Воры любезные

Тав прикрыл глаза, подставляя лицо под ласковые, последние лучи предзакатного солнца. За двадцать лет на поверхности он не только полностью адаптировался к солнечному свету, но и научился ценить это деликатное ощущение тепла на коже перед наступлением темноты. Которую он, по-прежнему, предпочитал. До него донёсся запах стряпни Гейла – привычная суховатая рыба с овощами, но жаловаться было не на что, особенно учитывая, что у кого-то вообще хватало сил готовить после захватывающих, но изнурительных приключений. Лёгкий ветерок приятно овевал его лицо, шевеля спутанные волосы. Тав провёл по ним рукой, нащупывая колтуны и запёкшиеся кусочки крови. Интересно, кто-то из его спутников успел раздобыть мыло? Короткий, отрывистый смешок с противоположной стороны лагеря заставил Тава недовольно поморщиться. Он открыл глаза, ища источник раздражения. Уилл, одетый лишь в пару трусов (как обычно), застенчиво улыбался Астариону, который с любопытством тыкал пальцами в его весьма рельефные мускулы. Эльф. У эльфа точно должно быть мыло. Тав поднялся и решительно направился в их сторону. — Астарион! Ты выглядишь просто потрясающе, как кто-то, кто явно успел обзавестись мылом, — Тав придвинулся ближе к эльфу, стараясь как можно незаметнее понюхать его шевелюру. Это…лаванда? — Тав, — прищурился эльф. — Ты меня только что обнюхал? Как похотливый кобель? — Астарион недовольно цыкнул. — Я знаю, что я неотразим, а мы спим на земле и питаемся подножным кормом уже третий день, но, может, постараешься держать себя в руках и не взять меня на глазах у всех, ах, как тебе того хочется? Уилл опять смущённо захихикал. Тав окинул его уничижающим взглядом; отступать он не собирался. — Может ты и считаешь меня дикарём, звёздочка, но я не имею привычки предаваться плотским удовольствиям, сперва не помывшись. Мыло. Я знаю, что оно у тебя есть. А потом я возьму тебя на глазах у всех, как тебе того хочется. — Прости, питомец, но, боюсь, нам придётся отложить наши плотские удовольствия, — картинно вздохнул Астарион. — Нет у меня никакого мыла. * Этим вечером войти в транс никак не получалось. Даже после окунания в речке перед сном, голова Тава по-прежнему безбожно чесалась, и это ощущение, казалось, лишь усиливалось с каждой минутой. Запах собственного пота, который, вопреки надеждам, не особо рассеялся, докучал его обонятельным рецепторам. Он ворочался на своей подстилке, пытаясь найти хоть какое-то положение, которое принесло бы облегчение, но зуд и неприятный запах были настойчивы. Каждая попытка погрузиться в полусонное забытьё заканчивалась тем, что он снова осознавал дискомфорт, и раздражение нарастало. Ночь обещала быть долгой и беспокойной. Тав обречённо вздохнул. Вся его жизнь перевернулась вверх тормашками за последние три дня. Тав, одарённый портной и владелец популярного магазина одежды в Верхнем городе в дневное время, а по ночам – глава маленького, но преуспевающего синдиката воров, по неимоверному стечению обстоятельств оказался заражён личинкой, которая в скором времени должна превратить его в иллитида. Эта перспектива Тава, естественно, не радовала, но и не особо расстраивала, благодаря его природной самоуверенности и крепко обоснованной на предыдущем опыте вере, что он в конце концов выберется из любой переделки. Он, чёрт возьми, дроу, сбежавший от своей влиятельной семейки в Андердарке и уже двадцать лет благополучно проживающий во Вратах Бальдура, несмотря на, мягко говоря, предвзятое отношение его жителей к подземным эльфам. За эти три дня он успел успешно сбежать с корабля иллитидов, обзавестись компанией из пяти таких же, как он, проходимцев с вполне себе отличными навыками выживания, выжить в пяти потасовках (или бой – всё же более подходящее слово?) с участием мозгов, чертей, импов, гоблинов и гарпий, спасти от укуса смертоносной змеи маленькую разбойницу-тифлинга, быть героем рассказа, написанном мальчиком о его героическом спасении от гарпий, получить предложение от демона и пообещать найти некоего Хальсина, который (потенциально) должен помочь им с личинкой. Тав испытывал симпатию к большей части своих заражённых спутников, все из которых были вполне себе полезны в бою. Для Тава же это был первый опыт использования его чар за пределами