Пугалко

      Упрямство мальчишки Сэма бесконечно раздражало. Но было что-то, что заставило его пристальнее присмотреться к тощему аасимару. Особенно когда того развязали и дали отмыться от остатков фейской пыльцы и косметики. Зрелище оказалось весьма прискорбное: нечто тощее, бледное и с волосами, как у ублюдочного эльфа (тут Сэм извинился перед одним из своих коллег), густыми, черными и длиной по пояс. Смотрело это недоразумение на всех все так же по-эльфьи высокомерно и холодно, однако при этом напоминало озлобленного волчонка. Но, как показалось еще в “Ноте османтуса”,  недоразумение могло быть глазливое, внимательное и, что раздражало еще больше из-за молчания парня, умное. А потому поговорить с этим явлением все же следовало.       — Шеф, а мы этим пугалом бабулек отгонять будем или куда его?       Ллерир, правая рука Сэма, за последние дни совсем перестал стесняться в выражениях. Аасимара эльф не только приводил на раз за разом срываемую мальчишкой дачу показаний, но и уводил обратно, старательно запирая от греха подальше в камере для смертников. Между прочим, весьма уютной, хоть и напоминающей отдаленно обитыми стенами прошлую келью.       — Слушай, ты, плод дэвского грехопадения, ты моргни хоть, если на самом деле оживленный некромантом труп. А то мы тут распинаемся, а ты, может, не говоришь, только стонешь.       — Э! Морвейн, — огненный дженази, в углу тихо подливавший себе в кружку с кофе что-то неуставное, обернулся на конвоирующего аасимара Ллерира, — ты осторожней, а! Вдруг оно кусается, — и отсалютовал кружкой уже Сэму, — шэф, может просто прикончим это? Ну чтоб по-божески, чтоб не мучалось, короче…       Аасимар даже бровью не повел на все подначки. Опустился с ровной спиной на ставший уже привычным стул напротив Сэма и сложил на груди руки, закрываясь. Что же, хотя бы стало понятно, почему в канцелярских книгах дома удовольствия услуги Рингрима были отмечены довольно крупными суммами. Минотавр мотнул головой, прогоняя гаденькие мыслишки о возможном будущем парня.       — Тут дело такое, Рим, — он бухнул перед аасимарышем толстую папку с документами по подпольному дому удовольствий, откуда заморыша вытащили, — у тебя есть выбор. Либо вернуться, откуда ты приперся. Самостоятельно. И хочешь, можешь продолжать блядовать. А тебе придется блядовать, потому что домов удовольствий, как у этой фейки, по пальцам перечесть, а девочки там конкуренцию, поверь мне, не любят. То ли дело уличная проституция, мы даже желтый билет выпишем…       Юноша опустил взгляд на документы, затем с явным равнодушием поднял его на Сэма, едва заметно поморщился и на мгновение криво поджал губы в недоусмешке. Ни дать ни взять королева на приеме.       — Либо тебе придется ступить на долгий и тернистый, но честный путь. Например, у нас. В конце Синдестара будет смотр желающих вступить в Десницы Орда. Время превратиться в что-то куда больше похожее на мужика у тебя есть. Мозгами не обделен. Нам нужны такие. Так что, я, может, даже поручусь за тебя. Помогу. Но ты согласишься на сотрудничество и расскажешь все, что знаешь о борделе. Губы аасимара снова едва дрогнули в полуусмешке.       — Может, все же грохнем к хренам собачьим? — с места вставил Гат. — Ну или хоть раз люлей дадим?       — Кофе пей, — эльф слегка ткнул дженази по затылку, заставляя носом чокнуться с кружкой, — пока тебе не прилетело. Нарядом вне очереди с Шелли за компанию.       Капитан, внимательно вглядывающийся все это время в лицо Рингрима, заметил мелькнувший, но загнанный обратно страх. Сэм подобрался.       — Иллюзия, — наконец, как и прежде равнодушно, откликнулся парень.       — Что?       — Это иллюзия выбора, — повторил тихо, — отбросив эмоции и желания, проанализировав все, я вижу, что выбора нет. Только иллюзия. В первом случае меня тихо прикончат в первой же подворотне. Если я решу пойти своим путем, исход тоже неблагоприятный — за то время, что я сидел в четырех стенах, город изменился, реалии тоже, так что я ничего не знаю. А без информации лезть куда-то чревато последствиями. Сейчас разбираться и вливаться самостоятельно в жизнь города у меня нет ни сил, ни возможности. Остается только согласиться на сотрудничество с вами и тоже стать Десницей. Сделать все для этого. Но ведь вы помимо этого подстраховались. Еда, приемлемая одежда — посмотри, Рингрим, как оно может быть, если по-хорошему.        — Оху… — до конца выразить удивление дженази так и не успел, снова получив тычок от Морвейна. От эльфа же послышался торопливый шепот:       — Рот закрой.       — Но ты видел, оно гово…       — Замолчи.       Рим снова замкнулся, вперился взглядом в папку с делом, словно крепко о чем-то задумался. Несколько минут он сидел, не проронив ни слова, только теребил шнурок, скрепляющий манжеты у простоватой рубахи. Изящно, но явно заученным движением. Капитан молчал, ожидая хоть какого-то отклика. И дождался. Аасимар тряхнул головой, словно выгонял какую-то мысль, тряхнул уже не отточенным движением, а как уличный мальчишка, стряхивающий капельки воды с волос после того, как искупался в канале Речного района.       —  Хорошо, — проронил Рим все так же тихо и ровно, — сейчас я умирать не хочу, так что готов сотрудничать, рассказать, что знаю. Даже попробую стать стражником. Но есть условие.       — Торгуешься? — Железнорукий Сэм довольно сощурился.       — Вы сами сказали, что вам нужен кто-то с мозгами. Вероятно, меня расцениваете, как подходящую под это определение кандидатуру. Так что, да. Торгуюсь.       — И чего же ты хочешь?       Обожгло ненавистью, бессильной яростью и застарелой сильной обидой, плеснувшей от аасимара. Направленными не на Сэма как такового, но на мир, в котором мальчишка явно долго существовал.       — Я хочу увидеть труп этой твари.       Сидящий в углу дженази поперхнулся кофе, ткнул пальцем в сторону Рима, показывая невозмутимо наливающему себе ромашковый чай эльфу, как зло сверлит взглядом бумаги “плод дэвского грехопадения”.       — Я ж говорю оно бешеное и надо загодя отстреливать, чтоб не мучалось.       Рингрим вскинулся:       — Ты понятия не имеешь, что там, за гранью, чтобы давать подобные советы, — и снова замкнулся в себе, замолчав.       Ллерир лишь пожал плечами:       — Зато точно не оживленный некромантом труп.

***

      Даже пропадая днями в Библиотеке, Рим находил минутку-другую для бывших товарищей. Общаться с ними стало немного сложнее, но все шероховатости сглаживали фокусы. Маленькие и непритязательные огоньки, зажигающиеся и гаснущие по желанию Рингрима, производили на сверстников неизгладимое впечатление, как, впрочем, начавшие, хоть это и было нехарактерно для людей и полуэльфов, к неполным тринадцати годам светиться глаза. Все шутили, что с Римом теперь никакого фонарика не надо. Но самые странные метаморфозы ждали впереди.       Оставалось около месяца до его дня рождения, когда он в выходной день вместо библиотеки решил провести время с друзьями. Они дождались наступления сумерек, чтобы по привычке пойти в дендрарий воровать созревшие уже апельсины. По пути смогли проскользнуть незамеченными мимо патруля, в котором сегодня оказались злобная дварфийка, загодя ненавидимая всеми беспризорниками — пару раз она сильно намяла бока Тощему и поваляла в пыли Быка, — и ее менее бородатая и вредная товарка. Даже в дендрарий они пролезли, что удивительно, без проблем. Но Рим отчего-то нервничал и чувствовал во всем этом недобрый знак. Что-то должно было пойти не так. Он не мог объяснить, что именно его тревожило, но с каждым мгновением все острее чувствовалось, что что-то грядет.        