит он тихо и настойчиво. — И похвалил мою музыку. А теперь ты в моей постели и дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе. — Твоей постели? — ахает Трин и чувствует, как его лицо краснеет, потому что он идиот, конечно же, это комната Танвы. Затем краснеет и всё остальное его тело при мысли о том, что Танва уложил его здесь, в самом сердце своего пространства, и теперь смотрит на него так, как будто… как будто… — Танва, — шепчет он и видит, как тот выдыхает, а его лицо искажается от желания. Затем Трин запускает руку в эти прекрасные волосы и притягивает Танву к себе.       Этот поцелуй даже лучше, чем тот, смутные воспоминания о котором, как Трин почти убедил себя, были наполнены дымом и лунным светом. С тех пор он каждый день думал о Танве, задыхаясь от тоски и уверенности, что другой мужчина уже нашёл себе новых любовников. Но то, как Танва целует его сейчас, как его руки гладят лицо Трина… всё, что чувствует Трин, возвращается к нему сторицей.       Он продолжает гладить Танву по волосам — о, и как меняется лицо Танвы, когда он слегка тянет за них, — но отстраняется, чтобы улыбнуться ему, беспомощно ощущая волнение в груди. — Кажется, ты обещал мне великолепие?       Танва выдавливает из себя смешок и снова целует его, быстро и радостно. — Не сомневайся, я сдержу своё обещание. Трин… какой у тебя опыт общения с мужчинами?       В голосе Танвы нет ни капли осуждения. Трин с болью вспоминает, как глубоко он ненавидел себя на протяжении всей жизни, как его студенты своей честностью и стремлением Танвы к радости разрушали эту ненависть к себе все последние месяцы. Кажется, что это невозможно, но здесь, в объятиях Танвы, это каким-то образом происходит. — Вообще никакого, — говорит он, позволяя Танве уложить его обратно на простыни и вытянуться рядом с ним. — А у тебя…? — М-м-м. Я практиковался. — Трину трудно думать, пока Танва целует его ключицу. Он в отместку снова дёргает его за волосы, Танва стонет, и Трин чувствует, как в нём разгорается желание. — П-практиковался? — Да. Для тебя. — Для… меня… — слово заканчивается писком когда Танва прикусывает его, нежно, но так, что по члену Трина пробегает волна возбуждения. Это так чудесно и невозможно — ощущать на себе вес мужчины, чувствовать, как большие руки Танвы удерживают его, ощущать горячую и твердую плоть у своего бедра. Так чудесно, так невозможно хорошо.       Алина была права, отстраненно думает он и использует руку, зарывшуюся в волосы Танвы, чтобы снова поднять лицо другого мужчины и поцеловать его так глубоко, так отчаянно, как ему заблагорассудится.       После этого всё становится каким-то размытым. Комната Танвы кажется самым безопасным убежищем; тишина садов и ночного города за окном, тяжёлые балдахины вокруг них: здесь они в безопасности, вместе, Танва снимает с него рубашку, а пальцы Трина скользят по его груди. Танва — воплощение не только удовольствия, но и радости. Он смеётся, когда наступает его очередь кусать Трина, смущённо опускает голову, когда Трин бесстыдно шарит по его груди, и хихикает, когда Трин безуспешно пытается засунуть руки туда, куда ему хочется. — Я уже почти готов. Наслаждайтесь процессом, профессор, — говорит он, и Трин снова дёргает его за волосы — потому что теперь он без ума от того, как Танва стонет при каждом рывке, — и снова пытается просунуть свой член в руку Танвы. — Пожалуйста, не называй меня профессором, — ворчит он. — Я изо всех сил стараюсь забыть, что мои студенты внизу. — Это очень большой дом, они ничего не услышат, — успокаивающе говорит Танва и снова прижимается большим пальцем к впадинке на бедре Трина, уверенно и в то же время дразняще. Трин пинает его. — Я думал, у преподавателей должно быть больше терпения. — И это говорит человек, который практикуется в том, чтобы трахнуть меня, но до сих пор этого не сделал. — парирует Трин. Танва лучезарно улыбается ему. — Мне нравится эта ваша сторона, профессор. Вы ещё красивее, когда просите мой член. — Не называй меня… э-э-э-э…       Трин, он… он знал, что люди так делают, что люди могут так делать друг с другом, но это знание совершенно не подготовило его к ощущениям. Рот Танвы, горячий и влажный, скользит по головке его члена, слегка посасывая, и всё его тело вспыхивает от беспомощной потребности. Его пальцы беспомощно скользят по волосам Танвы, дрожа от желания. На секунду он беспокоится, что надавит слишком сильно, но Танва — словно несокрушимая скала: одной рукой он прижимает его бёдра к себе, а другой крепко обхватывает его член, удерживая его неподвижно, пока его голова медленно и наслажденно двигается вверх и вниз. Трин слышит свой беспомощный стон. — Танва… Танва, пожалуйста… — Вот так… — злорадствует Танва, чуть отстраняясь. Трин всё ещё чувствует, как его губы двигаются по головке его члена, и это ощущение невероятно эротично, так же заманчиво, как и взгляд Танвы, направленный на него, на то, как он краснеет и тяжело дышит. — Скажи мне, как хорошо тебе. Я хочу всё это.       