savior

      Рассвет застал его уже на ногах.       Комната была погружена в сизую дымку первых лучей, пробивавшихся сквозь неплотно сомкнутые шторы. Воздух стоял густой, насыщенный запахом их вчерашнего греха — смесью дорогих духов, пота и чего-то неуловимо животного, что осталось в складках смятых простыней, в вмятинах на подушках, в самом молекулярном составе этого пространства.       Он стоял у окна, застегивая манжеты с непривычной медлительностью. Каждое движение давалось с трудом — не потому что он был слаб, а потому что каждое мгновение здесь, в этой комнате, где она все еще спала, требовало от него нечеловеческих усилий.       Она лежала, как упавший ангел — одна рука под щекой, другая раскинута в сторону, где час назад было его место. Простыня сползла, обнажив линию бедра, переходящую в изгиб талии. На ее шее темнел свежий синяк — его отметина, его клеймо. При дневном свете это выглядело почти кощунственно — фиолетовое пятно на фоне фарфоровой кожи.       Он отвернулся, поднял с кресла пиджак. В кармане нащупал пачку сигарет, но не стал закуривать — не хотел, чтобы запах табака разбудил ее.       Уйти сейчас — значило сохранить хоть крупицу достоинства.       Он знал, что если она проснется, если ее глаза — эти бездонные колодцы — посмотрят на него утром, все его решения рассыпаются как карточный домик. Он снова окажется на коленях, снова будет пить из ее губ как из источника, снова позволит себе раствориться в этом безумии.       Поэтому он уходил первым.       Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.       Лифт спускался слишком медленно. В зеркальной стенке он поймал свое отражение — темные круги под глазами, несвежий подбородок, складку между бровями. Лицо человека, который не спал всю ночь, но не из-за бессонницы.       Улица встретила его влажным холодом. Он застегнул пиджак на все пуговицы, сунул руки в карманы. Город просыпался. Где-то там, за двадцать этажей выше, в комнате с неплотно задернутыми шторами, она должна была вот-вот открыть глаза. Потянуться к его стороне кровати. Обнаружить простыни, остывшие без его тепла.       Он не оставил записки, только следы на ее теле.       В груди щипало и кололо. Эту пустоту в своей груди, которая болела странной, ноющей болью — как будто кто-то вырвал оттуда кусок плоти, а на его место залил жидкий азот — он прекрасно знал. Хотелось еще.       Нащупав в кармане пачку сигарет, Нам Гю закурил, сделал первую глубокую затяжку. Дым смешался с утренним туманом.       Шаг.       Еще шаг.       Не оглядываться.       Потому что если он обернется сейчас — если хотя бы на секунду представит, как она просыпается одна — он побежит обратно.       Не после всего, что между ними произошло.       Не после того, как она сказала «я твоя», а он — вопреки всему — поверил. Он не нужен ей, она обманет его. Она бросит его, если не сейчас, то скоро. Так будет лучше, ведь ему не будет слишком больно.       Стеклянные фасады небоскребов отражали бледное утреннее небо, превращая мегаполис в бесконечный лабиринт из света и теней. Он шел, не замечая направления, позволяя ногам самим выбирать путь, пока сознание цеплялось за обрывки вчерашнего — за шепот ее губ, за жар ее кожи, за тот момент, когда границы их тел окончательно стерлись. В кармане пальцами нащупал телефон — мог бы позвонить водителю, но не стал. Эта прогулка была необходима, как наказание, как попытка прийти в себя после того, как он добровольно утратил контроль.       Он вдруг осознал, что идет мимо витрин, не видя своего отражения — будто и сам стал призраком, неосязаемым и пустым. Лишь пепел сигареты, падающий на тротуар, напоминал, что он все еще здесь, все еще реален.       А что, если она уже проснулась?       Мысль ударила неожиданно, заставив сжать зубы. Представил, как она протягивает руку к его стороне кровати, как пальцы впиваются в холодные простыни. Как ее веки дрожат, прежде чем открыться, и как затем ее взгляд скользит по пустой комнате. Будет ли она злиться? Или просто усмехнется, зная, что он сбежал, как мальчишка, испугавшийся собственных чувств? Хуже того — представил, как она встает, заворачивается в его забытую второпях рубашку и подходит к окну, всматриваясь вдаль, будто надеясь увидеть его среди утренней толпы.       Он резко дернул головой, отгоняя образ.       Еще одна сигарета. Еще один вдох едкого дыма, чтобы перекрыть тот запах, что все еще витал в его ноздрях — ее духи, смешанные с потом и чем-то неуловимо сладким. На перекрестке замигало разрешающее движение, и он перешел дорогу вместе с потоком таких же безликих фигур. Никто не оглянулся на него, никто не заметил, как его пальцы нервно постукивают по бедру.       Именно тогда телефон завибрировал в кармане.       Он замер, сердце вдруг застучало где-то в горле. Не стал сразу смотреть. Позволил себе несколько долгих секунд неведения — может, это работа, может, кто-то другой. Но надежда, та самая, что он пытался задавить, уже поднималась внутри, горячая и навязчивая. Когда он все же вынул телефон, экран был холодным и безжалостным:

