Воры любезные

Астариону не хотелось просыпаться и выходить из палатки. Он просто хотел лежать и жалеть себя. Всё шло не так, как он планировал. Он проклинал себя за то, что решил укусить этого чёртового дроу. Вчера, рассматривая варианты, он сразу отмёл Лаэзель (по понятным причинам) и Гейла (его кровь была настолько зловонной, что Астарион даже немного удивлялся, как Гейл сам этого не чувствует). Отношения с Уиллом складывались хорошо, но Астарион не был уверен, как охотник на монстров отреагирует на вампирские клыки у своего горла и не вонзит ли кол ему в сердце, долго не разбираясь. Он бы остановился на Карлах, если бы не одно «но»… Это оставляло ему Тава и Шэдоухарт. Они оба не выказывали особого дружелюбия к Астариону, а Таву он ещё и несподручно угрожал вчера кинжалом. С другой стороны, его кровь пахла так сладко… И Тав любит помогать сирым и убогим, во как он за эти дьявольские отродья постоянно вступается, может, если у Астариона получится пробудить в нём жалость, он поделится своей кровью. Астарион тяжело вздохнул, снова следуя по мысленной дорожке, которая привела к унизительному отсосу. Почему я не под властью Касадора, но мне всё ещё приходится использовать своё тело, чтобы удовлетворять всяких ублюдков? И если бы я ещё что-то за это получил… Из-за полога до него начали доноситься голоса просыпающегося лагеря, бормотание Гейла, разводящего костёр заговором, звон посуды, звуки глухих ударов меча Лаэзель об тренировочную куклу…смех Тава. Астарион ругнулся себе под нос, желая Таву скорейшей и мучительной смерти. Натянув одеяло на голову, Астарион повернулся спиной ко входу. По крайней мере, теперь, когда его природа станет известна его спутникам, ему не придётся участвовать во всеобщих завтраках и ужинах, изображая необходимость в пище живых. То, что Тав не станет держать в секрете его вампирскую сущность, не вызывало у эльфа ни малейших сомнений. Астариону не удалось продолжать и дальше лежать и самозабвенно жалеть себя, так как у палатки раздались шаги, и затем лёгкое похлопывание по пологу: — Ээй, спящая красавица, — прозвучал голос Карлах. — Ты собираешься порадовать нас сегодня своим присутствием? Кофе остывает. — Я не пью кофе, — простонал Астарион. Ладно, лучше покончить с этим поскорее. Он вылез из палатки, готовясь к неизбежному отторжению и «мы не соглашались путешествовать с вампиром». Все спутники, за исключением Лаэзель, которая всё ещё с неутомимой яростью отрабатывала удары на тренировочной кукле, собрались у самодельного стола. Они сидели на грубо отёсанном бревне, держа в руках дымящиеся кружки. На столе, сколоченном из нескольких крепких палок, аккуратно лежали ломтики сыра, нарезанные овощи и подсохший хлеб. В их расслабленных позах и тихих разговорах чувствовалось редкое для этих опасных земель спокойствие, словно на короткое время они могли забыть о личинках и надвигающейся угрозе. Астарион недовольно ущипнул себя за переносицу и с неторопливой, но целенаправленной грацией приблизился к ним. — Доброе утро, дорогуши. Тав практически просиял при виде Астариона. — А! Астарион, наконец-то ты к нам присоединился! — воскликнул Тав, его голос прозвучал чуть громче обычного, привлекая внимание остальных спутников. Он сделал нарочито драматическую паузу, затем продолжил, понизив голос до заговорщического шепота, который, однако, был слышен всем. — Давай же, поделись со всеми своей тайной, а то как-то нехорошо, что только я один в курсе! Нечего держать в себе такие... особенности. Глаза всех заинтересованно скользнули к Астариону. Даже Лаэзель прекратила колотить мечом по кукле и приблизилась к компании. Бросив Таву злобный и презрительный взгляд, Астарион посмотрел на остальных: — Хорошо, — выдохнул Астарион, его голос стал низким, почти рычащим, каждое слово выходило с трудом, словно он вырывал их из себя. — Раз уж наш дорогой Тав так