Бойся своих желаний

Чонгук поворачивает ключ в замке, глуша движок, и, уперевшись ногами в асфальт по обе стороны мотоцикла, снимает шлем. Он встряхивает головой, позволяя чуть взмокшим волнам черных волос рассыпаться по плечам, и, назад отклонившись и губу закусив, смотрит в ночное небо, где избавленные от преграды даже крохотных облаков звезды подмигивают, обещая спокойные сны. Он тянет носом свежий воздух и слабо улыбается. Все тело ноет от усталости после работы, но на душе так тепло и замечательно, как бывает только в пятницу — в предвкушении долгих выходных, проведенных с любимым человеком в размеренной бытовой суете, в которой невозможно ни с чем опоздать. Сделав еще пару глубоких вдохов, он перекидывает ногу, чтобы слезть с железного коня, и, мазнув взглядом по припаркованной рядом синей тачке Тэхена, давит более широкую улыбку — его мужчина уже успел вернуться, и это значит, что рабочая неделя официально закончена. Наконец-то. Поздоровавшись с наслаждающимися теплом летней ночи аджуммами у подъезда, Чонгук быстро взлетает на третий этаж и, не утруждая Тэхена звонком, самостоятельно открывает дверь, потратив с минуту на то, чтобы отрыть в захламленном рюкзаке связку ключей. Стоит ему порог переступить, как его встречают темнота квартиры и голоса актеров озвучки из гостиной, говорящие на порядок выше адекватной громкости. Расшнуровывая берцы, Чонгук усмехается, глаза закатывая. Кто бы сомневался. Он снимает куртку, оставляет рюкзак в коридоре и не слишком уж таится, шагая в гостиную, ведь даже если его приход будет сопровождаться фанфарами, увлеченный сериалом Тэхен этого не заметит. Так и происходит — бросив толстовку на спинку дивана, Чонгук бухается на него же рядом со своим мужчиной и пристально пялится на чужой подсвеченный экраном профиль, пока этот профиль точно так же пялится на мелькающие в мониторе телика картинки, забыв даже о попкорне, поднесенном ладонью ко рту. Чонгук с минуту прислушивается к откровениям Джона Сноу, до которого домогается рыжая бестия в пещере, прежде чем беспардонно вытащить из пальцев Тэхена попкорн и, плечом плечо толкнув, вымолвить: — Привет задротам. Он с усмешкой бросает сладкую гадость в рот и морщится от концентрации карамели, которую терпеть не может, предпочитая сырную приправу, но мамочка его приучила от халявной еды нос не воротить. Упомянутый задрот лишь кивает вместо приветствия, перебирая длинными узловатыми пальцами попкорн в настолько большой миске, что Чонгук прогнозировал бы скорейшее ожирение, если бы не знал, что метаболизм Тэхена без последствий может переварить калорий и на стадо слонов. Перестав бесполезно бороться за внимание любимого мужчины — до конца серии тому хоть атомная война будет побоку, — Чонгук устремляет взгляд в экран, привалившись щекой к обнаженному плечу Тэхена, не скрытому лямками свободной домашней майки. Пережевывая приторную гадость, он пытается вспомнить, в какой раз видит, как Игритт седлает лицо Джона Сноу, выясняя, что не так уж и ничего не знает ее снежный мальчик. Кажется, пятый. Тэхен стал наглядным примером того, что мемчик «Всем, кто гордится, что не смотрел «Игру престолов», предлагаю завалить ебало и посмотреть» работает лучше некуда. Чонгук уговаривал его оценить зафорсившийся сериал, который ему самому очень понравился, с пару лет, прежде чем Ким, скрепя сердце и скрипя зубами согласился разделить на двоих первую серию. Примерно так Тэхена все и потеряли — тусовки, друзья, сверхурочная работа, которую тот обожает едва ли не сильнее всего остального. Чонгук вон тоже периодически борется с экранными мужиками за право ночи. Даже не первой — любой. Он бы возмущался, если бы не одно «но». Стоит по экрану поползти титрам под знакомую мелодию, как Тэхен, прожав на пульте паузу, разваливается на спинке дивана, блаженно выдыхает и смотрит на Чонгука таким сияющим от восторга взглядом, что тот прямо сейчас готов уехать на необитаемый остров с одним лишь ноутбуком, где из файлов будут исключительно сезоны «Игры престолов», если это то, что необходимо для полного катарсиса. — У меня встал, — полушепотом выдает Тэхен, откладывая миску попкорна, которую даже наполовину не успел опустошить. — Это на Гору, что ли? — со смешком спрашивает Чонгук, щекой к обивке дивана прижимаясь, чтобы лучше Тэхена видеть. — Конечно, — с приторной улыбочкой говорит тот и, приподнявшись, перебирается на колени своего мужчины. Он едва не задевает обнаженной ступней миску попкорна и, хохотнув, перекладывает остатки еды на стол, чтобы точно не мешали. Уместившись на чужих бедрах, Тэхен обнимает Чонгука за шею, чтобы сразу же губами к щеке припасть, чем тот пользуется, проскальзывая татуированными пальцами под чуть задравшуюся ткань шорт. Тэхен ведет горячим ртом по скуле Чонгука выше к уху и шепчет: — Обожаю уродцев. — Я тебе тогда зачем? — от удовольствия зажмурившись, парирует Чонгук; ладони смело гуляют по чужим ногам, следуя хорошо изученному пути. Он голову на спинку откидывает, чтобы, чуть приоткрыв глаза, посмотреть в лицо довольного Тэхена из-под опущенных густых ресниц. — Из меня так себе уродец. — Жду, пока ты состаришься, — игриво жмет плечами тот, кончиками пальцев поглаживая ключицы Чонгука. — Уродцев надо расхватывать заранее, пока другие не спохватились. — Я буду очень красиво стареть. — Самолюбование уровень бог, — констатирует Тэхен со смешком. — Что ж, тогда все потеряно, — он чуть приподнимается, чтобы лицом выше оказаться. — Привет, — с опозданием в двадцать минут здоровается. — Я соскучился. И тут же накрывает губами губы, затягивая в долгожданный поцелуй. Это всегда становится лучшими мгновениями, в какое бы время суток ни происходило. Утром ли, с еще несвежим дыханием, когда рассвет будит, рисуя блики на лице, — тогда Тэхен целует, почти не касаясь, чтобы настроить на добрый лад, но оставить томиться в ожидании вечера. Посреди дня, если им удается вырваться с работ и вместе пообедать — в такие секунды контакт губ длится лишь миг, просто чтобы помнить о том, что дома ждут. В темноте ночи, когда страсть заволакивает сознание, а каждое движение языка похоже на сражение, но войну можно выиграть только через компромисс — общее удовольствие. Или как сейчас — смакуя. Зная, что никуда торопиться не нужно, потому и в единении не стоит спешить. У них впереди много минут и целых часов, чтобы провести их вместе, вкушая не просто губы друг друга, а целые души. С пороками и секретами, всегда поделенными на двоих. Тэхен прикусывает кончик языка Чонгука и смеется в той самой тональности, от которой мурашки удовольствия галопом несутся по каждому сантиметру кожи, а в низу живота начинает тлеть пока еще тусклым пожаром предвкушение. Чонгук отрывается от чужих губ, скользит носом по щеке ниже — к шее, жадно втягивая смесь любимых ароматов. Флер шоколадного парфюма с горчинкой дикого апельсина. Усталость кожи после рабочего дня. Легкие нотки бензина, сворованные украдкой с заправки. Почти неуловимые остатки лосьона после бритья, с утра почти успевшие выветриться. И жар пышущего тела, настроенного в вечер пятницы на разные приятности. Именно здесь не страшно и умереть. Тэхен продевает кончик пальца в крупное кольцо в ухе Чонгука, тревожа ногтем вдетый в мочку рядом черный гвоздик, где на шляпке жутко скалится хэллоуинский Джек. Он чуть сдвигается по бедрам Чонгука ближе к коленям, чтобы, руку опустив, надавить на пах — сразу сильно, с легкой степенью грубости, заученным жестом, вызубренным за годы близких отношений назубок. Тот челюсти сжимает, тазом вверх подаваясь и мысленно матеря преграду из тугой ширинки, накал давления безбожно снижающей. — Ты и правда заведенный, — выдыхает Чонгук сквозь зубы, отчего согласные звуки свистят. — Мне начинать ревновать к Горе? — говорит он с усмешкой, когда Тэхен смещается к пряжке, чтобы потянуть за ремень, ослабляя. — Или все же к Снежку? — Ничего ты не знаешь, Чон Чонгук, — расстегнув верхнюю пуговицу джинсов, с идентичной усмешкой парирует Тэхен. — Меня дико заводит