его воровских эскапад и драк в таверне, в последних, по правде говоря, он предпочитал использовать кулаки и бутылки, а не Огненные снаряды. Но с каждым разом в нём всё больше расцветала уверенность в его боевой магии – и вот он уже крушил врагов с не менее яростным выражением лица, чем Лаэзель, яростная гитьянки, не затыкающаяся про Ясли Иллек и не перестающая недовольно цыкать после каждого раза, когда они избегали драки благодаря навыкам красноречия Тава. Остальные спутники были не менее колоритны и непредсказуемы, каждый со своими причудами и секретами, которые Таву не терпелось выведать. Шэдоухарт, заносчивая полу-эльф, стремящаяся во что бы то ни стало поддерживать вокруг себя ауру загадочности и тайны. Что ж, он тоже не спешит распространяться о том, что по ночам он обносит гостиные патрициев, пока те веселятся на балу у герцога. Гейл, волшебник в совершенно монструозном фиолетовом балахоне, который Тав поклялся сжечь и заменить на что-то более приличное, если они на таковое наткнутся, а в идеале вообще сшить ему новую робу. Гейл был красавчиком и вообще весьма умным и обходительным в разговоре, эффективным в бою, правда очень хрупким – половина чар Шэдоухарт уходила на то, чтобы его подлечить. Уилл, добродетельный (чересчур добродетельный) и не особо понимающий циничный юмор Тава парень, который был зациклен на поимке какого-то дьявола не меньше, чем Лаэзель на своих яслях. И, наконец, Астарион. С Астарионом что-то было не так, он это понял сразу. Дело было даже не в его смехотворной попытке атаковать Тава, прикрываясь показным страхом перед и без того испуганным кабанчиком. Дело было в ощущении глубокой искусственности, которое пронизывало всю его манеру общения. Его нарочитая, почти театральная, беззаботность и игривое флиртование совершенно не сочетались с его никогда не улыбающимися, холодными глазами. Те самые глаза, которые Астарион не уставал закатывать каждый раз, когда Тав предлагал свою помощь тифлингам. Тав любил тифлингов – не только как людей в целом, но и как завсегдатаев в его постели – удивительная физиология тифлингов не переставала его восхищать и после двадцати лет, проведённых во Вратах Бальдура – поэтому он не мог вынести, чтобы какой-нибудь симпатичный тифлинг не оказался сражён его чарами. Сейчас Тав нацелился на Даммона – могучего кузнеца с добрым сердцем – и каждый день посещал его лавку. Даммон не производил впечатление человека, с порога кидающегося в постель незнакомца (тем более, речь в данном случае шла о спальнике или лесной полянке, а не о роскошной постели), и потому Тав решил обождать с прямыми подкатами (но завтра, он решил, будет подходящее время пригласить его выпить вместе пива. Или вина? Вино романтичнее, но Даммон выглядит как кто-то, кто предпочитает пиво). От фантазий о Даммоне Тава отвлекли еле слышные шаги – он оглянулся и увидел спину блондинистого эльфа, крадущегося в сторону леса. Интересно. И отличная возможность пошарить в его палатке. Тав выждал пару минут на тот случай, если эльф всего лишь отлучился по малой нужде, и, бодро вскочив на ноги, отправился к его тенту. Откинув полог, Тав проник внутрь и огляделся по сторонам. На полу лежал старенький спальник, почти идентичный спальному мешку Тава, но разница состояла в том, что его дополняли два тёплых одеяла и четыре подушки, аккуратно расправленные, создавая неожиданный для походных условий комфорт. Дроу вспомнил, что пока он говорил с Даммоном, Астарион скрылся в одной из хибарок тифлингов, а вернулся, отягощённый огромным мешком. Тав же был слишком увлечён беседой, чтобы читать эльфу нотации по поводу того, что красть у и без того нищих тифлингов неэтично. В его собственном воровском кодексе считалось приемлемым воровать как минимум у хозяев зажиточных лавок Верхнего города. Рядом с подушками стояла тарелка с едой, к которой почти не притронулись, указывая на специфические предпочтения эльфа или недавнее отсутствие аппетита. Тав подцепил двумя пальцами картошку и отправил в рот. Какой перевод продуктов. Сбоку от спальника лежал набор швейных принадлежностей и незаштопанный до конца дублет. Тав цыкнул, не понимая, где этот франт ухитрился их раздобыть. Он подколол пару иголок себе в рубашку и отмотал себе моток чёрных ниток. Подумав, добавил