настаивает на... публичном представлении... Будь по-твоему. Он резко выпрямился, его плечи расправились, а на лице появилась жутковатая, но при этом надменная улыбка. Его глаза на мгновение вспыхнули красным, а затем, словно по его воле, из-за губ медленно выдвинулись два острых клыка. — Я – вампирское отродье, — произнёс Астарион, его голос стал громче, прозвучав эхом в утренней тишине лагеря. Он сделал паузу, наслаждаясь шоком на лицах некоторых спутников. — Я питаюсь кровью. Я – хищник. Я – тот, кто прячется в тенях. И, как вы, возможно, уже догадались, я... очень голоден. Он окинул взглядом каждого из присутствующих, его улыбка стала шире, полностью обнажая клыки. В его голосе теперь звучали нотки вызова и отчаяния, смешанные с театральной бравадой. — Ну что? Довольны? Теперь вы знаете мою тайну. Или, как выразился Тав, мои... особенности. Надеюсь, это не испортит ваш завтрак. Гейл поперхнулся кофе, его глаза расширились от изумления. Он опустил кружку на стол с лёгким стуком и посмотрел на Астариона с смесью любопытства и тревоги. «Вампирское отродье? Но... как? И почему ты... почему ты не горишь на солнце?» — он начал задавать вопросы, его научный интерес явно боролся с личным потрясением. Шэдоухарт лишь слегка приподняла бровь, но её взгляд стал ещё более проницательным, чем обычно. Она медленно поставила кружку на стол, её губы сжались в тонкую линию. «Я так и знала», — прошептала она, но достаточно громко, чтобы все услышали. В её голосе не было удивления, скорее, подтверждение давно зревшим подозрениям, и лёгкое, почти незаметное осуждение. Уилл вздрогнул, его рука инстинктивно потянулась к рукояти рапиры, хотя он был в одних трусах. Его лицо побледнело, а глаза сузились. «Вампирское отродье… немыслимо», — пробормотал он, его голос был полон отвращения и настороженности. В его позе читалась готовность к бою, несмотря на отсутствие доспехов. «Цква», — Лаэзель окинула Астариона оценивающим взглядом, словно взвешивая его боевой потенциал и возможную угрозу. Карлах отшатнулась, но не от отвращения, а скорее от неожиданности. Её обычно открытое и жизнерадостное лицо выражало глубокое сочувствие. Она сделала шаг вперёд, протянув руку, словно хотела коснуться Астариона, но остановилась. «О, Астарион...» — прошептала она, её голос был полон искренней заботы. «Это... это должно быть очень тяжело. Но мы ведь вместе, верно? Мы найдём способ». Тав же выглядел чрезвычайно довольным собой, наслаждаясь всеобщим шоком и суматохой, словно он являлся постановщиком успешной театральной пьесы. Расспросы продолжались в течение получаса – что именно означает «вампирское отродье» и чем оно отличается от полноценного вампира, чем Астарион питался эти четыре дня, может ли он есть обычную еду, сколько лет назад его превратили в вампира, как его превратили в вампира, чем он занимался во Вратах Бальдура, кто был его Мастер… Под конец Астариону хотелось выть от количества личной информации, которой он был вынужден поделиться вопреки своей воле. Остановил этот непрекращающийся поток расспросов, к его удивлению, Тав, напомнивший всем, что личинки сами себя не исцелят. — И да, Астарион, — добавил Тав, когда их товарищи начали подниматься с бревна. — Я буду за тобой наблюдать. Очень внимательно. На случай, если ты захочешь попировать на ком-то из наших спутников. Если, конечно, они сами не выразят желания поделиться своей кровью. Шэдоухарт? — обратился он к полу-эльфу. — Мне кажется, это могло бы быть одним из твоих кинков, ты выглядишь как кто-то, кто любит боль, — широко ухмыльнулся он. Шэдоухарт резко остановилась, но вместо прежней холодности, на её губах появилась тонкая, почти незаметная усмешка, а в глазах мелькнул огонёк, который можно было принять за вызов или даже лёгкое веселье. Она медленно повернула голову к Таву: — О, Тав, — протянула она, её голос был низким и бархатистым, с