атмосфера, — оставив ширинку в покое, он цепляется за подол простенькой черной футболки, чтобы вверх потянуть. Он продолжает, пока Чонгук от спинки дивана отталкивается, помогая себя от тряпки поскорее избавить: — Мир, в котором ты должен ценить каждую секунду, потому что уже в следующую безжалостный сценарист может тебя убить. — Променял бы свою жизнь на подобную? — интересуется Чонгук с придыханием, избавляя и Тэхена от майки, что на пол улетает. — Ненадолго, может быть, — жмет плечами тот и снова смеется, когда его крепко обнимают, продолжая выцеловывать мощную шею, по которой от сглатываний размашисто гуляет кадык. — Просто представь, как бы все ощущалось, окажись мы в каком-нибудь диком магическом мире, где нас постоянно ждали бы приключения, — его голос хрипит, он в чуть волнистые волосы Чонгука пальцами зарывается, ближе к себе притягивая, и ежится от щекотки, когда вдоль сонной артерии скользит немного колючий подбородок вслед за горячим языком. — Каждый миг на вес золота. Тэхен сползает вниз по щекам, гуляет ртом по ключицам, слегка прикусывая — лишь обозначая свое, но не метя вульгарно. Чтобы в следующую же секунду сорвать тихое шипение с губ Чонгука, зацепив ногтями штанги в напрягшихся сосках. — Ощущения острее, — продолжает Тэхен. — Любое прикосновение разрядом тока. Его тон преображается до лукавого — ну точь-в-точь такой был у Змия-искусителя, когда он подбивал Еву совершить страшнейший грех. Чонгук ради такого не только яблоко пригубит, весь мир с землей сравняет, в пепле костей человеческих утопив. — Если бы нам «повезло» на такой мир, мы бы точно оказались по разные стороны баррикад, — с усмешкой говорит Чонгук. Он чуть отклоняется, но лишь для того, чтобы поддеть пальцем резинку домашних шорт Тэхена. Чонгук бровь, пробитую двумя штангами пирсинга, вздергивает и довольно наблюдает, как его мужчина поднимается, пока сам продолжает затирать про жизненные подлянки: — Судьба никого не щадит. — Тем слаще эффект, — обещает Тэхен, избавляясь от одежды. Раздевшись, он помогает Чонгуку выбраться из тесной джинсы и вновь усаживается к нему на колени, тесно прижимаясь кожа к коже. Они никуда не торопятся, не гонят удовольствие сильным трением, касаясь друг друга заученно и лениво. Как будто «на автомате», когда ты так хорошо изучил тело любимого человека, что тебе уже не нужно ничего искать — ты точно знаешь, что стоит тронуть родинку под пробитым металлом соском, и выдох выйдет почти что стоном, а если пальцами в татуировках чуть сильнее сжать ягодицы, по ним сквозняком пронесутся мурашки удовольствия. — Мы бы разъяренно наставляли друг на друга оружие, — продолжает «искушать» Тэхен, языком обводя мочку уха и задевая мелкие серьги кончиком. — А потом грязно бы трахались в лесу, пока никто не видит. — Пока из оружия на меня наставлен только член, — со смешком говорит Чонгук, ладонь направляя по поджавшемуся животу Тэхена ниже — именно к паху, где давление чужого возбуждения ощущает собственным прессом над пупком. Тот зубами ухо прикусывает и хрипло стонет, когда кулак смыкается на напряженной плоти. — Давай, приручи мой клинок, — выдыхает Тэхен жарко. Стоит последнему слову сорваться с его губ, как кулак на члене замирает, а грудь Чонгука дергается вместе с тем, как комната наполняется громким хохотом. — Какой же долбоеб, — выдает тот со смехом, ладонью по стволу ведя едва-едва. — Кажется, именно за это ты меня и любишь, — вторит ему Тэхен иронично. И забирает инициативу в свои руки и фигурально, начав двигаться активнее, и буквально — прижав члены друг к другу и обхватив их туго длинными по-паучьи пальцами. Они больше не говорят, лишь жадно целуются, с каждым возвратно-поступательным сильнее утопая в потеплевшем воздухе, что будто бы гудит от похотливого напряжения, но скользящего, а не жарящего. Совсем не температуры кипящего котла. Это не длится долго и заканчивается так же — играючи, без сильных эмоций, а сладким облегчением опускается на плечи, срываясь с губ отрывистым смехом и сорванным дыханием. Они прижимаются лбом ко лбу, смотрят друг другу в глаза, едва ли различая любимые черты из-за слишком близкого расстояния, и хохочут уже громче, когда Тэхен размазывает кончиками пальцев смешавшееся семя по животу Чонгука. — Не грязный трах в лесу, но тоже неплохо, — говорит он тихо и касается поджатых губ своими слегка, чтобы языком по нижней проскользнуть, а после мягко улыбнуться. — Не дуйся, обещаю тебя помыть. Чонгук хочет отвесить какой-нибудь скабрезный комментарий просто из вредности, но останавливается на этапе открытого рта, чувствуя неладное. Он хмурится, внезапно ощутив что-то необычное в горле — там сильно зудит, так и тянет ногтями кожу поскрести и до нутра добраться. — Что такое? — сразу же напрягается Тэхен, улавливая в выражении лица любимого человека тревожные ноты. — Что-то болит? Он приподнимается, перенося часть веса на колени и упертые в спинку дивана ладони, даже если это никогда в их жизни не становилось проблемой, но Чонгуку это мало помогает. Он головой мотает, слюну густую тяжело сглатывает, вместе с дискомфортом в глотке чувствуя острый зуд в висках, пока мысль в голове формируется. А после с его губ срывается шепотом: — Когда Наследник заговорит на языке Разрушения… Он хмурится еще сильнее, совершенно не понимая, откуда это взялось и к чему сказано. — Тогда Империя падет! — раздается рядом женским тоном, насквозь пропитанным торжественностью. Чонгук и Тэхен напуганно пялятся друг на друга с пару секунд, прежде чем одновременно метнуть взгляды в сторону звука — Тэхен назад обернувшись, Чонгук посмотрев поверх его плеча. Заметив незнакомое лицо, хитро за ними наблюдающее, они тут же подрываются. Соскочив с чужих колен, Тэхен падает на диван задницей и накрывает член валяющейся тут же футболкой, Чонгук ориентируется не сразу, сначала «прячась» в ладонях. Но когда сидящая в метре от них на журнальном столике девушка издает короткий смешок, бровь высоко вздернув, он тащит со спинки дивана толстовку, чтобы положить ее на измаранный в следах страсти пах. Девушка шею вытягивает, беспардонно пялясь на их подрагивающие ладони, и уже откровенно хохочет. — Что я там не видела, господи, — выдает она, солнечные очки приподнимая, чтобы протереть глаза от выступивших слез. — Не то чтобы вы, мужчины, принципиально друг от друга чем-то отличаетесь. Она вновь черные стекла на место водружает, но лишь для того, чтобы нахмуриться, языком цокнуть и, пробормотав что-то, отдаленно напоминающее «темно же», снять. Она за дужку те на ворот цепляет, чем внимание привлекает к надписи на футболке. Чонгуку язык кривых букв незнаком, он не может даже с ходу его определить, однако отчего-то понимает легко. На груди девчонки выведено белым по черному: «Будет хуже». Оптимистичненько. Девушка в целом выглядит довольно мрачно и странно в контексте азиатской культуры. Она точно славянка, причем такая бледная, будто из гроба только что выбралась — для настолько светлой кожи солнечные лучи, наверное, личный сорт криптонита. У нее темно-карие глаза, а собранные пучком и зафиксированные тонкой палочкой волосы отливают яркими оттенками индиго, намекая, что перед зеркалом та пряди прокрашивает стабильно раз в пару недель. Она сидит на низком столике, широко разведя ноги и демонстрируя сквозные дыры на коленях черных джинсов. На ее кедах черно-белая клетка, а шнурки, в замысловатый узор сплетенные, собрали в нитях все цвета радуги. — Ты кто, нахрен, такая? — спрашивает Чонгук сипло. Он обеспокоенно смотрит на Тэхена, который тоже в ступоре, потому что появление девчонки из ниоткуда в запертой на все замки квартире как минимум странно, как максимум — пиздец. — Ох, милый, — девушка вздыхает, но выглядит это откровенно притворно. — Мое имя слишком длинное и никому тут не интересно. Она руками разводит, как если бы публику какую-то продемонстрировать пыталась, что опять из странного, ведь, кроме них троих, в просторной гостиной разве что с пару комаров, в приоткрытое окно залетевших. Девушка почесывает