Не грянуло ни когда они вынесли корзинку соблазнительно пахнущих летним солнцем апельсинов, ни после, когда в очередной раз обогнули патрули Десниц. Они даже не растеряли, убегая от смотрителя-друида, часть награбленного добра…       Грянуло в конце пути, на Кольцевой аллее, когда Рингрим уже было занес ногу над порогом. Спину в районе лопаток пронзило нестерпимой болью. Так, словно кто-то со всей немыслимой силой проткнул кости с обеих сторон хребта кинжалами и бросился разделять лопатки на узкие долгие полосы. На секунду мальчишке показалось, что он не просто оглох и ослеп от этой боли, но попросту перестал существовать и мгновенно оказался на тонкой грани, разделяющей мир живых и мертвых. Но проморгавшись от слез и отняв от рта прокушенное — так сильно он его стиснул, чтобы не заорать, — ребро ладони, Рим обнаружил, что не ощущает теперь ничего вовсе, кроме странной тяжести. Посмотреть, что же тянет его к земле, он так и не успел. На пороге стояла с перекошенным лицом Эйнари. На лице матери читались смесь ужаса, отвращения и нежелания принять происходящее. И только в самой глубине глаз угадывались нездоровые восторг и предвкушение. Рингрим обернулся. Огромные, чуть сужающиеся к кончикам матово-черные крылья медленно, перо за пером истаивали за плечами. Но самое удивительное, что гигантской птицы, которой они могли бы принадлежать, за спиной не оказалось. Они принадлежали именно ему, Риму.  И сейчас, стоило попробовать протянуть к ним руку, послушно повторили жест, словно бы инстинктивно. Рингрим остановил движение ладоней, представил, как вытягиваются неожиданные конечности во весь размах. Крылья повиновались.  Эйнари молчала. Молчал и парень, внимательно следящий, как матово-черное оперение растворилось в ночной темноте. А после повернулся к матери.       — Я случайно.       Это было первое, что пришло в голову. Он действительно не призывал их специально, они возникли сами. Возникли, чтобы тут же исчезнуть, забрав с собой и гнетущее беспокойство, и вспыхнувшую было боль. Даже следы от зубов на ребре ладони пропали вместе с ними.       — Я апельсины принес, угощайся.       Мать молчала. На лице ее все еще сохранялась маска из смеси разных эмоций. И только после того, как Рингрим чуть задел ее, проходя мимо, механически извинившись, отмерла.       — Имп меня возьми… аасимар… этот мудак явно знал, что ты — аасимар.       Рим поморщился. Эйнари редко говорила при нем об отце, но если заговаривала, то в речи ее было мало приятного. Сейчас выплюнутое матерью ругательство лишь сильнее резануло слух. Рингрим знал, кто такие аасимары, предполагал, каким именно образом они появляются, и, хотя мечтал о подобном, не связывал свое отличие от матери с тем, что его отец мог оказаться дэвой какого-то бога. Аасимаром — красивым статным воином, какими их изображали в справочниках — он точно себя не считал да и, признался вдруг сам себе, совсем не понимал, каким именно образом дэва вообще выбрал его мать. Если бы не крылья, можно было бы списать все на ошибку.        — Глупая иллюзия, пойдем спать, мам.       Эйнари продолжила таращиться в тьму, бормотать под нос проклятия и повторять, как заводная игрушка, что он аасимар.       Уверенность, что отцом его был все же дэва, пришла позже. Крылья появлялись вновь и вновь, пока он не научился их контролировать. Еще большего труда требовал контроль за тем, чтобы глаза не светились так ярко. Хотя даже это можно было при желании скрыть. Но больше всех метаморфоз его пугали изменения в матери. Та стала неожиданно ласковой, заинтересовалась, где он пропадает. Но судя по тому, что после рассказа о Библиотеке Кобальта, она попыталась прочитать ему нотацию, что шляться без дела по улицам — дурное решение, ей не нужны были ответы. Ей нужно было усыпить его бдительность.        