Трин хочет отдать ему всё; отдать всё и получить в ответ столько же, хочет услышать, как мелодичный голос Танвы дрожит и срывается от удовольствия, и знать, что Танва испытывает это удовольствие с ним.       Он слегка тянет, а затем сильнее, почти теряя концентрацию, когда Танва стонет рядом с ним. — Ах! Ах, Танва, Танва, я хочу… — М-м? — Танва снова поднимает голову. От вида того, как он облизывает губы, Трин едва не теряет самообладание. — Чего ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты тоже испытал удовольствие. — Выпаливает Трин более бесцеремонно, чем он бы предпочел, но как вообще можно сохранять самообладание, когда Танва так выглядит…       Танва снова смеётся над ним, забавляясь и радуясь. — Я испытываю удовольствие. Я испытываю огромное удовольствие. — Да, но… — Трин отказывается верить, что этот конкретный жест, когда он отдаёт, а не получает, приносит такое же удовольствие, как и когда он получает, хотя ему отчаянно хочется однажды попробовать «отдать» себя, чтобы Танва почувствовал себя невероятно хорошо. — Но я хочу, чтобы мы почувствовали это вместе…       Танва задумчиво хмыкает. Одна из его рук соскальзывает с бёдер Трина и опускается ниже, и внезапно в комнате, в лёгких Трина не остаётся воздуха, потому что пальцы Танвы осторожно поглаживают его дырочку. Это — девиантное поведение, о котором он читал, неестественное, полностью противоречащее естественному порядку вещей. Только тот, кто не прав, мог бы этого хотеть. — Я хочу, чтобы тебе было так хорошо, как никогда раньше. — Танва, этот человек, который живёт только ради радости, которую дарит людям, гладит Трина так нежно, как никогда раньше, и его прекрасный голос звучит искренне и ласково. Трин с силой бьёт кулаком себя в солнечное сплетение, надавливает на диафрагму, заставляет себя вдохнуть. Это правильно. Это хорошо, радостно и чудесно, и он получит это, получит. Он заслуживает этой радости не меньше, чем кто-либо другой. — Да, — говорит он и притягивает Танву к себе, чтобы поцеловать.       Ему приходится придерживать руку между рёбрами, чтобы не упасть, когда Танва входит в него, сначала пальцами с маслом, потом языком и пальцами одновременно, пока Трин беспомощно не затрясётся на простынях, потея и замерзая одновременно, отчаянно нуждаясь и в тепле, и в прохладе. Ему приходится сильно надавливать на грудину, когда Танва обхватывает его широкими руками, просовывая бёдра между ног Трина, чтобы приподнять его, обнажая так полностью, что в глубине души на мгновение вспыхивает паника. Ему приходится сдерживать беспомощное биение собственного сердца, пока Танва давит на него изнутри, бесконечное присутствие, невозможное и в то же время неумолимое. — Не останавливайся, — выдыхает он. — Никогда не останавливайся. Танва, Танва, Танва… — Я здесь, — говорит Танва своей коже на шее. — Я здесь, — говорит он, касаясь его плеча. — Я здесь, — говорит он, задыхаясь, и Трин цепляется за него, двигая бёдрами назад и притягивая его к себе, пока удовольствие не перерастает в водопад белого света перед его глазами. Когда он возвращается из центра солнца обратно в своё тело, то обнаруживает, что Танва дрожит от напряжения, пытаясь оставаться неподвижным. Он слегка сдвигается, и всё тело Трина содрогается от чрезмерной чувствительности, а Танва стонет. — Подожди, подожди.       Трин стонет, когда тот отстраняется, а затем снова, когда видит, как похоть отражается на лице другого мужчины при этом звуке. Трин облизывает губы. Он не привык к тому, что его так сильно хотят, и от этого его тело, пульсирующее от удовольствия, становится ленивым и тёплым. Не задумываясь, он снова поднимает руки, одной из которых проводит пальцами по приоткрытым губам Танвы, а затем возвращает её на законное место в своих волосах, а другой опускает вниз, туда, где Танва прижимается к его бедру. — Вместе, — шепчет он, и Танва опускает руку, чтобы сжать его ладонь. Трин и раньше доставлял другим удовольствие, но ничего подобного этому не было, когда он видел, как Танва дрожит и содрогается от его прикосновений. А потом, в конце, когда свободная рука Танвы скользит между его бёдрами, чтобы нащупать то место, где он расслаблен и открыт, Трин снова стонет, а Танва беспомощно стонет в ответ и оставляет следы своего удовольствия на бёдрах и животе Трина.       