голую правую коленку, где Чонгук различает синюю точку — напоминает намек на татуировку, только какой-то дилетантский, детский. Совсем не такой, как на руках незваной гостьи, где на обеих пятнами цветут массивные рисунки знакомых персонажей из поп-культуры. Чонгук обязательно высказал бы респект за злобного Джокера на правой и очень сексапильную Харли на левой, да и за вызывающую Джек из одной из его любимых видеоигр о космосе на плече. Если бы не охеревал от происходящего. — Давай условимся, что для вас я Судьба? — предлагает девушка с доброжелательной улыбкой, которая, впрочем, к доброму ладу вот вообще не располагает. Чонгуку бы найти, чем обороняться, но из доступного только спрятанный под толстовкой детородный орган — так себе оружие, если речь не о постельных войнах. — В смысле Судьба? — спрашивает Тэхен, и его тон тоже звучит не так — чуть выше привычного, согласные излишне свистят. — Ну Судьба, — втолковывает девушка. — Предопределение, красная нить, — подбирает она синонимы, правую руку приподняв и сделав ею пару круговых движений; в тусклом свете экрана телевизора бутафорское лезвие, болтающееся на ее кожаном браслете, бликует по сглаженным краям. — В вашем случае я автор ваших жизней. — Автор наших жизней? — продолжает сыпать наводящими вопросами слишком любопытный и малость безбашенный Тэхен, пока более рациональный Чонгук, предпочитающий сначала думать, а потом делать, молча наблюдает, анализируя детали. Но не то чтобы хоть одна из них вписывается в общечеловеческую логику. — Пишу про вас истории, — условная Судьба вперед наклоняется, ладонями в колени упираясь; из-за оттянутого очками ворота футболки выпрыгивает обручальное кольцо из белого золота, через которое происходит тонкая цепочка желтого драгоценного металла. — Веселые и не очень, — девушка тут же за чуть царапанный местами обод хватается, чтобы вжикнуть, проведя справа налево. — Чаще всего не очень, — она тонкий прямой нос морщит, демонстрируя неглубокие мимические морщины. — Вам со мной не так уж повезло, если по чесноку. Тэхен вторит своему мужчине в молчании недолго, но в итоге все же психует, во всю красу демонстрируя импульсивный характер. — Все это херня какая-то! — выдает он, голос повысив, и поднимается, совсем не заботясь тем, что его тело прикрывает лишь тонкий клочок ткани. Но он тут же бухается задницей на диван, будто его с ног сшибает, когда девчонка, взгляд в него недовольный метнув, припечатывает грубо: — Сидеть! Аура той, кто Судьбой себя называет, неуловимо меняется. Она узко щурится, ее радужки темнеют и точно начали бы метать молнии, будь это возможно физически. Хотя Чонгук сомневается, что сейчас можно считать истинно возможным. Быстрое преображение похоже на то, как темный силуэт без опознавательных признаков на картине художника обрастает деталями скверного характера, стоит добавить вокруг несколько мазков алой краской — ощущается на уровне восприятия. — Херня, говоришь? — спрашивает девчонка подчеркнуто строго и к Чонгуку поворачивается; от одного ее взгляда он плечами передергивает, когда по ним мурашки ужаса разбегаются противные. — Откуда ты сегодня пришел? — С работы? — говорит Чонгук, но голос от тлеющего в груди тихого ужаса дает петуха, отчего утверждение выходит вопросительным. — А где ты работаешь? — спрашивает Судьба, бровь густую вскинув. Чонгук рот открывает, чтобы очевидность вымолвить, но в голове пусто. Он знает, что его работа тяжелая физически, потому что он на ней выматывается до подкашивающихся в слабости колен, но… …где это происходит, для него загадка похлеще тех, которые о «есть ли жизнь на Марсе?» или «почему, блин, сорок два?». — Видишь, — вкрадчиво комментирует Судьба. — Я не прописала тебе прошлое. Даже шутки на тебя не стала специфические придумывать, а тупо сперла из других своих историй, — говорит она еще большими загадками. — Для короткой развлекушки излишняя индивидуальность ни к чему. — У меня просто шок, — находит Чонгук самое элементарное объяснение, ощущая, как Тэхен, решив, что одной ладони член прятать достаточно, накрывает его пальцы своими; обе пары рук безбожно дрожат. — Думаешь? — интересуется Судьба явно риторически. — Бабки посреди ночи тебя тоже не смутили? — А что такого? — если с работой Чонгук идеей несуразности почти заразился, то вот тут вообще слабостей легенды не находит. — Что на часах, судя по звездам, около полуночи, а они все еще у подъезда балаболят? — объясняет Судьба, как ребенку малолетнему; но каменная уверенность Чонгука ни на йоту не шатается, на что девушка издает тяжелый вздох. — Ладно, давай так, — она упирает локоть в колено, водружает на сжатую в кулак ладонь подбородок и слабо улыбается. — Погода какая? — Тепло, — тупо отвечает Чонгук то, в чем уверен наверняка. Судьба продолжает молчание сохранять, и он уточняет детали: — Ясно. Стереотипная середина июля. Улыбка на губах девушки становится аномально широкой — она чем-то напоминает Чеширского кота из высокобюджетного фильма. Однако так длится недолго — в следующую секунду выражение лица больше смахивает на то, каким с экрана каждое Рождество Гринч пялится ровно перед тем, как пакость какую выкинет. Судьба свободную руку поднимает над головой и издает громкий звук, щелкая пальцами, прежде чем шепнуть, заговорщицки подмигнув: — Уверен? Взгляд Чонгука инстинктивно мечется к окну, когда в приоткрытую щель вместо легкой прохлады врываются завывания ветра — тот не просто скулит, он бушует, как во время бури. — Такое бывает, — упорно цепляется за рациональность Чонгук, пялясь на то, как по стеклу расходятся разводы влаги, когда начинает хлестать неудержимый ливень сразу же за тем, как звездное небо мгновенно заволакивает грузными тучами, отчего на улице становится непроглядно темно. Хихикнув, девушка еще раз щелкает пальцами. К окну тут же липнут крупные хлопья снега, а отражающиеся от них блики слепят — настолько яркие. На улице больше не ночь. Там встает гребаное солнце! — Блядь, — срывается с языка Чонгука грязное ругательство полушепотом, когда все его понимание существующей реальности рушится буквально на глазах. Какого? Гребаного? Хрена? — Гуки, это сон, — в тех же звуковых диапазонах выдает Тэхен, крепче стискивая его татуированные пальцы своими. — Просто сон. Твой или мой. — Если и сон, то какой-то наркоманский, — бормочет Чонгук так неразборчиво, что вряд ли его кто-то понимает. — Сон, говорите? Судьба хитро щурится, прежде чем метнуть короткий взгляд вбок, будто точно знает, где Тэхен всегда оставляет телефон, когда тот надо подзарядить. И секунды не проходит, прежде чем в истерике заходится будильник, и, вторя ему, девушка хохочет. — Пора вставать! — выдает она торжественно и, веки блаженно прикрыв, полушепотом заканчивает, обращаясь «за пределы» сюжетной сцены: — Гари Олдман, ты просто космос! Чонгук тут же понимает отсылку к культовому фильму начала нулевых. На ум приходит мысль о том, что фраза про отсутствие излишней индивидуальности вписывается в происходящее идеально. — Не украла, а вдохновилась, — говорит Судьба и губы обиженно дует, отчего ее и так моложавое лицо приобретает яркие детские черты. Чонгук стопорится на секунду, прежде чем посмотреть ей в глаза, свои широко распахнув. — Ты что, мысли читаешь? — спрашивает он ошарашенно, ощущая, как по позвоночнику скользит липкий холодок ужаса. Попробуй выбраться из передряги, где твой противник? может предсказать каждый твой шаг, буквально считав любую стратегию еще до того, как твой разум ее окончательно сформулирует. — Чонгук, я тебе не враг, — с нажимом говорит Судьба, снова «подсмотрев» чужие думы. — Я тебя написала, понимаешь. Каждая твоя мысль — это я. И это момент, когда правду приходится принять, потому что доказательств — их слишком много, чтобы продолжать держаться за рациональное и объяснять нашествие саранчи слуховыми галлюцинациями. Чонгук ощущает, как дрожь на кончиках пальцев усиливается, и он едва себя останавливает, чтобы в панике всем телом не затрястись. Ведь резко осознать, что ты