полгода нас

Холл общежития Тусклые лампы в коридоре освещали насторожённые лица девушек, спешащих по комнатам, и строгие взгляды вахтёрок. Но главное — мир остановился у двери № 203, где стояли Минхо и Джисон. Их лица были серьёзны и напряжены. —он...—начал Минхо, голос дрожал—...он больше не живёт Джисон пытался вступить, но слова застревали в горле. Вместо этого он кивнул, тяжело выдохнул, словно подтверждая невиданную всем правду. Это было как взрыв тишины: сначала невозможно поверить, потом — сразу всё меняется и рушится. Феликс входит Повернувшись с кофе в руках после прогулки, Феликс увидел двоих своих друзей. Увидел и понял. —Минхо...Джисон?—его голос дрогнул—что...что с...Хёнджином? Минхо отвернулся, глубоко вздохнул. —он...умер—с трудом выговорил он—сегодня ночью. В комнате Слова слиплись в единый удар в сердце Феликса. Он не успел даже подумать — ступил внутрь, взглянув на них растерянно. —вы пошутили?—сначала спросил он, будто проверял, не сон ли это —нет, друг—тихо сказал Джисон—мы не будем обманывать тебя. Это правда Прыжок в реальность Феликс отшатнулся, как от удара. В его глазах — дикий страх, ступор, молчание. —как...Почему?— слова звучали беззвучно, как эхо в огромном пустом зале Минхо сжал плечи. —причины были...не важны. Всё...случилось ночью. Я был первым, кто вошёл...Я услышал. Я не знал, что делать и вызвал скорую Феликс поднял руку и показал на себя: —я...сейчас... Он побрёл в сторону комнаты — хотел увидеть. Ощутить. Понять. Но земля ушла из-под ног. Через мгновение времени Позже он уже стоял у двери комнаты № 203. Минхо держал его за плечо. Джисон принес фотографию — Хёнджин смеётся на ней вместе с ними. Последнее фото их осенней прогулки в парке. Когда Феликс вернулся в комнату позже, он увидел надпись, сделанную мелом на доске: «Люблю тебя. Будь счастлив. — Х» Он скрыл лицо ладонью, срезая дыхание, будто глубоко погружая часть себя внутрь. Минхо и Джисон остались рядом, молча. Каждый шаг теперь звучал эхом покинутого субъекта — Хёнджина. Феликс не знал, что делать — он не мог поверить, а уже не мог сомневаться. Феликс толкнул дверь комнаты Хенджина, но комната встретила его тишиной — такой знакомой, но теперь воспринятой как простор пустоты. Кровать была заправлена, книги — разложены, как будто никто и не жил здесь. Воздух — сухой, без запаха Хенджина. Кружка не допитого чая стола на столе, фланелевая рубашка лежала на кровати, пледа, что он всегда случайно оставлял в углу. Его сердце сжалось, а легкие будто запломбировали. Комната будто проглотила его и то пустое место, где каждое их дыхание еще вчера было совместным. Он подошел к столу, напротив окна, где всегда лежали его вещи. Открыл ящик стола — и нашел — дневник. Тот самый, о котором Хенджин говорил однажды, смеясь: «Не читай, там мои глупости». Сглотнув комок в горле, Феликс открыл первую страницу. Управленный трепетом пальцев, он начал читать. Почему я молчал о болезни <Я не рассказывал тебе правду потому, что боялся. Боялся, что ты посмотришь на меня иначе — не как на того, кого любишь, а как на того, кого надо жалеть. Я видел, как ты справлялся с моим отстранением: ты плакал, но остался. Но если я скажу — ты станешь не просто рядом. Ты станешь рядом с болью. Я не хотел, чтобы твое счастье стало моей тенью> Каждое слово била в Феликса, словно нож. Он чувствовал, как горло перекроилось. За чтением слезилось, и он вынужден был сделать паузу, смахнув дрожащей рукой. Почему я написал то сообщение <Я написал тебе сообщение о том, что у меня другие чувства потому, что думал — так мне будет легче отпустить тебя заранее. Я хотел, чтобы ты поверил — что я просто уехал, не потому что умираю, а потому что я... не любил тебя достаточно. Это ложь. Но я думал, что ложь — лучше, чем правда, которая сломала бы нас обоих> Феликс почти кричал — слова разбивали его изнутри. Рука дрожала, он боялся, что упадет. Я любил тебя больше всего <Я любил тебя так сильно, что мне было страшнее всего потерять не тебя, а ту веру в меня, которая была в твоих глазах. Я не хотел, чтобы ты видел мертвый свет в моих глазах, прежде чем я умру> Феликс закрывает дневник, в его груди всё еще бой. Он садится на стул, перед лицом остаётся белая стена. Словно предательская пустота отражает — весь его мир исчез. Глоток воздуха оказался слишком громким в тишине. Скрип стула под его телом звучит как удар колокола. Пыль на столе напоминает о днях, которые прошли без Хенджина. Его собственное дыхание обрывистое и острое, — словно никто другой не принадлежит этой комнате. Феликс чувствует: сердце стало легче от признания, но обрелось новым — пустота. Он гладит обложку дневника — его кожа пропитана порывом любви, другого времени. Он чувствует, как вершится судебная развязка: история, любви, которая не умела сказать «прости». Феликс встает. Медленно, будто пробираясь по плитам в тумане. Он закрывает дневник и аккуратно кладет на стол. Остановив глаза на кровати — он понимает, что воспоминания теперь — всё, что у него осталось. И каждый из них — как пульс. И каждый — боль и радость одновременно. Феликс смотрит на дверь — комнату, из которой Хенджина больше нет. Ему одиноко. Его губы дрожат, слёзы течёт не катят, но он так глубоко ощущает свою боль, что она стала частью его. Он касается дневника, как реликвии, и шепчет тише всего: «Я люблю тебя. Я всегда буду любить.» Эта комната — святилище их истории. И это — последний шанс сохранить его. В сердца. В воспоминания. В свет, который был — и свет, который никогда не погаснет.