«Ты забыл часы.»

      Ни приветствия, ни упрека. Только факт. Он машинально потрогал запястье — действительно пусто. Часы остались на ее тумбочке, рядом с браслетом, который она сняла первой.       

***

      Она проснулась от холода. Не физического — чувство возникало от разлагающей тишины, которая повисла в комнате, как затхлый запах после пожара.       Подняв голову, Дайан машинально потянулась рукой влево. Простыня была холодной, как мрамор. Его не было. И это «не было» звенело, как ржавый гвоздь в черепе.       Комната ещё хранила следы ночи — запах его кожи, едва уловимый. На подушке остался отпечаток его головы, на тумбочке — его часы. Их металлический корпус улавливал свет и сверкал, как упрёк. Они тикали. Громко. Язвительно. Словно смеялись над ней. Каждая секунда звучала как удар по вискам: ты осталась одна.       Дайан села, натянула на себя покрывало и просто сидела, не моргая. Внутри — вакуум, от которого болели уши. Стыд? Разочарование? Нет. Не теперь. Только тошнота. От предсказуемости.       Телефон вибрировал на полу — соскользнул, когда она бросила его рядом, сообщив о находке, не глядя. Она наклонилась, подняла. Сообщение от него пришло несколько секунд назад, без оправданий или объяснений, безликое. Только одно предложение:

«Оставь их у себя.»

      Она смотрела на экран, и веки дёргались. Хотелось смеяться и закричать. Или просто разбить этот телефон о стену — чтобы ни одно подобное сообщение никогда не достигло её, потому что каждый раз — как по сценарию.       Он сбежал, не ушёл, сбежал, как крыса с корабля, под покровом утра, не решившись заглянуть ей в глаза.       Дайан встала и подошла к окну. На стекле — следы его дыхания, ещё не рассеявшиеся. На её шее — синяк, как его имя, вдавленное в кожу. На тумбочке — его часы, которые тикали так, будто отсчитывали время до следующего его появления.       Она не стала писать ответ, взяла его часы, открыла окно, и, не раздумывая, бросила их вниз — с двадцатого этажа, в глотку бетонного города, в этот пустой, глухой мир, откуда он и пришёл.