не человек со своими мыслями и желаниями, а просто чей-то текст — похуже будет, чем внезапно нагрянувший кризис среднего возраста, принесший с собой сложные вопросы о смысле бытия. У них, выходит, с самого начала никакого смысла нет. — Кажется, я немного переборщила с откровениями, — нахмурившись, изрекает Судьба. — Что-то я не подумала, что вам тяжело будет принять свое существование в моей голове, — бормочет она под нос. — Давайте я вас порадую чем-нибудь красивым. Она подрывается, руки потирает в предвкушении, но ей таким же энтузиазмом не отвечают. Чонгук и Тэхен жмутся плечами друг к другу и лопатками — к спинке дивана, стараясь выглядеть как можно меньше. Авось не заметят и в покое оставят. Конечно же, это не срабатывает. Девушка смотрит на них сверху вниз недолго, языком цокает и начинает ладонями махать, приговаривая: — Живо-живо, маленькие извращенцы. Дрочили вы как-то с большим энтузиазмом, — но когда на нее вновь реагируют, лишь подальше отпрянув, она удосуживается их с ног до головы критическим взором смерить и хохотнуть. — Серьезно? Вы меня стесняетесь? Изогнув губы в издевательской ухмылке, она вновь щелкает пальцами, и Чонгук тут же ощущает, как к коже прилегает приятная ткань черной футболки — не той, которую Тэхен марает спермой, к паху прижимая, но точно такой же, — а бедра сковывают тугой джинсой. На Тэхене оказывается его привычное домашнее облачение, чей дубликат все еще валяется на полу. Одежда-броня позволяет наконец облегченно вдохнуть. Все происходящее какой-то долбаный сюр, но проживать его, хотя бы не светя причинными местами, гораздо легче. — Если сами не пойдете, придется заставлять, — выдает девушка, прежде чем отвернуться и направиться к окну так вальяжно, будто у себя дома. Однако, проходя мимо стены, она застывает на долю секунды, чтобы оценить узор на обоях и цыкнуть: — И тут все на отвали. Вот экономишь описания, потому что для читателей они скучные, и выходит полная халтура, — она сначала ногтем короткостриженым царапает кривой зигзаг, а потом гладит себя над грудью, вновь идя вперед и приговаривая: — Ничего, милый перфекционизм, на Империях оторвемся. Вот там уж красоты распишем на пол-ляма слов. Следуя за девушкой, Чонгук цепляется взглядом за то, о чем та говорит, и удивленно бровь вскидывает. Действительно, издали картинка кажется гармоничной, а вблизи узор размывается так сильно, что черт разберешь задумку «дизайнеров». Тэхен становится по правое плечо девушки, Чонгук занимает другую сторону и случайно замечает в левом ухе Судьбы вещь куда более проработанную, нежели детали обстановки — круглый гвоздик с улыбающейся мордашкой Джека, точно повторяющий украшающий его собственную мочку. — Я обожаю эту серьгу, — поясняет Судьба, опять невоспитанно чужих мыслей «коснувшись». — Так что она не из разряда «никакой излишней индивидуальности», как ты думаешь. Я просто люблю давать персонажам что-то свое. От Тэхена пахнет парфюмом моего мужа. Она громко вдыхает, напоминая о приятном аромате, от которого у Чонгука всегда теплеет в низу живота. Хотя формулировка «всегда» теперь под огромным таким знаком вопроса. — В другой истории так пахнет от тебя, кстати. Тэхен тоже тащится, — уточняет Судьба с отчетливыми смешинками в тоне, а потом ладонью указывает на стекло. — Смотрите, дети мои. Сначала там ничего не происходит. Буквально. В очертаниях города при свете дня Сеул узнаваем мало — он так же, как и обои, смазан, лишь кляксы, чуть розоватые в лучах рассветного солнца. А потом по склере режет такой яркой вспышкой белого спектра, что Чонгук сразу же прикрывается рукой, боясь ослепнуть. — Вид безопасен, — спешит успокоить Судьба, в очередной раз уловив чужие раздумья. Чонгук пальцы разводит, чтобы подсмотреть, и ладони роняет, пораженный. Впереди в паре десятках километров от них растет огненный шар, напоминающий само солнце, свалившееся с небес, чтобы мир в мгновение ока испарить. Он с каждым поверхностным вдохом стоящих у окна мужчин становится все больше, над небоскребами поднимаясь, и оставляет за собой узкий «хвост» из дыма и разрушенных зданий, расползаясь по облакам волной из пламени. Судьба хихикает, прищурив один взгляд и голову набок склонив. Она чуть назад корпусом отклоняется и, вытянув вперед руку и кулак сжав, большой палец отставляет, сравнивая его с чертовым… …грибом — последствием гребаного ядерного взрыва! Тоже догнав, что именно прямо перед их глазами происходит, Тэхен шумно тянет воздух сквозь тесно сжатые зубы, что Чонгук едва ли слухом улавливает, потому что там — где улицу поглощает радиоактивный огонь — воздух начинает гудеть. Стекла близлежащих домов осыпаются крошкой под «ноги» стремительно приближающейся звуковой волны, и все это быстро превращается в звонкую какофонию воя — предвестника скорейшей гибели. Чонгук ощущает крепкую хватку на своих пальцах, и его оттаскивает от окна силой не менее внушительной той, что бушует за стеклом, стирая город в пепел. Пока они с Тэхеном забираются под стол, оба успевают пару раз больно приложиться макушками о дерево, но вряд ли это в ближайший миг станет их величайшей проблемой. Они смотрят друг на друга, широко веки распахнув, и ладонями до боли держатся, прекрасно осознавая, что живут свои последние секунды. И тут происходит это: — Вы чего? — под стол заглядывая, спрашивает та самая девушка, что гибель их мира спровоцировала. — Там гриб. Ядерный, мать его, гриб, — хрипит Тэхен едва слышно, показав ей лишь один напуганный глаз, а все остальное предпочитая и дальше прятать получше, пусть и преграда из дешевого ДСП вряд ли способна спасти от взрыва. — И? — интересуется Судьба, бровь удивленно изогнув, будто действительно ничего особенного не происходит. А гул все нарастает, стекла дребезжат, готовясь принять в «объятия» звуковую волну. И когда это все же происходит, Чонгук тянет Тэхена обратно под стол, под себя его поджимает, голову своим торсом накрывая. Он не дышит, ожидая тряски, однако вместе со звоном разбитых окон пол усыпают не осколки, а разноцветные конфетти. Успевший затаить дыхание Чонгук протяжно выдыхает — со звуком спустившейся резины, что наехала на огромный саморез. Он тупо ресницами хлопает, рассматривая то, как мелкая круглая бумага «просеивается» на мягкий ковер, запутываясь в длинных ворсинках. — Какого хрена? — ошарашенно произносит он и морщится, ощущая, как сильно Тэхен вцепился в его руку. Они переглядываются, на пару секунд задерживаются, пытаясь в зрительном контакте хоть как-то друг друга поддержать, и только потом вылезают под одобрительный смешок Судьбы. — Магия какая-то, — озираясь, хрипит Тэхен. — Магия? — переспрашивает Судьба оскорбленно. — Лучше! Воображение! — она руками взмахивает, отчего кожаная вязь браслетов на ее правом запястье по черной татуировке сползает ближе к локтю. — Потрясающее качество человека. Столько возможностей. Сдув упавшие на лоб пряди, она цепляет ногтями запутавшееся в волосах конфетти и вышагивает обратно к дивану, с таким удовольствием по сторонам оглядываясь, будто что-то классное сотворила. — Она совершенно чокнутая, — выдыхает Тэхен. Чонгук легко различает в тоне любимого мужчины сквозь животный страх неподдельное восхищение. Так же тот говорил про прыжок парашюта вчерашним вечером. Или не говорил. Чонгук уже ни в чем не уверен. Они синхронно оборачиваются к разбитому окну, но стекло вновь цело — так чисто отполировано, будто только что помыли. А за ним радуга расчерчивает небо поперек. И, приглядевшись, Чонгук между облаками различает летающих пони. Гребаных. Розовых. Пони. — Точно чокнутая, — подтверждает он и к девушке, что успела обратно на стол усесться, поворачивается. А та напевает под нос мотивчик какой-то незнакомый, раскачиваясь. Счастливой выглядит настолько, что аж сахар на зубах скрипит. — Просто слушайся, ладно? — приблизившись к уху Чонгука, шепчет Тэхен, ласково его все еще подрагивающую ладонь тонкими пальцами гладя. — С сумасшедшими лучше не спорить. — А Тэ дело говорит, — девушка оборачивается, отчего