к ним коричневые и зелёные. За смятым плащом обнаружился небольшой, но изящный сундук, закрытый на ключ. Отказавшись от мысли применить заклинание, так как лимит его магических способностей на этот день и так был явно превышен, Тав поднял с пола булавку и принялся ковыряться в замке. Поначалу тот не поддавался, но с третьей попытки механизм издал характерный звук, свидетельствующий о том, что его усилия увенчались успехом. Его зрачки расширились, когда он увидел содержимое сундука. Внутри был с десяток золотых и серебряных колец, включая то самое, которое он собирался скормить Гейлу, но не смог его найти в нужный момент и решил, что оно, наверное, выпало из кармана в речку, когда он стирал свои штаны, пара ожерелий, куча золотых монет – на вид было похоже на что-то около пятиста (в то время как он отдавал последние деньги на эликсиры для Лаэзель) и – та-даам – мыло. Мыло и два вида ароматических масел – лавандовое и бергамотовое. Не на шутку рассерженный к этому моменту, Тав отправил мыло, бергамотовое масло и половину монет себе в карман. Сраный сукин сын. Бросив последний взгляд по сторонам, Тав вышел из палатки, ему не терпелось наконец-то помыться. Шагнув в воду, Тав ощутил её леденящую свежесть. Он погрузился по пояс, чувствуя, как напряжение долгого дня начинает отступать под воздействием ночной прохлады. Вытащив кусок мыла, Тав начал намыливаться. Аромат трав и чистоты наполнил воздух, смешиваясь с запахом реки. Густая, душистая пена скользила по его коже, очищая каждый участок. Он сосредоточился на этом простом действии, чувствуя, как грязь и усталость буквально смываются прочь. Ощущение наконец-то мытого тела было невероятно приятным. Кожа казалась новой, дышащей, свободной от всего, что накопилось за день. Тав ополоснулся, позволяя речной воде смыть остатки мыла и пены. Когда он вышел на берег, с него стекали последние капли, и тело горело приятным жаром после прохладной воды. Он вытерся полотенцем, ощущая себя полностью обновлённым, чистым и невероятно лёгким. Ночная тишина и свежесть реки подарили ему истинное чувство покоя и расслабления. Совершенно умиротворённый и блаженно счастливый, Тав опустил голову на подстилку, натянул на себя спальник и начал погружаться в транс. * Тав резко проснулся, ощутив холодное прикосновение к своей шее. Не сон, не ночной кошмар, а что-то острое и тонкое, прижатое к ярёмной вене. Тяжко вздохнув, Тав закатил глаза. Это было ожидаемо. — Доброе утро, Тав, — прошептал Астарион, и его голос, обычно такой мелодичный, сейчас звучал ледяным шёпотом. — Или, скорее, добрая ночь. Ты ведь не думал, что я оставлю это так, верно? Тав устало застонал. — Это не может подождать до утра? Я вообще-то сплю. Кинжал слегка надавил, заставляя Тава почувствовать, как тонкая кожа натягивается. — Ты думаешь, я так легко прощаю, когда кто-то лезет в мои вещи? Особенно в то, что я храню так бережно? Кинжал медленно пополз вверх, касаясь подбородка Тава, затем щеки. Астарион наклонился ближе, и Тав почувствовал его дыхание – прохладное, без запаха. — Я мог бы сделать так много, Тав, — промурлыкал Астарион, и в его голосе появилась та самая флиртующая, но опасная нотка. — Мог бы оставить тебя бездыханным. Мог бы... научить тебя ценить чужую собственность. Но я ведь не такой, правда? Я... добрый. Лезвие остановилось у самого глаза Тава. — Столько… драматизма, Астарион. Просто забирай своё мыло и дай мне поспать. — А ты не из пугливых, я смотрю. Но я хочу, чтобы ты кое-что понял, дроу, — продолжил эльф. — Мои вещи – это мои вещи. И если ты ещё раз посмеешь притронуться к ним без моего разрешения, я гарантирую, что ты пожалеешь об этом. Очень сильно. Он медленно отвёл кинжал, и Тав поторопился глубоко и шумно зевнуть. Он и правда был не из пугливых и никогда не мог не поддаться искушению публично это продемонстрировать. Астарион цыкнул. — Такой… дерзкий. Это может быть твоим самым смелым поступком. Или самым последним. Время покажет, какой из них. А пока... наслаждайся своей чистотой. Она недолговечна. Тав погрузился обратно в транс ещё до того, как Астарион закончил вызволять свои принадлежности из его палатки. * Следующее утро было наполнено запахом кофе с кардамоном и оглушительным смехом Тава, пересказывающего