savior

      Нам Гю сидел в своем просторном кабинете на верхнем этаже здания клуба, где панорамные окна от пола до потолка открывали вид на вечерний город, уже начинавший зажигать свои огни, и безучастно перебирал разбросанные по массивному дубовому столу бумаги, которые за последние дни превратились в хаотичное море неразобранных счетов, накладных и финансовых отчетов. Его пальцы, украшенные несколькими массивными серебряными кольцами, механически перелистывали страницы, но цифры сливались перед глазами в бессмысленный узор, строки прыгали и переворачивались, отказываясь складываться в понятные суммы, будто намеренно издеваясь над его попытками сосредоточиться. Он практически не помнил всего, что происходило с ним весь последний месяц — да и какая разница, он не помнил даже, какой сегодня день.       «Какая-то муть», — пронеслось в его воспаленном сознании, когда он с силой сжал переносицу большим и указательным пальцами, ощущая, как пульсирующая боль растекается от висков ко лбу, создавая ощущение, будто чья-то невидимая рука медленно сжимает его голову в тисках. Голова гудела, как после недельного запоя, хотя последние два дня он сознательно избегал алкоголя, понимая, что должен хотя бы внешне держаться в форме, но это не помогало — абстиненция давала о себе знать постоянной дрожью в руках и невозможностью сконцентрироваться на простейших задачах.       «Надо отправить бухгалтеру, а то сам не вижу нихуя», — с раздражением подумал он, зажмуривая глаза и чувствуя, как привычная злость поднимается из глубины грудной клетки, горячая и неконтролируемая.       Он резко откинулся на спинку кожаного кресла, которое мягко покачнулось под его весом, и закинул ноги на полированную поверхность стола. Его новые кроссовки, дорогие, ограниченной серии, которые он купил просто потому, что мог себе это позволить, теперь покрытые тонким слоем пыли от долгого отсутствия ухода, грубо уперлись в папку с документами, безнадежно скучную, с серой обложкой и стандартным логотипом, выглядевшую настолько безлико и неинтересно, что даже взгляд на нее вызывал у него приступ раздражения.       Шприц.       Его холодная стальная игла внезапно блеснула в луче закатного солнца, которое, вопреки плотным шторам, нашло крошечную щель и коварно проникло в комнату, осветив предмет, лежащий на краю стола рядом с переполненной пепельницей, где среди горы окурков разных марок торчали несколько недокуренных сигарет — свидетельство его постоянной нервозности и неспособности довести что-либо до конца.       Нам Гю не мог вспомнить, когда в последний раз доставал его — вчера? Или неделю назад? Временные рамки в последнее время расплывались, дни сливались в одно серое пятно, где не было ни начала, ни конца, только постоянное, гнетущее ощущение пустоты, которое он пытался заглушить.       Он медленно потянулся к шприцу, его пальцы, покрытые тонкой сеткой шрамов, дрогнули, прежде чем обхватить пластиковый корпус, холодный на ощупь, почти ледяной, как будто он пролежал здесь не несколько дней, а целую вечность. Внутри цилиндра оставались жалкие следы раствора — мутного, с коричневатым оттенком, напоминавшего грязную воду после промывки кисточек художника, но для него это было спасением, последней соломинкой, за которую можно ухватиться.       «Один раз. Только один», — нашептывал знакомый голос в его сознании, тот самый, что всегда знал, какие слова подобрать, чтобы уговорить, который умел находить самые слабые места в его сопротивлении и безжалостно давить на них, обещая облегчение, покой, забвение.       Но сегодня, как ни странно, мужчина попытался сопротивляться. Сегодня нужно было работать, нужно было хотя бы создать видимость того, что он все ещё контролирует ситуацию, что он все еще тот самый Нам Гю, которого уважают. С резким движением, больше похожим на попытку отшвырнуть что-то опасное, он забросил шприц в ящик стола, где тот мгновенно исчез среди вороха бумаг, ручек, которые он никогда не использовал, и пустых пачек от сигарет, напоминавших о бессонных ночах.       