серьга в ее правом ухе, отличающаяся от побрякушки в левом, сильно хлещет по скуле мелкими крестами, болтающимися на довольно длинных цепочках. — Ты бы с моими друзьями скорефанился — они тоже считают, что я малость безумна. — Малость? — срывается у Чонгука скептичное, и он по губам языком проводит, смачивая пересохшую кожу. Судьба с улыбкой демонстрирует, сколько именно — большой и указательный пальцы друг к другу приближает, оставляя просвет всего в какой-то жалкий сантиметр. Чонгук же думает, что ему и пары километров бы не хватило, чтобы свои мысли отразить. Которые Судьба опять, кажется, читает, потому что обжигает его прищуром и языком цокает, тем же указательным пальцем погрозив. Тэхен тянет его обратно к дивану, и Чонгук переступает на негнущихся ногах, стараясь отгонять панические мысли о необходимости срочно сгонять на кухню за ножом — его могут подорвать еще на моменте обмозговывания идеи. Что Судьба подтверждает, вновь хихикая над его думами, кажется. — Присаживайтесь, дорогие, пообщаемся, — указывает она ладонью перед собой и следит, как они аккуратно выполняют просьбу-приказ, тесно прижимаясь друг к другу плечами. — Что, взрыв обстановку не разрядил? — спрашивает она озабоченно. — Вы странные, ребят. Чонгук с удовольствием поспорил бы о том, кто тут странный. Если бы не боялся пасть смертью храбрых, но не очень умных. Покусав губу, Судьба поджимает одну ногу под себя, цепляя коленом чашу с попкорном и едва ее не смахивая — она успевает ухватиться за край за секунду до того, как карамельная кукуруза утонет в довольно толстом слое конфетти. Водрузив миску на место, она опять окидывает мужчин взглядом и, тяжело вздохнув, щелкает пальцами, напоследок шепнув: — Подключаем читерство. Чонгук ощущает это сразу — как ему становится так спокойно, будто он на отпуске, дрейфует на надувном матрасе по океану, наслаждаясь полным штилем. — Какого?.. — выталкивает из себя Чонгук, только теперь в его тоне ни грамма паники — уравновешенный, словно ничего особого не происходит. Лишь в мыслях всполохами мелькают слабые опасения, но стираются быстро, будто кто-то — что-то? — ластиком своевременно проходится, осветляя острые края. — Авторские серотонин и седативное. Крутая штука, скажи. Почти как кокс, только легально и безвредно, — Судьба кивает сама себе, с удовольствием наблюдая, как морщины у бровей Тэхена и Чонгука исчезают, поджатые губы постепенно расслабляются, а зрачки становятся нормального размера. — Давайте спокойно поговорим, ладно? Нам необходимо для концепции истории. Нынешней и будущей. Чонгук и Тэхен переглядываются, опять общаясь одними взорами. А после, за руки крепко взявшись и на Судьбу посмотрев, одинаково кивают. — Видите ли, мальчики, у меня сегодня день рождения. Та пальцем указательным вверх тычет, взгляд туда же поднимает, и Чонгук слух напрягает, ведомый чужими желаниями. Тишина начинает обрастать гулом, что все нарастает, в конце концов приобретая «очертания» не самого стройного хора, скандирующего вразнобой: «Тридцать три! Тридцать три! Тридцать три!». С губ девушки срывается смешок, когда она голову опускает, медленно ей из стороны в сторону раскачивая. — Чертов «Хлеб» с идиотскими песнями, — бормочет она будто бы с укором. Но ее лицо украшает такая светлая и радостная улыбка, что весь мрачный образ тут же рассыпается. Чонгук аж на секунду забывает ее опасаться, пока, опомнившись, Судьба не возвращает тону строгости. Она окидывает взглядом обоих мужчин и продолжает: — Так вот, день рождения. Я вас написала, чтобы читателей короткой историей повеселить, — поясняет она, жестикулируя, будто одновременно со словами «на пальцах» все хочет показать. — В задумке вы просто должны были друг друга потроллить немного, кончить, в любви друг другу признаться и все такое, а потом исчезнуть. Но во мне пару бокальчиков вишневого эля, так что воображение немного увлеклось и переквалифицировалось в категорию наркоманского трэша. И я решила вписать себя в вашу историю. Ну разве не замечательно?! — она радостно лыбится, но после осекается, задумчиво хмурится и бубнит под нос: — Хотя нет, конкретно для вас не так уж и замечательно. — И чем нам это грозит? — Чонгук снова пытается все рационализировать, пока его не накрыло очередной волной безысходности — мало ли, действие авторского чего-то там ограничено так же, как у обычных лекарств. — Мне нравится твой вопрос. Очень правильный, — Судьба беспардонно лезет в стоящую сбоку от нее чашу, достает попкорн, щедро обмазанный карамелью, и, уставившись на него пристально, тяжело вздыхает: — Вот все круто с воображением, кроме того, что я в своей голове не могу что-то бездумно умять. Сто лет попкорн не ела, калорий в этой миске на целую страну, — она отбрасывает «перекус» обратно в кучу недоеденного, отряхивается, ударяя ладони друг о друга, и вперед их вытягивает, внутренними сторонами вверх подняв. — Итак, посмотрим, что я вам накидала в своем плане. На ее пальцах на пару секунд концентрируется свет, быстро обретающий контура небольшого серого ноутбука, на крышке которого виднеется глянцевая картинка надкушенного яблока. — У тебя Мак, — бормочет Чонгук. Он скептически наблюдает, как Судьба ногу сильнее под себя подгибает, умещая ноутбук на другое колено, — вот чертовски же неудобно. Та голову поднимает и бровь вскидывает, похоже не догоняя «претензии», и после «апгрейда» эмоционального фона Чонгук легко находит в себе смелости на дерзость: — Такой себе свиток Судьбы… — произносит он, не скупясь на саркастичные ноты. Впрочем, ту смена настроения более чем устраивает, ибо она: — Вот это мой мальчик. Люблю, когда ты зубки показываешь, — выдает с одобрительной улыбкой, чтобы после парировать не менее издевательски: — Малыш, двадцать первый век на дворе. Гуси защищены прогрессом, я не стану дербанить их хвосты ради ручной работы. Да и леса тоже надо поберечь, мои истории слишком большие, чтобы зря елки переводить. Она открывает ноутбук и начинает пальцами порхать по клавишам с такой скоростью, что за этим практически невозможно уследить. Проходит с пару минут в гробовом молчании, нарушаемом лишь редким ржанием пони, доносящимся через распахнутое на проветривание окно. Чонгук за это время успевает с десяток раз обмозговать происходящий вокруг абсурд. Интересно, а почему Судьба просто не прописала им такое восприятие мира, чтобы они приняли все за вариацию нормы? — Чтобы юмора в эту историю добавить, — бормочет та ответ на мысленный вопрос. — Итак, начнем с визуализации… — отставив ноутбук, она взгляд на мужчин поднимает. — Раз у меня есть возможность, я хочу прикинуть, получитесь ли вы достаточно яркими. Чтобы, когда тикитоки пилить по вам буду, зрители вас быстро запоминали, — она головой покачивает и фыркает под нос немного расстроенно: — Ох уж этот мир страшной конкуренции за читательское внимание. И швец, и жнец… А после смотрит на Тэхена именно таким взором, который еще десяток минут назад Чонгук посчитал невозможным — в том искры концентрируются, молнии напоминающие, только оттенка они алого. Насквозь жуткого. Чонгук тоже к Тэхену поворачивается, руку его крепче сжимая, но ничего страшного не происходит. Только странное. Когда Тэхен устанавливает зрительный контакт, его радужка ярко светится голубыми оттенками — чистейшими, напоминающими океан где-то в отдалении от берега, куда все портящая рука человека просто физически добраться не в силах. Зрачок при этом становится шипастым, формы семиконечной звезды, что анатомически смысла никакого не имеет, но кого заботит наука, когда: — У нас фэнтези, на такие вещи можно забить, — со смешком комментирует Судьба. Она продолжает прожигать Тэхена взглядом, и его темные волны волос трансформируются, выпрямляясь и опускаясь так низко, что кончики останавливаются на уровне талии. А после они теряют всякий цвет, оттенком белизны превосходя и самую лучшую бумагу. И это смотрится потрясающе. Нет, Чонгук Тэхена обожает, для него любимый мужчина в совершенно любом образе самый лучший, красивый и иже с