лёгкой, дразнящей интонацией. — Ты, кажется, начинаешь понимать. Но, поверь мне, мои предпочтения гораздо сложнее, чем ты можешь себе представить. И они точно не для публичного обсуждения. Если тебе так интересно... возможно, когда-нибудь я поделюсь деталями. Но не сейчас. И не здесь. И не с тобой, это уж точно. Тав оглушительно расхохотался. * Воздух в разрушенной часовне был тяжёлым от пыли и запаха крови. Мародёры, грубые и безжалостные, напирали со всех сторон, их топоры и мечи свистели в воздухе. Карлах рычала, размахивая своим огромным топором, Шэдоухарт накладывала Исцеление ран, а Гейл метался, выпуская Хроматические шары и Огненные снаряды. Лаэзель, как всегда, была вихрем стали, её клинок мелькал, оставляя за собой поверженных врагов. Тав, стоявший в самом центре схватки, чувствовал, как его силы на исходе. Он метнул очередной Огненный снаряд, который впечатался в грудь мародёра, отбросив того назад. Но их было слишком много. Один из бандитов, с окровавленным тесаком, прорвался мимо Карлах и замахнулся на Тава. Рефлекторно Тав поднял руку, чтобы сотворить ещё одно заклинание, но что-то пошло не так. Вместо привычного потока магии, из его пальцев вырвался пульсирующий, неконтролируемый сгусток чистой, хаотичной энергии. Он был похож на радужную вспышку молнии, но безмолвную и непредсказуемую. В тот же миг Тав почувствовал, как по его венам пробегает странная волна, а мир вокруг искажается. В следующее мгновение, посреди пыльной часовни, прямо над головами сражающихся, появился небольшой, но очень громкий, визжащий поросёнок. Он материализовался из ниоткуда, словно выпрыгнул из кармана какого-то безумного волшебника, и с паническим визгом, упав на землю, начал носиться между ног мародёров, вызывая хаос. Один из бандитов споткнулся о него, приземлившись прямо под топор Карлах. Другой, пытаясь отмахнуться от визжащего животного, на мгновение отвлёкся, и Лаэзель тут же воспользовалась этим, нанеся точный удар. Сам Тав, поражённый собственным заклинанием, почувствовал, как его кожа покрывается ярко-синими пятнами, а волосы на голове встают дыбом и начинают искриться. Он выглядел как ожившая, слегка безумная статуя из лазурита, излучающая молнии. Мародёры, ошеломлённые появлением визжащего поросёнка и странным видом Тава, на мгновение замешкались. Этого было достаточно. Гейл, быстро сориентировавшись, метнул Громовой волной по скучившимся врагам, а Шэдоухарт ударила Священным пламенем по метнувшейся было к двери мародёрке. Астарион, который до этого момента с насмешкой наблюдал за хаосом, теперь смотрел на Тава с неприкрытым изумлением. Его обычно циничное лицо выражало нечто среднее между шоком и неподдельным весельем. «Что за... чёрт?» — пробормотал он, прежде чем вернуться к бою, его кинжалы мелькали с новой, почти безумной энергией, пока он уворачивался от визжащего поросёнка. Бой, который до этого был тяжёлым и напряжённым, превратился в абсурдный фарс. Мародёры, сбитые с толку и деморализованные, начали отступать, пытаясь увернуться от поросёнка и сияющего Тава. Вскоре часовня опустела, оставив после себя лишь трупы, дымящиеся следы магии и поросёнка, который, кажется, наконец-то успокоился и начал обнюхивать поверженных врагов. Тав стоял посреди всего этого, его кожа всё ещё мерцала синим, а волосы стояли дыбом. Он посмотрел на своих спутников, затем на поросёнка, затем снова на свои руки. — Ну... это иногда случается, — произнёс он, и его голос звучал немного странно, словно его слова были пронизаны электрическим треском. Гейл, который до этого момента выглядел потрясённым, вдруг широко улыбнулся, его глаза заблестели от чистого, почти детского восторга. Он подошёл к Таву, осторожно обходя поросёнка. — Иногда случается?! — воскликнул Гейл, его голос был полон восхищения. — Тав, это было... это было феноменально! Я... я никогда не видел такой