Телефон завибрировал.       Нам Гю медленно перевел взгляд на экран, где мигал неизвестный номер, и почувствовал, как что-то внутри него сжалось — может быть, остатки инстинкта самосохранения, а может быть, просто усталость от постоянного ожидания звонка.       — Да? — его голос прозвучал хрипло, словно он не говорил несколько дней, а только что проснулся после долгого, тяжелого сна.       — Это Нам Гю? — женский голос на другом конце провода был холодным, профессиональным, лишенным каких-либо эмоций, как будто она читала по бумажке, и в этом безразличии было что-то пугающее.       — Кто спрашивает? — он намеренно сделал свой тон грубым, защитным, хотя прекрасно понимал, что это не остановит того, что должно произойти.       — Я из клиники «Сеул Медикал», звоню вам насчёт анализа крови…       Он перестал слушать. Кровь. Анализы. Воспоминание ударило, как молния — несколько дней назад, гримерка после концерта, Танос с его вечными «попробуй, это что-то новое», и потом… Потом провал. Проснулся уже на полу в луже собственной рвоты, с дикой болью во всем теле и с ощущением, что кто-то выскреб его мозги ложкой. Кто-то вызвал скорую. Кто-то, кто теперь знал.       — Всё в порядке, — резко перебил он её, чувствуя, как паника поднимается по пищеводу, горячая и кислая. — Я разберусь.       Он бросил трубку, даже не дождавшись ответа, и в тишине кабинета его собственное дыхание казалось неестественно громким.       За окном солнце окончательно садилось, окрашивая городские здания в кроваво-красные тона, превращая стеклянные фасады в гигантские зеркала, отражающие агонию дня. Нам Гю автоматически потянулся за сигаретой, его пальцы дрожали, когда он чиркал зажигалкой, и первый глоток дыма обжег легкие, но это была знакомая, почти приятная боль.       «Один раз. Только один», — снова зашептал голос, на этот раз более настойчиво, и он знал, что сегодня уже не сможет сопротивляться.       Он закурил, глубоко затягиваясь, пока дым не заполнил легкие. Горячий, едкий, он обжигал горло, но эта боль была приятной — хоть что-то настоящее в этом призрачном мире. Пепел медленно осыпался на стол, оставляя серые следы на глянцевом дереве.       Его пальцы впились в край ящика с такой силой, что древесина затрещала под давлением, а сухожилия на тыльной стороне ладони выступили резкими белыми полосами, контрастируя с бледной кожей, покрытой тонкой сетью голубоватых вен. В гробовой тишине кабинета, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов и редкими гудками машин с улицы, его собственное дыхание казалось чудовищно громким — неровным, сбивчивым, прерывающимся на середине вдоха, будто легкие отказывались работать в обычном режиме после всех тех ядов, что он в них вгонял. Где-то вдалеке, за толстыми стеклами панорамных окон, сирена скорой помощи прорезала вечернюю душную мглу, ее вой то нарастал, то затихал, сливаясь с общим гулом мегаполиса, и этот звук — резкий, тревожный, живой — на мгновение вернул его в реальность, заставив осознать собственное тело: скованную спину, ноющую боль в висках, сухость во рту.       Шприц лежал на полированной поверхности ящика. Пластиковый цилиндр, холодный и безжизненный, отражал тусклый свет настольной лампы, а игла — тонкая, острая, все еще чистая, несмотря на неоднократное использование — блестела зловеще, как клык хищника, готового вонзиться в плоть.       Нам Гю резко захлопнул ящик с такой силой, что стеклянные перегородки кабинета задрожали, а металлическая ручка с глухим стуком ударилась о корпус, оставив на лакированной поверхности едва заметную вмятину. Он вскочил на ноги, едва не опрокинув тяжелое кожаное кресло, которое с скрипом откатилось назад и ударилось о стену, и широкими шагами подошел к окну, его ладони с силой уперлись в холодное стекло, запотевшее от горячего дыхания. Внизу, в нескольких метрах под ним, город жил своей обычной жизнью — огни рекламных билбордов мерцали всеми цветами радуги, машины ползли по проспекту, как светящиеся жуки, люди — маленькие, ничтожные с этой высоты — спешили по своим делам, не подозревая, не зная, что происходит здесь.       