мыльную эскападу компаньонам. — Всего лишь кусок мыла? Гитьянки не цепляются за такие мелочи. Это говорит о слабости. — Дело ведь не в мыле, верно, Астарион? Дело в чём-то незапятнанном, быть может, в воспоминании или в символе того, что было утрачено. — Тав, что за глупое ребячество. Взять чужое – это одно, но сделать это у спутника, а потом открыто высмеивать последствия... это говорит об отсутствии осмотрительности. Нам нужно доверие, пусть даже хрупкое, чтобы выжить. — Астарион, как ты мог скрыть от товарища, что у тебя есть мыло? Учитывая, что мы все помним, как этот товарищ вчера пах.. Астарион закатил глаза. — О, простите меня, что я не выставил на всеобщее обозрение свои... личные запасы! Я полагал, что некоторые вещи остаются моими. В конце концов, я не виноват, что вы все пахнете как стадо гоблинов после ливня. А Тав... он просто решил, что ему нужнее. — Тав решил, — поправил Тав. — Что если мы будем утаивать друг от друга ресурсы, и речь тут не только о мыле, то наши шансы на выживание окажутся под вопросом. Спутники согласно похмыкали, но, в целом, тема была исчерпана, а репутации Астариона, как последнему показалось, особого урона нанесено не было. * Этот день был ещё более утомителен и долог, чем предыдущие. Гноллы, раздутые гиены, паладины Тира (они наконец-то нашли дьяволицу, за которой охотился Уилл, и она оказалась тифлингом Зариель, которой было срочно необходимо свести счета с паладинами), подвал, наполненный ядовитыми ловушками. Но тем, что на самом деле подкосило Тава, было то, что Даммон не захотел идти с ним на свидание. Он сказал, что не заинтересован в мужчинах. Что ж, и самые опытные иногда ошибаются, но Тав был поистине расстроен. Зато, по крайней мере, он раздобыл мыло и пойдёт спать чистым и благоухающим. * Однако и этой ночью Таву не удалось насладиться непрерывным трансом. Прошло около получаса с момента как Тав начал свой транс, как его глаза резко распахнулись. Его внезапное пробуждение приветствовали красные глаза и оскаленные клыки чёртова эльфа. Конечно, расширенному списку отвратительных качеств Астариона не хватало того факта, что он вампир. — Чёрт, — выдохнул Астарион. — Нет-нет, это совсем не то, что ты думаешь. Клянусь! — Ну и ну, и как же я раньше не догадался. Это же было вполне очевидно. И этот кабан, которого мы нашли. Кровососы среди нас, просто вау. Но как ты выносишь солнечный свет, дорогуша? Эльф, в кои-то веки, выглядел замявшимся. — Э-э, побочный эффект личинки, я думаю. Обнаглевший ублюдок. Что он ожидал? Что Тав просто согласно позволит высосать всю свою кровь? — Чего ты ожидал? Что я просто позволю тебе высосать всю свою кровь? — Ну почему же всю, дорогой? Послушай, я питаюсь животными. Кабанами, оленями, кобольдами… всё, что я могу добыть. Но этого мало. Особенно если мне приходится драться, — Астарион посмотрел на него жалобными, умоляющими глазками. — Я чувствую ужасную слабость. Стоит мне выпить немного крови… мой разум прояснится. Я буду лучше драться. Прошу тебя. Тав тяжело вздохнул. Мало ему усталости и сексуальной фрустрации этого дня, так теперь ему приходится иметь дело с оголодавшими вампирами. А что, если? — Хорошо. — Хорошо? — глаза Астариона, полные надежды, метнулись к его. — Да. Хорошо. Я дам тебе пососать мою кровь, но только если ты сперва пососёшь мне. Лицо Астариона застыло. На мгновение его обычно игривая, насмешливая маска сползла, обнажив нечто похожее на истинный шок, за которым тут же промелькнула обида и глубокое, почти болезненное недовольство. Его губы, до этого изогнутые в предвкушающей усмешке, слегка дрогнули, он словно замер, переваривая услышанное, и Тав мог почти почувствовать, как вампирский разум лихорадочно ищет выход, пытаясь осмыслить столь дерзкое и унизительное предложение. Но затем, с невероятной, почти пугающей скоростью, маска вернулась на место. Глаза Астариона вновь заблестели знакомым, хотя и чуть более острым, блеском. Уголок его рта изогнулся в тонкой, едва заметной, но всё же насмешливой ухмылке, которая, однако, не достигала его глаз. Он медленно, почти лениво, облизнул губы, словно обдумывая самые изысканные способы ответить на эту дерзость. — Я вижу. Даммон отказал, и к кому же прийти за утешением, как не ко мне? Он выдержал паузу, позволив