***

      Он не ушёл далеко. Перешёл через улицу и спрятался под бетонным козырьком старого магазина — прямо напротив её дома. Отсюда открывался косой вид на фасад и двадцать шестой этаж. Там, за плотно сдвинутыми шторами, мерцал тёплый, приглушённый свет. Он знал, что это её спальня. Узнал бы её окно даже в темноте, в метель, сквозь вой сирен.       Он стоял, привалившись плечом к промокшей стене. Дождь сеял мелко, как соль на рану. Капли стекали с капюшона, падали на сигарету, шипели и исчезали. Он курил вторую, третью, пятую — пальцы уже не гнулись нормально. Холод прилип к коже, как ржавчина к железу. В груди было тяжело, в животе — вязко, как будто вместо органов внутри у него комья земли.       Он не чувствовал времени. Оно вытекало, как дым сквозь пальцы. На часах давно перевалило за полдень, но он этого не заметил. Только пальцы окоченели до ломоты, да люди вокруг сменились — утренние собаки и почтальоны ушли, на смену пришли спешащие мимо офисные клерки с кофе в руках. Ни один не смотрел на него. И всё правильно — его лицо сейчас не хотелось бы встречать.       Когда сигареты закончились, он просто стоял. Мокрый, промёрзший, с пустыми руками. Пелена перед глазами. Мысли не рвались наружу — они гудели внутри, как рой мух. Отвращение к себе смешивалось с жалостью, гнев — с обидой. Он провалился в эту воронку, и дна у неё не было.       Он не знал, как дошёл до дома. Очнулся только в лифте — облепленный влагой, с испачканными кроссовками, с пустотой в глазах. Квартира встретила его тишиной. Но это была не та тишина, что даёт отдохнуть. Это была гниющая, слипшаяся тишина — как запах разложения в пустом холодильнике. В кухонной раковине застоялась мутная вода, еда в контейнерах покрылась плесенью. Окна были закрыты, воздух спертый, как в заброшенной кладовке.       Телефон разрывался от звонков. Менеджер, юристы, какие-то срочные встречи, съёмки. Но всё звучало, как сквозь вату. Ни одного из этих людей не волновало, что у него внутри что-то умерло. Он не отвечал.       Только ей.

«Ты дома?»

«Просто скажи — с тобой всё в порядке?»

«Я не ем. Не сплю. Только думаю о тебе.»

«Ты хочешь, чтобы я исчез?»

      Ответа не было. Ни звука. Ни тени её голоса. Только равнодушный экран.       Он сидел в темноте, уткнувшись лбом в ладони. В какой-то момент начал говорить вслух, будто она может его слышать — шёпотом, через зубы, как молитву или проклятие:       — Ты мне снишься, сука… ты и твои глаза… я не могу… — он стиснул кулаки, ногти вонзились в ладони. — Чего ты хочешь от меня?       Но ответа не было. Только тиканье часов и звук капающей воды из крана.       Он открыл ящик стола. Там, среди бумаг и старых проводов, лежала таблетница. Она казалась парню живой. Дышащей. Как паразит, что ждёт, когда снова станет нужен. Металлический корпус холодил пальцы. Он провёл по нему подушечкой большого пальца. Не открыл. Пока.       Он просто сидел. Смотрел на маленькую коробочку, а она глядела в ответ. Сердце колотилось глухо, как кулак в дверь.       Это ведь просто запасной выход, — прошептал внутренний голос. На случай, если она не ответит. На случай, если станет ещё хуже.       Щёлк. Ящик захлопнулся.       Он встал резко, как будто кто-то дал пощёчину. Открыл кран в ванной — на полную, на максимум холода. Вода била по голове, по лицу, по глазам. Он стоял, стиснув зубы, пока не начал дрожать всем телом. Пока не сбило дыхание.       Он должен был чувствовать боль, холод, хоть что-нибудь.       Нам Гю переоделся — футболка, чёрные джинсы, укутанный в толстовку. Кроссовки насквозь мокрые, но он не обратил внимания. Вышел в город.       Он шёл быстро, как будто от кого-то убегал. Или же искал? Сам он не мог ответить на этот вопрос, он просто должен был не останавливаться — если остановится, вернётся к ящику. Или к её окну.       Шёл мимо вывесок, магазинов, людей с зонтами. Город гудел. Он не слышал. Он был пустой.       В какой-то момент телефон в кармане зазвонил. Он вытащил его с дрожью, со страхом — не она. Ни звонка. Ни сообщения. Ни даже случайного «прочитано».       Он нажал на блокировку, засунул телефон обратно, сжал кулаки. Холодно. Одиноко. Отвратительно.       Он знал — завтра он опять будет стоять под её окнами.