Телефон — тот самый, что он швырнул в порыве ярости пять минут или час назад — сил вспомнить, когда это случилось, не было — все еще лежал на полу, его разбитый экран мигал тусклым синим светом, напоминая о пропущенном вызове. Нам Гю наклонился, кости в спине хрустнули, когда он поднял аппарат, ощущая острые края трещин под подушечками пальцев, мелкие осколки стекла, впившиеся в кожу, тут же покрылись алыми каплями крови. Его крови. Боль была тупой, далекой, почти неощутимой — ничто по сравнению с той агонией, что разрывала его изнутри.       — Чё надо? — его голос прозвучал ещё более резко и хрипло, даже для его собственного уха, скрипуче, как дверь старого сарая, которую давно не смазывали.       — Нам Гю? — сердце Нам Гю остановилось. Буквально. На долю секунды. Потом оно рвануло вперед, бешено заколотилось, ударяя по ребрам, как заключенный по стенам своей камеры. В висках застучало, в ушах зазвенело, а в глазах поплыли черные пятна. Дайан. Её акцент врезался в уши, как нож.       Он молчал, прижимая телефон к уху, будто боялся, что если пошевелится, если сделает хоть одно лишнее движение, голос на том конце исчезнет, растворится, окажется галлюцинацией, очередным обманом мозга, перегруженного ядом и бессонницей, но он слышал дыхание — тихое, неровное, почти испуганное.       — Нам Гю, — повторила она наконец, тихо, с дрожью в голосе, будто всё это время собиралась с силами, будто слова давались ей с огромным трудом, как будто она знала, что после этой просьбы что-то безвозвратно изменится между ними. — Прости, что беспокою… Мне очень неловко, правда… Но… Меня ограбили. Только что. Я зашла домой, но кто-то вынес всё, что у меня было — деньги, технику, украшения. Я… Я не знаю, что делать. И… мне не к кому обратиться с такой просьбой. Мне нужно оплатить аренду завтра утром.       Она замолчала, и в этой тишине, между её словами, словно зазвенела сама жизнь, тонко и мучительно. Нам Гю не сразу нашёл, что сказать. Он продолжал смотреть на огни города, в котором прямо сейчас, в каком-то углу, дрожала та, чей голос был единственным, что ещё цепляло его за этот мир, за эту реальность, истончившуюся, как старая плёнка. Она была его таблеткой экстази.       — Сколько? — наконец выдохнул он, не отрываясь от окна.       — Джи Хён, подруга из университета, отправит мне триста тысяч, — растерянно прошептала она. — Не мог бы ты, — она замялась. — просто скинь, сколько можешь. Пожалуйста.       Он закрыл глаза и медленно отошел от окна, тяжело опустился обратно в кресло, и, положив телефон на колено, сцепил пальцы, чувствуя, как на месте свежих порезов от стекла начала запекаться кровь.       — А как же твой парень? — спросил он, ровно, холодно, даже лениво. — Парень в сером пиджаке. С глупой ухмылкой.       На том конце повисла такая тишина, что можно было расслышать, как на том конце телефона воет ветер из открытого окна. Ревность разъедала парня изнутри, тягучее, жгучее чувство в сердце, а к горлу снова подступила тошнота.       Тишина в трубке растянулась на несколько мучительно долгих секунд, наполненных лишь прерывистым дыханием Дайан и далекими уличными шумами, доносящимися с ее стороны, будто весь мир замер в ожидании ее ответа, и даже время замедлило свой ход, чтобы не пропустить ни единого оттенка в ее голосе, ни малейшего изменения интонации, которые могли бы раскрыть то, что она так тщательно пыталась скрыть. Нам Гю сидел неподвижно, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя на коже полумесяцы болезненных отметин, его дыхание стало поверхностным и частым, как у загнанного зверя, а в груди что-то тяжелое и горячее разливалось, проникая в каждую клетку, превращаясь в яд, который медленно, но верно отравлял его изнутри.       — Он… — голос Дайан дрогнул. — Он не… Мы не… — она опешила от его вопроса. Тот парень ей никто, просто однокурсник, заехавший за ней несколько раз. Нам Гю уже знал это, но ему хотелось, чтобы она чувствовала себя неловко, понимала, что будет обязана ему.       — Я приеду, — сказал он резко, перебивая ее мучительное молчание и сбросил вызов, его голос звучал почти грубо, но он был готов бросить все и мчаться к ней.       Ребра болели от тяжёлого дыхания. Ладони дрожали. Нам Гю попытался сдержать эту дрожь, сжал руки в кулаки, снова, сильнее, и почувствовал, как свежая кровь проступает из ран на пальцах, где осколки стекла всё ещё жили своей незаметной, садистской жизнью. Он не обратил на это внимания. Сейчас боль — любая, даже физическая — была союзником. Поглощённый приливом внезапной решимости, он резко вскочил, схватил с вешалки кожаную куртку и, не задумываясь, направился к выходу.       Коридоры клуба были пусты. Мягкий, чуть слышный свет потолочных ламп отбрасывал длинные тени от его шагов, которые отдавались гулкими ударами в тишине, будто он шёл по какому-то брошенному музею, где каждая комната когда-то хранила следы бурной, яркой жизни, а теперь была лишь оболочкой воспоминаний. Когда он прошёл мимо зеркала у лестницы, на мгновение задержался, встретившись взглядом с собственным отражением. На него смотрел кто-то посторонний.       Тусклые, воспалённые глаза, проваленные щёки, губы, надорванные от привычки покусывать их в моменты нервного напряжения, и волосы, давно не видевшие ни расчёски, ни заботы. Он застыл, глядя на себя, и в этот момент ему показалось, что зеркальная версия медленно улыбается — криво, язвительно, со злорадным пониманием. Будто знала, куда он идёт. Знала, что всё это — не ради помощи, не ради доброты. Это — зависимость, если не от вещества, то от неё.       Нам Гю отвернулся и, не теряя времени, быстро спустился вниз. Он вылетел на улицу, где влажный, густой воздух ночного города обрушился на него, как волна. Запах бензина, еды из уличных киосков, перегретого асфальта и чего-то ещё — старого, тягучего, почти разложившегося — сразу прочно поселился в лёгких. Его тошнило от всего, от самого себя — в первую очередь.       Он заскочил в машину и с яростью завёл двигатель. Мотор зарычал, словно зверь, которому не терпелось сорваться с цепи. Резко вывернув руль, Нам Гю выехал на проспект, врезаясь фарами в густую чернильную ночь, разбавленную только неоновыми вспышками и редкими отблесками фар встречных автомобилей. Он ехал слишком быстро, слишком резко, будто хотел не доехать, а прорваться сквозь реальность, будто от скорости зависело, развалится ли он на куски или ещё какое-то время сохранит свою целостность.       На каждом светофоре его трясло. Он вспоминал голос Дайан — хрупкий, дрожащий, такой чужой и одновременно до боли родной, и сжимал руль так, что костяшки белели. Перед глазами то и дело всплывало лицо — не настоящее, нет, а то, каким он помнил её: глаза, немного припухшие от бессонных ночей. И вот теперь — она звонит. Впервые за месяц. Потому что осталась одна. Потому что доверяет. А может, потому что ей правда больше не у кого просить.       Он остановился у обочины, достал телефон. Его пальцы дрожали, но он всё же открыл банковское приложение. Баланс был таким, каким и должен быть — больше, чем у большинства людей, но не настолько большим, чтобы всё это не имело значения. Он знал, что деньги — не про помощь. Это был способ купить шанс. Шанс снова быть нужным ей.       Он перевёл ей пять тысяч долларов: не триста тысяч вон, не «сколько сможешь», а ровно ту сумму, при которой она поймёт, насколько он полезный и нужный. Больше, чем она просила. Больше, чем стоила аренда, техника и даже её доверие.       Потом он написал короткое сообщение:

      «Я приехал.»

