Пугалко

      Показывать Охеанту Рингриму Сэм не хотел. Прежде всего потому, что зрелище было отнюдь не для слабонервных, а реакцию аасимара предугадать минотавр не мог. Более того, Сэм честно пытался предупредить, что от необычной красоты хозяйки борделя мало что осталось. Парень не слушал. Он продолжал тонко улыбаться, как заулыбался, когда ему сообщили, что фэйри абсолютно точно мертва и внезапно ожить без стороннего вмешательства у нее нет никакой возможности. Сэм даже пытался намекнуть, что фейка больше похожа на кусок мяса, нежели на себя прежнюю. Но Рим настоял, включив, кажется, все способы очарования, каким его научили в поганом заведении. И, что самое противное, мерзко от его методов настоять не становилось. А после до неприличия логичных доводов в пользу его прихоти, пришлось и вовсе согласиться. Нехотя капитан проводил его.        Охеанту била все же не Шелли. Та, возможно, из женской солидарности, но скорее из профессионализма, не стала бы уродовать.       Все вышло гораздо хуже. Фейку растерзали свои же. Те, на кого она делала ставку, в ком была уверена, потому что считала, что большая часть работников дома удовольствий была искренне ею очарована. И фэйри просчиталась.       Рингрим смотрел на труп фэйри без каких-либо эмоций. Так спокойно, будто не единожды уже бывал в прозекторской. Рассматривал слипшиеся от засохшей крови волосы, когда-то бывшие васильково-голубыми, провал в черепе с отсутствующим глазом. Второй, сиреневый, уже подернулся белесой пленкой и казался ослепшим. С каким-то спокойным любопытством рассматривал испещренные кровоподтеками и проявившимися следами разложения лицо и руки фэйри. Выдранные с одной стороны зубами мышцы на щеке и вспоротое ногтями горло его впечатлили мало. Бывшие работники не жалели хозяйку. Та ярость, что заставила их наброситься на Охеанту, едва ли поддавалась хоть какому-то логическому объяснению. Женщины действовали по-звериному инстинктивно.  И от этого становилось жутко.       Рим мягко улыбнулся и, наконец, накрыл тело простыней.       — Как называется чувство, когда ты увидел, что самая темная твоя фантазия воплотилась в жизнь?       Вопрос поставил капитана в тупик. Он непонимающе посмотрел на аасимара, качнул рогатой головой, но спустя время нашелся:       — В данном случае? — минотавр отлип от стенки, на которую все это время опирался, и подошел ближе к аасимару. — Полагаю, что триумф. Ты удовлетворен?       — Нет. Триумф — это торжественное шествие в честь победы. Это что-то хорошее… Светлое... Сложно объяснить,  — Рингрим снова задумчиво смял и распустил завязки у запястий. Связал шнурок обратно. — Торжество и счастье тоже не подходит… может быть… Злорадство. Да. Кажется, я впервые испытываю злорадство. Мне не нравится. Это плохое чувство. Но да, я, — он бросил короткий взгляд на накрытое простыней тело, — удовлетворен.        — Тебе ее не жалко?       Сэм не особенно рассчитывал на положительный ответ, но и равнодушия вкупе со злорадством не ожидал. У минотавра все же теплилась надежда, что раз аасимара фэйри посчитала невероятно дорогим, то и отношение к нему было значительно мягче, а потому, возможно, он хоть немного, но огорчится.       — Почему мне должно быть ее жалко? — мальчишка чуть приподнял бровь. — Я не врал, говоря, что меня держали отдельно от остальных не просто так. Возможно, не будь я заперт, это, — он слегка наклонил голову, намекая на вид Охеанты, — было бы моих рук дело. С той лишь разницей, что я при этом мыслил бы абсолютно здраво. Знал, что я делаю, и отдавал себе в этих действиях отчет.        — То есть, ты действительно буйный?       — По ее мнению? Конечно. Сокровища должны быть в безопасности, не вредить себе, не вредить другим. Но самое главное, им нужна красивая оправа, — с удивительной для подростка, каким он казался, серьезностью аасимар посмотрел в глаза Сэму. — Я обещал рассказать… Пойдемте.       