***

      Нам Гю снова стоял на том же месте — под бетонным козырьком, облупленным временем, с тёмными потёками на стенах, которые он уже знал наизусть. За последние дни это укрытие стало для него всем: домом, тюрьмой, алтарём, с которого он молча поклонялся её окну, двадцать шестому этажу. Он не уходил далеко. Он не мог. Будто тянуло обратно какой-то ржавый крюк, застрявший между рёбер.       Он был насквозь мокрый — не просто одежда, а кожа, мышцы, кости. Влага впиталась в него, как в губку. Холод проник внутрь и там остался, как гость, которого никто не звал. Пальцы уже не чувствовали сигареты, только вонь от промокшего табака въедалась в пальцы и одежду. Кофеин не действовал. Он вливал в себя чашку за чашкой, пытаясь хоть как-то прорвать тупую, вязкую пустоту, но внутри только всё сильнее закипало — медленно, как кровь в ржавом чайнике. Злость приходила без объявления. Сперва глухим гудением в ушах. Потом — с металлическим вкусом во рту. Потом — с яростью, от которой хотелось выть.       И тогда она вышла.       Сначала просто движение — створка двери, шаги по бетону, мягкий силуэт в длинном чёрном пальто. Он сразу узнал. Даже спина у неё дышала по-другому. Она не просто шла — она шла легко, будто по воздуху. Не спотыкаясь, не оборачиваясь, будто его никогда не было в её жизни.       Она подняла руку, откинула волосы за ухо — как всегда. Он помнил, как делал это вместо неё, запуская пальцы в её волосы, целуя висок. Дайан бросила короткий взгляд в сторону дороги, её лицо осветил мягкий уличный свет. Живое. Тёплое. Без следов боли. Без него.       Из машины, припаркованной рядом с ее комплексом вышел высокий парень в сдержанном сером пиджаке и зашагал к ней. Тип, который знает, как себя вести. Всё при нём — прическа, руки в карманах брюк со стрелками, уверенный взгляд, ровная спина. Гладкий ублюдок без единой царапины.       Он подошёл и, не говоря ни слова, коснулся её спины ладонью. Спокойно. Уверенно. С правом. И она не вздрогнула, не отстранилась, не оглянулась. Просто пошла дальше. Рядом с ним. Рядом с кем-то, кто был не он.       Внутри Нам Гю всё сжалось до точки. Время исчезло. Пространство превратилось в змеиную петлю. Он остолбенел — мерзкое чувство выворачивало изнутри, лишив ощущений. Он не чувствовал ни дождя, ни собственных ног, ни дыхания. Он провалился.       Мужчина что-то сказал ей. Она чуть наклонила голову и засмеялась. Её смех. Он звучал у него под ребром. Этот смех должен был быть для него. Исключительно. Единственно. Теперь он звучал — рядом с другим.       Они пошли через дорогу. Даже не посмотрели в его сторону. Он стоял в десяти метрах, мокрый, замёрзший, чёрный, как сама ночь, но они прошли мимо. Он — никто. Он — пустота. Он — тень, которую можно не замечать.       Что-то внутри него треснуло. Не сломалось, нет — треснуло. С гулким, низким звуком, как лёд на реке перед паводком. Это была не ревность, это было оскорбление. Она унизила его, вырвала его из своей жизни. Как мусор из файла. Он развернулся и пошёл. Не побежал — пошёл. Медленно. Хищно. Каждый шаг будто бы давил на землю, как пресс. Он чувствовал, как поднимается злость — не эмоция даже, а нечто живое. Как будто внутри него завелось что-то, кто-то — и это не собиралось останавливаться.       «Тебя выкинули, ты ей не нужен.»       Он вернулся в квартиру. Раздевался рывками, как будто кожа мешала дышать. Куртка отброшена в угол. Футболка разорвана. Мокрые джинсы остались на полу, как оболочка. Он задыхался — так, как будто его вытащили с глубины, слишком резко, и теперь воздух резал грудь.       Он знал, куда пойти. Уже заранее знал. Он хотел туда пойти. Он шёл по коридору, как по тоннелю. Света не включал — не нужно. Темнота в этой квартире больше не пугала, она стала родной.       Ящик стола манил Нам Гю, звал его, по имени, тепло. Этот ящик знал, чего он хочет, что ему сейчас нужно больше всего.       Таблетница — серебристая, холодная. Будто ждала, молчала, но всё понимала, не осуждала его. Он взял её, открыл. Внутри — белые капсулы, ровные, глухие. Без запаха. Без вкуса. Но с обещанием.       Парень достал одну и положил на ладонь. Таблетка уставилась на него своим пустым взглядом. Крошечная. Она даст ему все, что он попросит, она не уйдет, не оставит одного.       Секунда. Две. Десять. Стук сердца — один за другим. Перед глазами снова всплыл металлический блеск холодных серых глаз Дайан, равнодушный, скучающий, разочарованный. Словно она нажала на курок.       Он стиснул зубы. До скрежета. До боли в челюсти.       — Сказать, если я захочу сдохнуть? — прохрипел он, засовывая трясущимися руками содержимое контейнера в рот. — Хуй тебе, сука, я больше ни слова тебе не скажу.       Из зеркала на полу на него смотрел красивый молодой парень двадцати пяти лет, с длинными мокрыми волосами, прилипшими к худощавому лицу. Его красивый разрез глаз терялся из-за покрасневших белков глаз. Руки, покрытые татуировками, потряхивало, а вены на сгибе локтей предательски выдавали его с потрохами своим темно-фиолетовым цветом.       — Хули ты пялишься, урод, — бросил незнакомцу в отражении Нам Гю. — Пошел ты.       Он упал на кровать, не раздеваясь дальше.       Потолок над ним плыл, расплываясь в серых пятнах. Таблетки уже начинали действовать — сначала лёгкая тяжесть в конечностях, потом странное тепло, разливающееся по венам, как яд, медленный и сладкий. Веки стали свинцовыми, но за закрытыми глазами её лицо не исчезало — оно висело в темноте, как проекция, четкое до каждой детали. Её губы, чуть приоткрытые. Её ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Её взгляд, пустой и равнодушный, каким он был сегодня, когда она прошла мимо, даже не заметив его.       Тело больше не слушалось.       Он пытался пошевелить пальцами, но они лишь слабо дернулись, будто связанные невидимыми нитями. Голова раскалывалась — не от боли, а от навязчивой, невыносимой ясности.       Рот наполнился слюной, тошнота подкатила внезапно, горячей волной. Он перевернулся на бок, давясь, но рвоты не было — только спазмы, сухие и болезненные. Воздух в комнате застоялся, пропитанный запахом мокрой одежды, табака и чего-то кислого.       Где-то зазвонил телефон. Звонок был далёким, будто доносился со дна моря. Он не стал отвечать. Не мог.       Сознание медленно начало распадаться, а он рассмеялся несмотря на страшную боль, рвущую ребра. Как же ему этого не хватало.