Они снова прижимаются друг к другу, и их запах и звуки наполняют пространство этого убежища. Трин гладит потной рукой спину Танвы и оценивает ситуацию. Его тело всё ещё дрожит от уколов удовольствия, но самое главное не в этом: место в его сердце, которое раньше было сжато от страданий и тоски, теперь наконец-то освободилось.       Какая-то отдалённая часть его сознания понимает, что за всё это придётся заплатить. Он не может вернуться к тому человеку, которым был раньше, не может снова запереть себя в клетке. За это удовольствие, эту связь, эту истину придётся заплатить. За которую он готов заплатить. — Перестаньте думать, доктор Трин. — говорит Танва его ключице, и Трин беспомощно смеётся. Танва поднимает голову, чтобы посмотреть на него, его лицо сияет от счастья, а затем он отворачивается, чтобы принести им обоим по салфетке. — Значит, ты всё ещё настроен на этот свой крестовый поход? — спрашивает он позже, когда они оба чистые и сухие, а Танва прокрался вниз, чтобы принести им перекусить. — Я про твою маленькую студенческую революцию. — Это не… моя… — начинает Трин, но тут же замолкает. Он устал от того, что ему никогда не удаётся взглянуть правде в глаза; в этом новом мире для этого нет места. — Если ты спрашиваешь, по-прежнему ли я стремлюсь к демократии и равенству в Таиланде, то да. — Угу. Любыми способами или что-то в этом роде.       Трин колеблется. Он не сын своего отца; он не любит насилие; он ненавидит, когда государство применяет его против своего народа, и презирает, когда военные применяют его против гражданских. Но огонь, в котором горят молодые люди, спящие внизу, может разгореться и распространиться, и Трин, честно говоря, не знает, как он к этому относится, стоит ли такая цена того.       Огонь революции — это свет, как и любой другой. Что-то должно освещать путь вперёд, к сиянию нового рассвета. — Я бы хотел по возможности избегать этого, — тихо говорит он. — Из протестов прошлого можно многому научиться. — М-м-м… — Танва, кажется, задремал, обняв его за талию и положив голову ему на плечо. — Да, я всё это изучил, когда должен был следить за тобой.       Возмущение длится всего несколько мгновений, прежде чем смениться беспомощным весельем. — Ну, я думаю, что мне тоже следовало бы за тобой шпионить. К счастью, у меня это ужасно получается. Как ты себя чувствуешь? — Очень хорошо, — Танва широко зевает, прижимаясь к коже Трина. — Но вернёмся к твоей революции: твои студенты ведь ничего не добьются сами по себе, верно? — Они… у них будут трудности, их ждёт долгий путь, без… — И, насколько я могу судить, у них нет планов по получению более широкой поддержки.       Трин честно, искренне не собирался возвращаться в Таиланд, чтобы обсуждать начало революции.       Он вспоминает, как Алина весело рассмеялась, когда он сказал ей, что едет домой, как она поцеловала его в щёку и велела ему быть верным Таиланду, своим принципам и своему сердцу. Он считает, что сдержал это обещание. Он очень скучает по ней, но уже не так сильно.       Они с Танвой понравились бы друг другу. — Тогда, полагаю, нам придётся её организовать, — говорит он, принимая решение. — Танва лениво приоткрывает один глаз. — Через песни. — Прости? — Музыка. Песни. Возродить плен луктунг. Вернуть сельским жителям их голоса; использовать песни, чтобы объединить чувства рабочих и студентов. — Что?.. — Трин замолкает на полуслове, обдумывая это. Это… это хорошая идея. Музыка всегда была так важна для их народа — об этом свидетельствуют жёсткие попытки Министерства культуры пропагандировать её. Это была бы объединяющая сила, которая сплотила бы разрозненные группы общества под общим началом… — Это хорошее предложение, спасибо, — говорит он.        Танва, кажется, почти совсем заснул, его дыхание тяжёлое и медленное, и Трин чувствует себя неловко из-за того, что прерывает его отдых. Он появился на пороге его дома с беглецами-студентами и без предупреждения рухнул в объятия Танвы.       Но… Танва всё-таки поймал его, как он и предполагал. — Я был бы очень признателен за любой твой совет о том, как добиться такого результата, — тихо говорит он.       Рука, обнимающая его за талию, сжимается. — Идиот-профессор, я собираюсь спеть их для тебя, — отвечает Танва, а затем и сам засыпает, их тела сплетаются.       Раньше Трин мог читать мысли своего брата и думал, что это самое близкое, кем могут быть два человека; даже в самых сокровенных мечтах он не представлял себе такого полного единения.       Мы были вместе. Остальное я забыл.       Его любимый отрывок; слова, которые он до сих пор не до конца понимал. Трин прижимается губами к волосам Танвы и устраивается рядом с ним. За шторами темно, но скоро наступит рассвет — для них и для Таиланда.       Новый день, чтобы сиять.