ними, но вот так, с легкой примесью чего-то столь чистого, что просто не существует в мире в естественном виде, облик завораживает. — Горячий? — шепчет ему на ухо Судьба, вперед наклонившись, и, когда Чонгук резко к ней оборачивается, она лукаво подмигивает. — Тебе тоже нужен «Модный приговор»! — сыплет она очередными отсылками, которые он снова не понимает, но в этот раз девчонка то ли мысли не читает, то ли просто игнорирует. Чонгук ежится, когда Судьба устремляет в его сторону молниеносный взгляд. Он ощущает легкое покалывание по коже, где татуировки видоизменяются, приобретая из размытых контуров очертания, напоминающие язык рун. Под веками тоже жжет, он тянется их потереть, а когда размазывает слезы по ресницам и смотрит на Тэхена, тот, отвлекаясь от перетирания новообретенных белых волос, отвечает прямым взором и ахает пораженно: — Вау. — Скажи? — заговорщицки любопытствует Судьба. Когда оба мужчины к ней поворачиваются, она достает из переднего кармана джинсов айфон из одной из серий мини формата. Она снимает блокировку, лицо экрану во всей красе показав, и, камеру открыв, поворачивает к Чонгуку, чтобы он оценил. С его губ срывается ошарашенный вдох, когда с импровизированного отражения на него смотрят два разных глаза: один точно такой, как у Тэхена, чистейше-голубой, а вот второй — ярко-рыжий, будто отсвет языка пламени горящей души. — У всех полукровок будет гетерохромия, как дань происхождению и намек на пылающий в сердцах огонь революции, — таинственным тоном поясняет решение Судьба. А после, хихикнув, дополняет уже куда более приземленно: — Твой главный кинк, Тэхен. — Полукровок? — спрашивает Тэхен с искренним любопытством, будто загадочностью их гостьи заразился. Или вернее назвать их ее гостями? Глаза Судьбы загораются таким довольством, которым разве что молодые мамаши отличаются, когда у них спрашивают о любимом чаде. Она назад отклоняется, ладонями упирается в стол и, вторую ногу подогнув, по-турецки усаживается. — Вы попадете в мир, основанный на волшебстве, — выдает больше спойлеров девушка, светясь от радости. Ну точь-в-точь яжмамка, к чьему ребенку высказали интерес. — Четкая иерархия, превосходство чистокровных над полукровками, лишенные магии люди, которые живут хуже скота, — она произносит все это вдохновенно, совершенно игнорируя контекст. — По классике тяжелых любовных романов вы попадете на разные стороны баррикад, — метнув взгляд в Чонгука, она иронично припечатывает: — Как ты заказывал, Чонгук. — Что за Гарри Поттер? — бормочет тот, на чужой взор не реагируя. Он изучает вязь надписей на незнакомом языке, что ползут по его рукам, словно дикие змеи в кожу вгрызаясь. Походило бы на обычные татуировки, если бы не мелкие следы покраснений по контурам, из чего он делает вывод, что характер рисунков — магический. Ему все же приходится взметнуть голову, когда его привлекают следующие слова Судьбы: — О нет, дорогой. — Чонгуку вряд ли мерещится алый блеск, мелькнувший по карей радужке девушки. — В вашем мире все будет гораздо, гораздо хуже, — шепчет она многообещающе, и ее понизившийся тон звучит крайне мрачно. — Несколько революций подряд, сотни смертей на одну главу, никакого детского сада и победы школьников… Вас ждет Империя, построенная на угнетении. Повсеместный расизм, главным отражением которого станет вот он, — она пальцем в Тэхена тычет беспардонно. — Вы пройдете через огромный внутренний и внешний конфликт. — Мы — главные персонажи? — интересуется Чонгук. Судьба пялится на него с таким выражением лица, что ему буквально мерещится, как в ее темной радужке бегущей строкой проносится что-то вроде: «А еще тупее вопросы будут?». — Значится смотри, — она вновь вперед наклоняется, чтобы ладонями кеды обхватить — ее подошвы кристально чисты, будто обувь только-только приперли из магазина. Она смотрит сначала на Тэхена, чтобы приговорить: — Ты у нас наследный принц, старший сын Императора, надежда державы и бла-бла. Неебаться какой крутой перец, по которому сохнет половина Империи. А после переводит взгляд к Чонгуку, чтобы поведать о будущем уже ему: — А ты брат главного революционера, вы с ним однажды чуть не развалили Империю. Полукровка, естественно, — повторяется, чтобы, возможно, лучше запомнили. — В какой-то момент ты предашь славное дело революции, переметнешься и дослужишься до главы ассасинов при имперской армии. Тоже крутой перец, — она задумчиво хмурится, губы поджимает и вбок уводит, отчего моложавое лицо становится довольно комичным — карикатурным в силу богатой мимики. — Покруче нашего наследника даже будешь, наверное. Твоим стальным яйцам и Гайсин бы позавидовал… — она делает заминку, возможно ожидая уточнений по незнакомому имени хотя бы в мыслях, но мужчины так увлечены «собой», что им не до стальных челов. — Еще там будет пророчество, воровство магии, такая фигня. Ну и культ религии вишенкой на кексике. — Воровство магии? — опять цепляет Тэхен из контекста что-то, что взывает к его любопытству больше всего. И Судьба торопится пояснить: — У полукровок нет своей силы, они могут ее брать только у чистокровных. Как понимаешь, лощеные чистокровки просто так свой дар никому отдавать не хотят, — говорит как само собой разумеющееся, а потом, хитро улыбнувшись, спрашивает, смотря четко ему в глаза: — Что мы делаем с ворами? — Истребляем, — возможно, Тэхен хотел просто предположить, но тон его внезапно холодеет и звучит так остро, будто заточенным лезвием по позвонкам. Чонгук потирает шею под черными волнистыми волосами, ощущая фантомный зуд, словно это его косой только что приложили. Они с Тэхеном переглядываются, и по выражению лица Кима сразу читается первобытный ужас — он явно от себя такого сам не ожидал. Чонгук его понимает. Он вон тоже совсем недавно про один язык Наследников и Разрушителей каких-то говорил. Судьба же, пару раз моргнув, ладони к щекам прислоняет и умиляется совсем уж по-детски, становясь похожей на девчонку лет четырнадцати максимум, которая только что на экране телика краша увидела. Ее так и хочется взять и перекрестить от греха подальше, пусть Чонгук никогда не считал себя особо религиозным. Но судя по тому, что его ждет какой-то культ религии в мракобесии, придуманном кем-то, кто гораздо сильнее его хотя бы потому, что существует в реальности, в скором времени ярлык «агностик» пойдет к черту. — А это уже пахнет оскорблением чувств верующих, — хихикает Судьба, скосившись в его сторону. Но потом вновь смотрит на Тэхена, чтобы экстравагантно похвалить: — Твой папочка будет тобой гордиться, — многообещающе шепчет она. — Но все это семантика. Главное — у вас будет такая бешеная любовь… — она кивает энергично, бегая взглядом от одного мужчины к другому. — Через тернии, правда, но тем слаще эффект… — тянет она довольно, процитировав Тэхена. — Как ты там говорил? Будете грязно трахаться в лесу, — продолжает она издевательски. — Это надо записать. Спасибо за идею. Девушка руку назад заводит и волосы распускает, доставая из импровизированного пучка палку, которая оказывается банальным карандашом; ее синие пряди опускаются ниже груди, несильно завиваясь на концах. Она другой ладонью влево ведет, просто пальцем манит, и из воздуха падает довольно крупный ежедневник, чья обложка оформлена под дерево. — Заметки по истории, — качнув теми самыми заметками, полученными хер пойми откуда, она перелистывает страницы, которые, судя по лишь крохотным фрагментам чистого цвета, исписаны мелким почерком сверху до низу. — Так, где у нас тут события второй арки? — бубнит она под нос, кажется, риторически, добираясь до середины. — Ах вот. — Бойся своих желаний, — бормочет Тэхен. — Точно, — кивает Судьба, указав на него грифелем карандаша. — Так. Пока Судьба царапает едва разборчивые слова не поперек листа, как принято, а по самому краешку вертикально, ибо другого свободного места там нет, Тэхен поднимается. Чонгук хватает его за руку, но тот запястье выдергивает, срывая с губ своего мужчины горестный вдох — у них всегда все так: один за здравие, другой