чистой, нефильтрованной дикой магии! Поросёнок! Синие пятна! Искрящиеся волосы! Это... это просто невероятно! Ты... ты дикий чародей, не так ли? О, мы должны изучить это! Представь, какие возможности это открывает! Какие исследования мы можем провести! Это... это просто чудо! — Он протянул руку, словно пытаясь коснуться сияющей кожи Тава, но остановился, его взгляд был полон благоговения. Астарион, наблюдавший за восторгом Гейла, закатил глаза. Его губы изогнулись в усмешке, в которой сквозила смесь цинизма и лёгкого недоумения. — О, да, Гейл, — протянул он, его голос был полон сарказма. — Настоящее чудо. Я уверен, Академия волшебства будет в восторге от визжащих поросят и... сияющих чародеев. Просто не забудь задокументировать все невероятные побочные эффекты. Особенно те, что касаются внезапного появления домашнего скота, — он бросил на Тава быстрый, оценивающий взгляд, словно пытаясь понять, было ли это частью какого-то хитрого плана или просто очередной нелепой случайностью. В этот момент один из поверженных мародёров, лежавший у стены, вдруг судорожно дёрнулся, из его горла вырвался хриплый стон. Он, казалось, пытался вдохнуть, его пальцы скрючились. Лаэзель среагировала мгновенно. Её клинок взлетел в воздух, готовый нанести последний, милосердный удар. — Стой! — резко скомандовал Тав, его голос, несмотря на странный электрический оттенок, был властным. Он сделал шаг вперёд, преграждая Лаэзель путь. — Не трогай его. Лаэзель остановилась, её клинок замер в воздухе. Она повернулась к Таву, её глаза сузились. — Что значит «не трогай», Тав? Он ещё дышит. Это не по-гитьянски – оставлять врага в агонии. Тав лишь усмехнулся, его сияющая кожа придавала его лицу жутковатый вид. Он посмотрел на Астариона, который стоял чуть в стороне, его взгляд был прикован к дёргающемуся телу мародёра. В глазах вампира читалась борьба: голод и отвращение к публичному проявлению своей природы. — Астарион, — произнёс Тав, его голос был полон приторной вежливости, но в нём звенела стальная нотка издевательства. — Вот твой завтрак. Свежий, ещё тёплый. Не хочешь ли... попировать? Не стесняйся. Все свои. Астарион вздрогнул, словно его ударили. Его глаза метнулись к Таву, в них вспыхнула ярость, смешанная с унижением. Он сжал кулаки, его губы побелели. Идея питаться на глазах у всех, да ещё и по приказу Тава, была для него отвратительна. Но голод... голод был невыносим. Он медленно, почти неохотно, подошёл к дёргающемуся мародёру. Каждое движение было наполнено внутренней борьбой. Спутники молча наблюдали, некоторые с отвращением, некоторые с любопытством. Астарион опустился на колени, его взгляд был прикован к шее жертвы. Он колебался секунду, его тело напряглось, затем, с едва слышным рычанием, он вонзил клыки в плоть. Раздался короткий, приглушённый крик, который быстро оборвался. Астарион пил, его тело слегка дрожало, а глаза были закрыты, словно он пытался отгородиться от реальности происходящего. Но по мере того, как кровь наполняла его, напряжение в его теле начало ослабевать. Дрожь утихла. Его губы, до этого бледные, приобрели более насыщенный оттенок, а щёки слегка порозовели. Дыхание стало глубже, размереннее. Унижение никуда не делось, оно тлело где-то на задворках сознания, но теперь оно было заглушено волной чистого, первобытного наслаждения. Он пил жадно, но уже не судорожно, а с почти эротической сосредоточенностью. Клыки глубоко вошли, и каждый глоток приносил облегчение, заполняя пустоту, которая мучила его так долго. Глаза Астариона, всё ещё закрытые, выражали нечто похожее на блаженство, а по уголкам губ, несмотря на кровь, промелькнула тень удовлетворения. Он был полностью поглощён процессом, забыв о публике, о Таве, о Лаэзель и её презрительном взгляде. В этот момент существовал только он, его голод и тёплая, живительная кровь. Впервые за двести лет он почувствовал себя живым.