Гата от беды подальше из кабинета выгнали, как и секретаря, чтобы девочка не наслушалась ужасов и гадостей. За писчее перо взялся Ллерир, тут же махнувший дату и время начала беседы. Аасимар снова с прямой спиной опустился на стул, но на этот раз поджал под себя ногу. Задумчиво огляделся, словно был в кабинете Железнорукого Сэма впервые, и перевел взгляд на капитана.       — Тебе надо сообщить имя и возраст, — подсказал Морвейн.       — Возраст? — кажется, парень опешил, взгляд его недолго заметался. — А какой сейчас год?       — Восемьсот тридцатый.       — А месяц?       — Серьезно? — зеленоволосый эльф скептически поморщился, — Пугалко, ты хочешь сказать, что ты понятия не имеешь, какое сегодня число? Или прикинуться ветошью решил?       Рингрим поджал губы и опустил недовольный взгляд на сложенные на коленках руки. Сэм сердито шикнул на помощника, вздумавшего вставить свое ценное замечание.       — Второе синдестара. Как Ллерир уже сказал, восемьсот тридцатый год.       — Я действительно не имел ни малейшего понятия, какой сейчас год, месяц или день. Прошу прощения, что не особенно следил за временем, сидя безвылазно в “Ноте османтуса”, а после в вашей камере.        Воцарилась тишина, в которой если что-то и могло послышаться, то разве что, как закипает эльф, теряя терпение. Особенно сильно он начал ерзать после того, как Сэм одну за другой пресек попытки съязвить в адрес аасимара.       — Рингрим Кретус, — наконец перестал изображать аллегорию недовольства Рим, — семнадцать полных лет. Дата рождения — шестое синдестара восемьсот двенадцатого года. Место рождения… полагаю, Анк’Харел, но доподлинно оно мне не известно.       — Как ты оказался в доме удовольствий?       — Мать продала.

***

      Охеанта была истинной коллекционеркой.  Она видела красоту во многом, но прежде всего находила ее в чертах разных рас. И на этом построила свое дело. Подбирала “сокровища” старательно, стараясь не упускать из виду что-то действительно ценное. На самом деле, она была готова отдать Эйнари за аасимара сумму во много раз большую, чем та могла бы даже помыслить. Видимое ли дело, когда к ее “сокровищу” так пренебрежительно относятся, а она, Охеанта, не получает от этого выгоды. Впрочем, было кое-что еще, что Охеанта люто ненавидела, кроме отсутствия выгоды. Она на дух не переносила непокорства, а потому с первого же дня пыталась в новой игрушке воспитать принятие того, что вся дальнейшая жизнь "сокровища" зависит от ее прихоти.       — Но ведь ты будешь послушным мальчиком, правда?       От прикосновения фэйри, пусть даже мягкого и ласкового, Рингриму тут же захотелось отмыться. Впрочем,  это было только началом.        Она выделила ему неплохую комнату. Светлую, с видом на густые заросли дендрария, со всеми необходимыми удобствами. Но сразу дала понять, что все может измениться в любую секунду. А после… а после она начала его обучать. Пока в гостинной принимали клиентов, Охеанта давала отдохнуть от своего общества, но после, стоило заняться утру, влетала в комнату и до наступления сумерек не покидала ее.        Раздражало при этом фэйри абсолютно все: раздражала его манера сидеть, стоять, ходить и вообще двигаться, так что по спине, рукам и вообще, куда удавалось попасть, попадало металлической линейкой. Рим научился держать спину ровно, научился двигаться так, как Охеанта считала правильным и красивым. Он делал все, лишь бы она отстала. Точно так же он научился говорить на общем без яркого маркетского акцента. Зачем он нужен фее, он до сих пор не понимал, но старался делать все, что приходило ей в голову. Он старался ничему не удивляться, но это раздражало Охеанту. И однажды разозлило настолько, что она наложила на него проклятие. Казалось бы, просто дала пощечину, одну из многих уже привычных за время его пребывания тут, но Рингрима на несколько секунд скрутило от невыносимой боли. Ему показалось, что в животе вылупились черви, принявшиеся выедать нутро. Тогда фэйри ушла, но наутро вернулась с неприятной улыбкой и новостью:       — Раз так хочешь держать лицо, сокровище, это и станет твоей оправой.        