за упокой. Пусть у них нет полноценной истории, но Чонгук может отрыть в голове фрагменты того, как вытаскивал любимого человека из самых разных метафорических задниц, в которые тот лез, потому что: «ну прикольно же». Вероятно, воспоминания в его разум вложили только вот для этого момента — обосновать, почему Тэхен творит херню, а Чонгук шикает на него, успеха совершенно не добиваясь. Тэхен ступает к ноутбуку Судьбы осторожно, похоже надеясь, что та его телодвижений не обнаружит, пока Чонгук пытается его едва заметными жестами остановить, но не получается, естественно. Подумаешь, бешеная девка, способная в любой момент мановением ладони им легкие отключить! Мелочи, блядь! Тэхен склоняется к монитору ноутбука, а девчонка делает вид, будто не видит ничего, лишь левый уголок ее губ вверх ползет медленно — негодяйка, Судьбой себя нарекшая, просто над ними обоими издевается! — Парокси… — бормочет Тэхен, найдя что-то занимательное на экране. — Не-не-не, — Судьба тут же реагирует, захлопывает крышку ноутбука. — Это история другого Тэхена, тебе тут делать нечего, — она грозит беспардонному мужчине пальцем и вправо подбородком ведет, требуя: — Сядь. Чонгук облегченно выдыхает. Ну хоть не прикончила на месте. — Другого Тэхена? — Кима же вот вообще ничего не смущает — продолжает сыпать вопросами, возвращаясь. А Чонгуку его прибить хочется чуть больше, чем обнять, чтобы от бешеной девки защитить. — Другого Тэхена, — подтверждает Судьба, к блокноту внимание обращая снова. Она дописывает еще две строчки, прежде чем тот захлопнуть, отчего с обложки подлетают несколько серых шерстинок. Видимо, у девчонки в реальной жизни какие-то животины, ведь в квартире мужчин отродясь, кроме комаров, ничего не водилось. Судьба укладывает книжку для заметок в просвет между широко разведенными и согнутыми ногами и стучит концом карандаша по замысловатой обложке. — Тому Тэхену повезло чуть больше, чем тебе, — она лоб морщит, прежде чем задумчиво пробубнить: — Хотя у вас есть определенные сходства. Она смотрит на Тэхена так, что Чонгуку уже не хочется его бить, только отчаянно спрятать за собой — так изучают жертв маньяки, а никак не нормальные люди. Он почти успевает это сделать, но девчонка отвлекается, выставив левую ладонь, на которой тут же материализуются лазурного оттенка айкос и ярко-рыжая пачка. С довольной улыбкой Судьба достает нагреватель, выуживает зубами короткий стик и безжалостно откусывает часть фильтра. Заведя странно пахнущую машину медленного самоубийства, она пялится пристально на белый отгрызенный кусок, и тот прямо в ее руке воспламеняется, осыпаясь пеплом в пару секунд. — Жаль, в реальности я так не могу, — сокрушается она, прежде чем подуть на «отходы», которые, с кожи срываясь, прямо в воздухе растворяются. — Что я там говорила? Сходства, — она сама себе кивает и, коснувшись губами разогревшегося стика, к Тэхену взгляд уводит. — Семья того Тэхена тоже с прибабахом. Она щурится, сфокусировавшись на его плече, и мужчина тут же вздрагивает, ладонью хватаясь ровно там, куда радужки Судьбы «упираются». Он шипит тихо, а потом, когда руку убирает, вскрикивает, голос впервые за вечер повысив: — Какого черта? Брови Чонгука ползут вверх, когда он замечает ровно на стыке бицепса и дельтовидной мышцы любимого человека крестообразный шрам — довольно старый, судя по виду, успевший зарубцеваться и потерять четкие контуры. Он тянется и пальцем гладит шероховатости, а после смотрит на Судьбу злостно и рот открывает для гадости какой-нибудь, но сказать ничего не успевает. — Это тебя сестра подстрелила из арбалета, когда тебе было семь, — говорит девчонка, равнодушно плечами пожимая. Она затягивается, демонстрируя широкие скулы, сильнее обозначающиеся из-за впавших щек, и, испустив небольшую порцию едва заметного дыма, крутит айкосом у виска на манер пальца. — Семья с прибабахом. — Зачем? — тихо спрашивает Тэхен, потирая свежеобретенный, пусть и старый шрам, но, кажется, шокированный больше не его появлением, а «историей». — Я пока не решила. Скорее всего, она просто чокнутая, — Судьба снова плечами жмет. — Кстати… — задумчиво выдает и к экрану телевизора поворачивается, где паузой все еще заморожено имя сценариста посреди черного экрана — почти как белая надпись на груди девчонки. — Всегда хотела создать персонажа типа Джоффри Баратеона — психа без сложной остросоциальщины, а исключительно на базе инцеста… Она поворачивается и одаривает мужчин таким взглядом, в котором без труда читается маниакальность. Не будь Чонгук в полном ахере, он бы даже позавидовал чужому умению увлекаться. — Может, вас с сестрой тоже сделать плодами инцеста? — обратившись к Тэхену, Судьба будто бы вбрасывает вопрос на обсуждение, но что-то подсказывает, что ей чуждо прислушиваться к мнению, когда речь идет о ее идеях. Она задумчиво кончик карандаша прикусывает, брови хмурит сильно, а потом пытается нацарапать на тыльной стороне ладони ближе к костяшке большого пальца крестик-напоминалку, но грифель не оставляет следов. Она цыкает, смотрит пристально на пишущий инструмент, и тот по мановению магии — воображения? — превращается в ручку. Судьба черной пастой чертит крохотный след с бормотанием: «Не забыть обдумать концепт инцеста в императорской семье». — И с Чонгуком тому Тэхену повезло побольше, — продолжает она и вновь губами фильтр обхватывает. — Чем? — не прекращает Тэхен диалог. — Тот Чонгук похож на этого, — Судьба на помалкивающего мужчину показывает ладонью. — Верный, решительный. Умеющий любить. Ценящий личные границы и добровольное согласие. — А он?.. — осторожно интересуется Тэхен. — А он вырос там, где над его народом издевался твой, — просто отвечает Судьба, и этого достаточно. Чонгук станет монстром. Без вариантов. Он тяжело сглатывает. Чонгуку бы разрыдаться в «предвкушении», но «авторский серотонин» все еще нашептывает: «все в порядке», почти глуша голос разума, трезвонящего сиреной: «ни хера подобного!». — Сразу видно, что ты мало понимаешь в арках персонажа и ни одной книжки по ПТСР не прочел, — снисходительно замечает Судьба и мягко ему улыбается. — Не монстр. Запуганный ребенок, превратившийся в вечно скалящегося зверька. Тебя просто сложно будет приручить. До поры, — последнее она уточняет максимально мягко и, хохотнув, бубнит едва слышно, обращаясь, похоже, к себе: — Сейчас все читатели причитают что-то вроде: «Если «Пароксизм» в сравнении с «Империей» лайт, то нам пиздец, Люда…» — Какая Люда? — выпаливает Чонгук и рот тут же захлопывает. Сидел ведь молчал. — Это забавно, да, что Тэхен важные вещи уточняет, а тебя всякая херня интересует. По вашим характерам ожидалось обратное, — Судьба хихикает, рот тыльной стороной прикрыв. — Мемчики из тикитока, — поясняет она таким тоном, будто речь о чем-то элементарном. Но когда Чонгук все равно не догоняет, она глаза закатывает. После пялится четко в чужую радужку, будто на подкорке знания прописывая, и он внезапно осознает. — Понял? — опять напитав тон снисхождением, спрашивает Судьба. Чонгук только натужно кивает, не комментируя. Потому что ну кошмар! Какая песня привязчивая. Девушка лишь номинально улыбается, прежде чем пролепетать: — Вот бы кто мне так физику объяснил, по гроб была бы благодарна. — Каким буду я? — возвращает Тэхен разговор в русло грядущей истории. Улыбка Судьбы становится ярче. — Полным говнюком, — произносит она абсурдно радостно для контекста и режет рукой с зажатым в ладони айкосом воздух на манер лезвия. — Убийца. Расист. Эгоцентрик. Властолюб. Типа: «делаю что хочу, а вы мне подчиняетесь и по первому зову отсасываете», — последнее она выдает тем же прохладным тоном, которым лишь пару минут назад Тэхен кого-то «приговаривал». Она на Чонгука указывает и говорит: — Его вот будешь пытаться унизить на протяжении первой половины работы неоднократно. Тэхен с шумным выдохом пряди ерошит, явно забыв, что у него теперь полметра лишней шевелюры на голове, оттого и пальцами он в волосках путается довольно сильно. — Заебись, — бубнит он, и черт его