Рим еще долго сторонился матери, пока не решил, что она стоит шанса. В конце концов, он все еще любил ее, а потому ему хотелось верить, что она пересмотрела как свое отношение к нему, так и его роль в ее жизни. Мать, однако, продолжила вести себя странно. В один из дней она явилась с загадочным выражением на лице и предложила прогуляться. Рингрим насторожился, но послушно пошел следом за Эйнари. Может именно настороженность не дала ему так сильно удивиться, когда полуэльфийка притащила его в публичный дом и уединилась с хозяйкой заведения. Рим наивно подумал, что это одна из знакомых матери, к тому же, несколько борделей мать действительно обшивала. Не удивил Рима ни второй, ни третий публичный дом. Не удивили по той же причине, что и в первый раз. Эйнари была по-своему талантлива, так что ничего странного в том, что она знакома с некоторыми дамами, он не видел. А после в один из вечеров в гости пришла миниатюрная и изящная, как фарфоровая статуэтка, фэйри с васильково-голубыми волосами.        Эйнари фею интересовала мало, зато с Рингрима она не сводила жадного взгляда, смотрела так, будто готова отдать все, лишь бы ей позволили обладать мальчишкой.       — Выше ста даже не думай просить, — фэйри обернулась нехотя, чтобы глянуть на Эйнари, но тут же отвернулась снова и опять вперилась взглядом в Рима. Мать что-то ответила,  — нет… будут еще расходы, много…       Рингрим попытался сосредоточиться, чтобы лучше слышать разговор, но фейка махнула рукой, отделяя себя с его матерью от лишних свидетелей. Смотреть при этом не перестала. Не выдержал сам Рим. Поднялся с места и потянулся в сторону выхода. Фэйри недовольно заерзала, сняла заклинание, мешавшее подслушивать.       — Приходите завтра в “Османтус”. Вместе.       Это было последнее, что она сообщила в тот день. А утром они отправились в район Аллювий.       Эйнари объяснила, что госпожа Охеанта думает открыть школу для молодых ремесленников-артефакторов и обещает составить конкуренцию известной школе Терес из района Сигил. Так что волноваться не о чем, впереди, если Рим постарается, его ждет прекрасное будущее, ведь он смышленый мальчик. Школа же стоит аккурат в районе дендрария, который Рингрим так любит.       Но Рим знал, что возле дендрария нет никаких учебных заведений. А Аллювии — район ремесленный, где занимаются в основном добычей глины и гончарным ремеслом.       До дендрария так и не дошли, остановившись у небольшого двухэтажного дома, украшенного бело-голубой плиткой и золотыми и белоснежными полотняными драпировками. Остальные прохожие словно бы не замечали это здание, выбивающееся своим изяществом из преимущественно кирпично-красноватых строений. Более того, сам Рингрим мог поклясться, что ни разу не видел этого дома, а между тем, часть его окон выходила на Аллювиальные сады, так что мальчишки должны были все приметить, прежде чем соваться за фруктами.       Но не успел Рим повернуться к матери и задать волнующий его вопрос, как двустворчатая бело-золотая дверь отворилась, мать втолкнула его в проем, а сама осталась снаружи. Внутри было темнее, чем в погребе, не спасало даже проснувшееся с годами темное зрение. И единственным пятном света в кромешной тьме выделялся дверной проем. Мальчишка попытался было броситься назад, но раз за разом сталкивался с невидимым глазу барьером.       Дверь с грохотом закрылась, тут же подернувшись ярко-синей, искрящейся рябью, а темноту разрезали вспышки молний. Зажглись тусклым тёплым светом огоньки бра, давая разглядеть помещение, где оказался Рим. Утопающее в зелени по стенам, с пушистым ковром, словно только принесенным с прилавка на Солнечном Базаре, не расшитым, но сотканным так, что ворс изображал незнакомое Рингриму растение с белыми и золотисто-желтыми цветами. Другой ковер, с уже более коротким ворсом, уходил вверх, покрывая лестницу, перила которой были увиты плющом. Рим поднял голову, чтобы встретиться взглядом со вчерашней гостьей. Охеанта тонко улыбнулась, тряхнула с девичьим задором васильковыми волосами и приглашающе махнула рукой.       — Добро пожаловать в “Ноту османтуса”, мое новое сокровище.