***

      В «Пентагоне» снова был аншлаг — громкая музыка била по ушам, люди толпились у входа, чтобы попасть внутрь. Люди протискивались сквозь охрану, шли косяками — парами, тройками, поодиночке — жадные, возбуждённые, испуганные. Танцпол пульсировал светом, будто это не лампы мигали, а сердце здания билось — прерывисто, судорожно.       Стены клуба - бетонные и черные - поглощали свет, оставляя только пульсирующие неоновые линии, которые резали темноту, как ножницы. Воздух был густым от смеси духов, пота и чего-то запретного — сладковатого, пряного, что заставляло сердце биться чаще еще до первого глотка алкоголя. Нам Гю сидел у барной стойки, обхватив пальцами стакан с виски, и весело рассматривал танцующий в софитах народ. После пережитой ломки — той самой, что скрутила его всего пару дней назад на полу ванной, когда он выл, как зверь, и царапал кафель до крови, — он изголодался по веселью.       Он выглядел безупречно.       Только внимательный взгляд мог заметить, как дрожат его пальцы, когда он подносит стакан к губам, как слишком часто он моргает, будто пытаясь сфокусироваться. Но кто здесь вообще смотрит внимательно?       — Еще один, — кивнул он бармену, постукивая ногтем по стеклу.       Контракты с артистами на несколько месяцев вперед, вокруг шум и веселье, сам он пьян и под кайфом — нужно ли что-то еще для настоящего счастья?