знает, то ли характером своим будущим поражен, то ли прическа его выбесила. — Не волнуйся, мы с Чонгуком тебя обязательно воспитаем, — спешит успокоить Судьба, но не то чтобы это помогает. — А хорошее во мне что-то будет? — тоскливо спрашивает Тэхен, наконец разобравшись с прядями. Он руки на груди скрещивает, его плечи опускаются, а губы смешно надуваются. Вот только никто не смеется. — Конечно, — ласково говорит Судьба. — Харизма. Она руки над собой поднимает и в стороны их разводит; между ее ладоней загораются буквы оттенков радужного порядка, воспроизводя сказанное ей слово. Снова на незнакомом языке, но отчего-то всем понятное. — Ты будешь классным говнюком. Тебя будет хотеть та часть читателей, которая не захочет его, — Судьба кивком на Чонгука указывает. — Хотя у него все же почитателей, наверное, побольше будет. С ним мы флешбэками очень сильно надавим на жалость. — Например? — сухо сглотнув, интересуется Чонгук, заведомо уверенный — ему не понравится то, что он услышит. Хотя не то чтобы ему хоть что-то их происходящего как-то импонирует, несмотря на вмешавшийся в эмоции «авторский серотонин». Судьба же, просияв, делает последнюю затяжку айкоса и, отложив метафорическую «гильотину» своего здоровья на стол — тот тут же испаряется по мановению воображения, — начинает излагать так живенько, словно праздник какой планирует. — Ну ты будешь цветком революции. Все детство, считай, на бойне и в голоде. Плюс потеряешь почти всех родственников и друзей, — она вновь косится на экран телевизора и, ладонью в его сторону указав, спрашивает: — Помнишь конец первого сезона? — Чонгук кивает. Мало кто из фанатов забыл о смерти того, кто своим появлением в кадре моментально спойлерит гибель персонажа. — Ты в похожей сцене будешь Арьей Старк. А еще в одной — тоже ей, только уже при событиях красной свадьбы. Чонгук по татуированным предплечьям ладонями с нажимом проводит, стараясь стереть выступившие мурашки. Вот уж что-что, а лицезреть казнь близких людей без возможности повлиять, наверное, один из худших раскладов изо всех возможных. — Ну и на сладкое ты пару лет в концлагере проведешь. И брату своему башку отрежешь, да. Плюс порешишь кучу народу случайно. Ты вообще главный убийца Империи — на тебе больше всего трупов. Хотя убивать ты их будешь, признаюсь… — Судьба глаза блаженно жмурит. — Удивительно красиво. Сожжение заживо, удушение, утопление, расчленение заведомо живого человека. Твой творческий потенциал получится на зависть разнообразным. — Охуенное сладкое, — шепчет Чонгук едва слышно. Он только что думал, что наблюдать за казнью родственников — худшее? Кажется, он еще никогда в жизни так сильно не наебывался. Ах да. Его жизнь длится всего несколько десятков минут. Еще не вечер. Точнее вечер. Но все же не. — Судьба никого не щадит, — цитирует Судьба сказанные совсем недавно Чонгуком слова, вновь намекая, что чужие мысли для нее никакая не тайна. — Любой духовный рост требует жертв, уж извините, — она руками разводит. — Но я гарантирую, что тебя за этот рост будут обожать, — она лукаво улыбается, прищурившись. — Даже после того, как ты несколько раз попытаешься наследника Императора грохнуть, а его тоже многие полюбят. Кстати, пару раз будешь удивительно близок к успеху. — Зачем? — пересушенным тоном спрашивает Тэхен, который, разглагольствуя в удовольствии о непримиримых конфликтах, вряд ли был бы столь смел, если бы знал, что всего через десяток минут все его фразы станут потенциально реальными. — Конфликт интересов и идеологий. И ты будешь пытаться Чонгука трахнуть с самого начала истории, а ему не слишком твоя высокомерная наглость зайдет, — говорит Судьба и явно собирается продолжить долгими разглагольствованиями, но ее отвлекает усилившийся звук сверху — откуда-то с потолка. Она изгибает руку, выкручивая воображаемый регулятор громкости, и до слуха доносится очень веселое, пусть и фальшивое насквозь: «Сентябрь горит…». Судьба тут же очередным махом ладони убавляет реальность до минимума. — Убийца плачет, — напевает она под нос. — Вот и вискарь в дело пошел, — она хихикает и поднимается. — Простите, ребят, мне пора. Я и так обещала вас в пятнадцать страниц уместить, а уже до двадцати пяти дотянула. И тут она будто сама догоняет, что сказала что-то не то, потому что глаза свои темные широко распахивает. Она по сторонам озирается, словно ищет кого-то, и причитает, что какая-то Нервная сука обязательно оставит от нее одни ножки, которыми она должна будет сходить на хрен. Что ж там за сука, раз ее вот эта вот дрянь боится?! Чонгук не хотел бы с ней познакомиться. Судьба заставляет себя на месте замереть, веки опускает, делает несколько глубоких вдохов, водя руками вдоль тела — как если бы медитировала, — и долго под нос мычит. А после как ни в чем не бывало вновь с улыбкой смотрит в сторону дивана. — Так, тебе шрам оставила, а с тобой… — она критично изучает плечо Тэхена, а после пялится на Чонгука так, что ему хочется поскорее убежать. Но на счастье — или не очень — та лишь головой качает, прежде чем выпалить: — Не, слишком много работы, разберемся в процессе написания. Она тянется, руки высоко запрокинув, хрустит шеей, бурчит что-то про старую жизнь и улыбается мужчинам напоследок. Судьба делает шаг к Чонгуку, и тому стоит огромных усилий от нее не шарахнуться; он вновь ощущает крепкую хватку Тэхена на своих пальцах. — Запомни, Чонгук, — девчонка приближается к его лицу, едва не задевая нос носом. — Когда Наследник заговорит на языке Разрушения… — она бровь вздергивает в немом ожидании ответа. — Тогда Империя падет, — продолжает за нее Чонгук очень тихо и крайне хрипло — будто не пил неделями. — Умница, — улыбается она мягко и по щеке его костяшками пальцев гладит ласково, прежде чем напутственно шепнуть: — Удачи, Наследник, — она смотрит мягко, как мать обычно наблюдает за ребенком, делающим первые осмысленные шаги. — Я буду за тебя болеть. Она выпрямляется и громким хлопком реальность закручивает воронкой. Ровно через секунду девушка остается совершенно одна. Судьба оглядывается по сторонам, хмыкает на антураж комнаты, от халатности проработки которого ее немного трясет, смотрит на диван, после — на ноутбук и кривится. — Ну вот хотела же просто короткую комедию с элементами порно написать. Мозг, давай договоримся больше без крутых идей, пока с этой не закончим? — она языком цокает и ладонью лоб потирает, где отпечатаны легкие намеки на возрастные морщины. — По ощущениям выйдет пару тысяч страниц. Года полтора упорной работы? — предполагает она, взгляд влево — в угол вверху стены — устремив. — Черт, а Каалхала когда дописывать? — бормочет тихо, на ее лицо наползает первобытный ужас. — Спать мне когда, блин? Она очи-горе к потолку возводит и стонет страдальчески. А потом ее внимание вновь что-то привлекает. Что-то тихое, едва уловимое слухом, будто кто-то пальцем по экрану телефона проводит, чтобы строки очередного фанфика вниз пролистнуть в ожидании конца. — Оу, — Судьба улыбается ярко, голову опуская. Она пялится будто бы в стену за диваном, но прекрасно видит то, что за ней — тебя. — Вы все еще здесь, маленькие вуайеристы? — она подмигивает. — Ну как вам Империи? — она шепчет вдохновенно и глаза жмурит блаженно, в воображении пролистывая страницы будущей истории — кадр за кадром, страшное событие за событием. — Я в таком предвкушении, что словами это никак не передать. Распахнув глаза, она подходит к дивану, мажет по нему взором, и тот сразу же очищается от следов всяких непотребств, которые должны были стать центром истории, но не все идет по сценарию. Уж она-то знает, ее герои вечно, характер обретая, меняют ход сюжета по собственному желанию. Она аккуратно складывает толстовку Чонгука, любовно убирает ее на краешек. Взобравшись коленями на мягкую обивку, она локтями в спинку упирается, вновь пристально смотря в стену и видя там что-то, что только ей известно. Судьба выдерживает паузу, ладонью щеку подпирая. Вновь улыбается, подмигивает и спрашивает: — Готовы повеселиться?