С тех пор в комнате стали появляться и другие, не только Охеанта.       Фирболгша Дуилиг учила и с достойным хозяйки остервенением следила, чтобы он правильно заваривал и разливал чай. Она же научила его мимоходом варить кофе. Дженази Тонн, стоило ему не слишком плавно и изящно что-то сделать или порывисто двинуться, тут же окутывала водным пузырем, не давая нормально вздохнуть. Тонн учила танцевать, перетекая из одной фигуры в другую, и готова была от бессильной ярости, что танцы ему не давались, утопить на месте. Сама же Охеанта возвращалась, чтобы действительно превратить его лицо в практически непроницаемую для эмоций маску. Ему доставалось за все: за приподнятую выше положенного бровь, за дернувшийся не вовремя уголок рта, за косой взгляд и за излишние эмоции в нем. Фея находила какое-то особенное удовольствие в том, что Риму не давалось. И чем больше трудностей ему приносил урок, тем более сытой и довольной становилась Охеанта. Она даже раздобыла для него особый каягым, с невероятно прочными неподатливыми  струнами, чтобы каждое занятие музыкой превращалось в пытку. Равно как бесконечное чтение какой-то смутной, странной литературы, заучивание стихов и изречений.       Однако Рингрим освоил и это.        Когда к нему пришли с абсолютно незнакомой с виду одеждой, он снова не удивился, чем рассердил фею. В этот раз, впрочем, обошлось без наказания от нее, ведь влезать, правильно застегивая и завязывая каждый предмет нового гардероба, само по себе было наказанием. Еще большим наказанием стало наносить краску на лицо в верной последовательности, смягчая родные черты лица и превращая их в более андрогинные. Затем ему запретили стричь волосы. Не совсем ясно зачем именно, ведь за последние несколько месяцев он ножниц в глаза не видел, но Охеанта добивалась какой-то определенной длины, что бы устроила ее чувство прекрасного. Рим старался не сопротивляться, принимая все за подготовку к работе актером. В конце концов, если фэйри собирает исключительно приятных ее глазу созданий, должно быть, она хвастается ими перед гостями, заставляя разыгрывать что-то.  О том, что отнюдь не в актеры его готовят, он понял только через полгода. Охеанта пришла довольная, наевшаяся чужими эмоциями и с порога заявила, что теперь он готов к настоящему обучению. И заставила следить за другими работающими в “Ноте османтуса”.        Сперва Рим воспринял это с любопытством, действительно во все глаза из-за шторки следил за тем, как ведут себя прочие “сокровища” фэйри. Та лишь направляла, сидя рядом в глубоком кресле:       — На дварфийку и гномиху можешь не смотреть. Гадость. Держу их чисто для полноты коллекции. Никакого изящества, что уж с них взять. Но охотчие пока имеются.       Рим, тем не менее, смотрел и на них тоже. Дварфийка была несколько грубовата и, что искоренялось в нем, порывиста, но явно подкупала своей искренностью. Гномиха покоряла своим энтузиазмом и любовью к жизни. И Рингрим находил их если не красивыми, то вполне симпатичными, не разделяя охеантиной неприязни к девушкам. Те, словно почувствовали его взгляд и разом обернулись. Гномиха еще и наградила веселой улыбкой, на которую аасимар не преминул ответить, но тут же получил от фэйри металлическим жезлом по руке.       — Прекрати пялиться. Мерзко. Идем, Тонн сегодня купили для большего, надо проконтролировать.       