своим словам повиснуть в воздухе, словно ядовитый туман. Но голод был силён, и Тав это знал. В глазах Астариона вспыхнул едва уловимый, отчаянный проблеск. Он снова облизнул губы, и на этот раз это движение было не соблазнительным, а скорее хищным. — Однако, — продолжил Астарион, его тон стал чуть тише, почти шепчущим, но каждое слово звучало с отчётливой, холодной ясностью, — я вижу, ты настроен... серьёзно. Что ж, голод – не тётка. И если это единственная цена за то, чтобы утолить этот проклятый зуд... — он сделал глубокий, почти невидимый вдох, словно собираясь с силами, и его взгляд скользнул по Таву, оценивая, взвешивая. — Согласен. Тав не выдал своего удивления, хотя не был уверен, что вампир согласится на его предложение. Видимо, он ещё более дешёвая шлюха, чем я думал. — Тогда приступай, — Тав кивнул головой в сторону своей ширинки. Тав наблюдал, как Астарион медленно опустился на колени. В его движениях не было ни покорности, ни энтузиазма, лишь отрешённая, почти механическая грация. Он не смотрел Таву в глаза, его взгляд был прикован к цели, словно он выполнял неприятное, но необходимое задание. Тонкие пальцы, обычно такие ловкие и выразительные, осторожно расстегнули штаны Тава. Когда Астарион взял его, Тав невольно вздрогнул. Холодное прикосновение его губ, затем тёплый, влажный плен рта – это было неожиданно и пронзительно. Астарион двигался с осторожной, почти хирургической точностью, словно изучая незнакомый предмет. Не было ни страсти, ни даже намёка на удовольствие в его движениях, только сосредоточенность и странная, отстранённая эффективность. Тав почувствовал, как клыки слегка касаются кожи, вызывая мурашки, но боли не было, лишь невероятное, нарастающее наслаждение. Он закрыл глаза, отдаваясь ощущениям, которые были одновременно непривычными и ошеломляющими. Астарион продолжал, его дыхание стало чуть глубже, но выражение лица оставалось непроницаемым. Тав слышал лишь приглушённые звуки, которые, казалось, были вызваны не удовольствием, а необходимостью. Напряжение в Таве нарастало, и он сжал кулаки, не пытаясь удержать стон. Казалось, это длилось целую вечность, хотя на самом деле прошли лишь минуты. Когда Астарион, наконец, отстранился, чтобы сплюнуть, его губы были влажными, а глаза – всё такими же нечитаемыми. Он поднялся, поправил одежду Тава с той же отстранённой аккуратностью, с какой начинал, и лишь едва заметное подрагивание уголков его губ выдавало пережитое. — Доволен? — произнёс Астарион, его голос вернулся к привычной, насмешливой тональности, но в нём теперь слышалась едва уловимая, холодная отстранённость. — Теперь твоя очередь. — Ох, Астарион, Астарион, — снисходительно покачал головой Тав. — Не ожидал я от тебя такой наивности. Не думал же ты, что я и правда дам тебе себя укусить? Выражение лица Астариона изменилось. В его глазах вспыхнул невероятный, обжигающий гнев, смешанный с глубочайшим предательством. Маска, которую он так тщательно поддерживал, едва не треснула. Его губы сжались в тонкую, бледную линию, а скулы резко очертились. Казалось, он задыхается от ярости, но ни звука не сорвалось с его губ. Он лишь медленно, почти угрожающе, выпрямился во весь рост, и его взгляд, полный ледяной ненависти, пригвоздил Тава к месту. Это был взгляд хищника, которому только что нанесли смертельную обиду. — Мерзкий ублюдок, — прошипел Астарион, его голос был низким, почти нечеловеческим рычанием, полным сдерживаемой ярости. — После этого? Ты думаешь, я так легко забуду это унижение? — его рука инстинктивно метнулась к бедру, к тому месту, где обычно висел кинжал, но там была лишь ткань лагерной одежды.— Очень хорошо. Но знай, Тав, что за каждую каплю, которую я не выпью, ты заплатишь вдвойне. Я не забуду этой сделки. И ты пожалеешь о своей... изворотливости. Резко развернувшись на каблуках, Астарион растворился в тенях ночи. Тав ухмыльнулся себе, как вдруг глубочайшее отвращение захлестнуло его. Почему? Я же должен быть в восторге от своей выходки, нет? Эльф получил по заслугам, да. Может, это собъёт спесь с его наглой рожи. Закрыв глаза и сделав пару глубоких вдохов, дроу убедил себя, что не жалеет ни о чём, и сделал бы то же самое во второй раз. Всё дело было в эльфе. Эльф просто был ему отвратителен.