Благодаря Тонн Рингрим и узнал истинное назначение своего присутствия.       Подсматривать за этим было неприятно, словно лез туда, где ему не место. Да и вообще, он и действительно считал, что тем самым лезет, куда не положено. Но Охеанта требовала. И он впервые взбунтовался. Наказание последовало незамедлительно. Если раньше, после обретения крыльев и тогда, с червями в брюхе, он предполагал, что знает о боли все, то теперь понял, насколько все это время был наивен. Она сковала тяжелым раскаленным обручем голову, спеленала по рукам и ногам, но не исчезла, а принялась пульсировать, то несколько стихая, то вновь нарастая в крещендо. Но самым отвратительным было не это.       Ужасней всего было понимать, что мыслить Рингрим может все так же свободно, как раньше, а вот движения, не то что рук, даже глаз, были вне его воли.       — Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее и дольше боль, — Охеанта нервно облизнула губы, потянула носом воздух, — хотя… сопротивляйся больше… мне нравится.       С тех пор повелось. Стоило Рингриму отказаться что-то делать, постараться избежать урока или нежеланного действия, Охеанта подчиняла его, оставляя только волю. Ей нравилось, как он пытается за маской холодного равнодушия скрыть бессильную ярость и желание взбунтоваться. Нравилось так, что она не удержалась и, не дождавшись того, кому готовила Рингрима, попробовала его первой, получив удовольствие уже от того, насколько омерзительно чувствовал себя в сложившейся ситуации аасимар. Она смаковала это чувство неделю, пока Рим пытался довести себя до полусмерти голодовкой, отказался от любого питья, лишь бы избавиться от мучающего его ощущения брезгливости по отношению к самому себе. Не помогло. Охеанта заставила его пить, когда только наметился призрачный шанс, что Рим вот-вот помрет от обезвоживания. И от этого стало только противнее. К брезгливости по отношению к себе добавилось чувство, что он не больше, чем домашняя собачка,  о которой хозяин заботится только потому, что так велят ему садистские наклонности. Впрочем, даже со временем думать о себе, как о питомце Охеанты он не стал. Слишком крепко засело на тот момент в нем желание выжить и стать свободным.       Он терпел всех клиентов, которых направляла к нему фэйри. Но терпел не потому, что хотел терпеть их общество, а потому, что так требовалось Охеанте. Она отдавала его в “общество” лишь тех, кто мог вывалить за вечер астрономическую сумму — как же иначе, штучный товар, все же, — но и тут некоторым отказывала.       “Невкусно”, — осознал в какой-то момент Рингрим. Охеанта считала недостаточно приятными эмоции некоторых клиентов, а может, они просто ей не подходили, потому что не усваивались. Понял Рим, что и сам ее кормит всякий раз, как позволяет себе что-то большее, чем равнодушие. И тогда он научился не просто изображать безэмоциональность, но действительно практически ничего не чувствовать. Разве что скуку.       Некоторым клиентам, чьи вечера он культурно скрашивал, это даже нравилось. Подобное могло бы удивить Рингрима, не стань ему все равно. Некоторых, однако, бесило. Бесило и фейку, которая не всегда теперь могла уловить, о чем думает ее “сокровище”. Но даже так сумела предотвратить несколько попыток бегства. И выпускать стала в зал только под принуждением.       Второй раз Рим сломался, когда Охеанта неожиданно предложила клиенту, без каких-либо уговоров с его стороны,  не просто провести с Рингримом вечер, но и остаться на более поздний… досуг. Это существо, напоминающее длинными суставчатыми руками и ногами насекомое, аасимару не просто не нравилось: даже сквозь налипший панцирь безразличия он от одного только взгляда на создание испытывал смесь инстинктивного страха пополам с отвращением. Фэйри же смотрела на существо с нескрываемым восторгом, а в жестах ее нет-нет, но проглядывали некая угодливость пополам с почтением.       — Я, конечно, надеялась, что эта моя драгоценность еще какое-то время полежит нетронутой, но для Вас ничего не жалко.       Она мелко смеялась, обнажая остренькие зубки, но краем глаза следила, чтобы ни Рим ничего не натворил, ни существо не поранило раньше времени Рима. Портить товарный вид аасимара Охеанте ой как не хотелось. Существо же, длинными узкими пальцами схватив Рингрима за подбородок, поворачивало его голову то так, то сяк к свету, словно выбирало не компанию, а породистую лошадь. Мазануло кончиками пальцев по щеке, словно что-то стирая, но довольно улыбнулось, когда не обнаружило никаких следов.       — Полагал, белила или пудра… но нет… Что же, действительно неплохое предложение. Ты меня порадовала.       Рим, сжав зубы, терпел. Послушно улыбался, хотя хотелось вонзить острое ребро веера если не клиенту в горло, то хотя бы себе. Иногда Охеанта позволяла так делать, когда клиенты теряли границы и делали что-то недозволительное — аккуратно отодвигать их руки или отталкивать их от себя легким тычком веера, — но не сейчас. Сейчас она заставляла послушно растягивать губы в улыбке, казалось, наслаждаясь все больше растущей паникой Рима под его маской вежливой холодности. А на прощание и вовсе шепнула, что если все пойдет по плану, то у Рингрима будет свой полноценный и постоянный покровитель. Аасимару это не понравилось вовсе, но пришлось снова, будучи послушным воле Охеанты, едва заметно улыбнуться и склонить голову.       Контролирующее заклинание, наложенное фэйри, спало, как она могла бы отметить, не вовремя. Рингрим все еще был с клиентом. И Рим впервые был с ней солидарен. Не вовремя.        Если Охеанта вполне довольствовалась крохами того, что он не успевал спрятать, “сжирая”  гостей, то существо желало выдавить все до последней капли. На и без того неприятные ощущения первого опыта с кем-то подобным наложилась густая, до черноты перед глазами, агония пополам с чувством, что его взяли, как берут что-то ничейное, попытались присвоить, обкорнав под себя, а потом, не сумев загнать в узкие рамки собственного шаблона, предприняли попытку разрушить слишком неподатливый материал, чтобы его более никогда не существовало. И контроль спал как раз под самый конец. Не вовремя, потому что случись это раньше, можно было бы всего избежать. Пытаясь не отключиться от разрывающей все на клочки боли, не потерять нить с реальностью, Рим рванул из прически простенький гребень с белым тагетисом и из последних сил постарался вогнать его в шею существа. Сумел ли хотя бы ранить тварь, он так и не успел рассмотреть. Все заволокла тьма, кажущаяся после пережитого благословением.       В себя пришел он много позже. В узкой каморке-келье, куда, видимо, велела его бросить фэйри. Осмотрелся и осмотрел себя, чтобы понять, что от пережитого кошмара остались только воспоминания. Физически он был в здоров. Эмоционально не был в порядке вовсе. Мелькнула предательская мысль, что этим все не кончится, что если существо осталось в живых, то будет возвращаться снова и снова, раз за разом оставляя все более и более болезненные воспоминания. Будет возвращаться, пока от Рима ничего не останется. А если не вернется, то Охеанта обязательно найдет новых. Обдумывать все плюсы и минусы внезапно пришедшего решения не было времени. Рингрим боялся передумать. После, возможно, у него просто не хватит решимости. Стальная цзи впилась в запястье, не столько разрезая, сколько распарывая, разрывая кожу почти до локтя. Повредить же вторую руку, пустив себе кровь, удалось не сразу, пришлось раз за разом примериваться. Аасимар отложил в сторону испачканную шпильку, свернулся на тонком матрасике и накрылся одеялом. Дальше должно было свою роль сыграть время.