      И нажал «отправить».       Ему не нужно было ответа. Он уже чувствовал, как снова падает в ту же яму, а в груди клокочет.       Он стоял у её двери, и шум города казался вдруг чем-то далеким, расплывчатым, не имеющим к нему никакого отношения. Его сердце стучало в груди так громко, что он почти не слышал ни собственных шагов, ни слабого шороха сквозняка, гуляющего по лестничной площадке, и каждый удар казался либо предвестием новой жизни, либо шагом к окончательной гибели — но он был здесь, и отступать не имел ни желания, ни права, это стало навязчивой идеей, он хочет этого немедленно.       Нам Гю поднял руку, чтобы постучать, но замер, не касаясь двери, словно боялся, что она, почувствовав прикосновение, исчезнет, рассыплется, растворится, как мираж, оставив после себя только пустоту и гулкое эхо внутри. Ему хотелось верить, что за этой дверью его ждут — не с любовью, может быть, не с нежностью, но хотя бы с той усталой, измождённой надеждой, с которой ждут человека, которому всё же решили дать ещё один шанс. Он провёл ладонью по лицу, оставив на щеке тонкую дорожку из пыли и пота, вдохнул глубже, как перед прыжком в ледяную воду, и всё-таки постучал — два коротких, глухих удара, почти осторожных, как будто извинялся уже этим стуком.       Прошла секунда, потом две. Ничего. Только тихое потрескивание лампочки над дверью и звуки ночного города внизу, где кто-то смеялся, кто-то ругался, а кто-то просто молчал, как и он. Он уже почти отстранился, готовясь постучать снова, но дверь отворилась — медленно, будто с трудом, словно сама сопротивлялась этому движению. И она стояла там.       Дайан.       Такая же уставшая, как в его снах, но совсем иная — реальная, с синими тенями под глазами, с волосами, собранными наспех, с телом, обёрнутым в серый свитер, который казался ему преступлением на ней. На лице не было улыбки, глаза чуть опухли — она плакала. И что-то ещё.       — Ты правда приехал, — сказала она, почти беззвучно. Он — живой человек, стоящий перед ней с растрёпанными волосами, с красными глазами, с ранами на пальцах и тяжёлым дыханием, как будто всё это расстояние он преодолел не на машине, а на сломанных ногах.       Он хотел что-то ответить, что-то важное, что-то, что объяснило бы, почему он здесь, почему снова, почему всегда — но слова застряли в горле, распухшие от эмоций, и он лишь шагнул вперёд, и она, не отступив, пропустила его в квартиру.       Дверь захлопнулась за его спиной с глухим звуком, и тишина, воцарившаяся внутри, была плотной, вязкой, обволакивающей. В этом звуке было что-то окончательное. Как будто они оба знали: назад пути уже нет. Что бы ни случилось дальше — всё началось здесь.       Он огляделся. Всё было почти так же, как раньше: тот же неказистый стол у дивана, те же книги на полках, аккуратно расставленные по местам, те же мягкие пледы, которые пахли ею — цитрусом, кожей, сигаретами и чем-то, что он никогда не мог точно определить, но всегда чувствовал, как дом. Но теперь всё это было тусклее, будто бесцветным.       — Садись, — тихо сказала она, указывая на диван, и он подчинился, как мальчик, которого наконец-то впустили туда, где он больше всего хотел быть. Она села рядом, не касаясь, не приближаясь, как будто между ними было стекло, тонкое, почти незаметное, но всё ещё непреодолимое. — Я так тебе благодарна, но я не могу взять столько, — девушка всхлипнула. — Я не смогу столько отдать.       Нам Гю лишь махнул рукой: «Не нужно». Он уже решил, что если играть, то по-крупному.       — Почему ты пришёл? — спросила она, и голос её звучал не как обвинение, не как упрёк, а как признание в бессилии — не понять, не простить, не забыть.       Он повернулся к ней, медленно, с усилием, посмотрел в глаза, в которых больше не было слёз, только боль, привычная, затвердевшая, как шрам.       — Потому что не смог не прийти, — ответил он.       И в этот момент всё зависло, всё — ради этой одной фразы, ради того, чтобы она, может быть, поверила ему. Взрослый мужчина, словно шкодливый котёнок, которого прогнали за исцарапанный диван, сидел рядом с ней и медленно вдыхал запах её квартиры. Грудь заполнялась опьяняющим чувством — она его впустила. Она не будет ничего ему говорить про то, что он сбежал, не посмеет. Она обязана ему. Теперь ему нужно лишь давить на нужные рычаги и она снова будет его. Она — шприц, лежащий в глубине ящика, который он собирался достать прямо сейчас.       Она молчала. Наверное, пыталась понять, врет ли он. Нам Гю чувствовал, как в её тишине клокочет что-то невыносимо тяжёлое, как внутри неё идёт какой-то свой, невидимый снаружи шторм, с громами и разрядом боли, которую нельзя выговорить. Он знал — если нарушит эту тишину поспешно, если вставит ненужное слово, всё может оборваться. Всё, даже то, чего ещё не произошло.       — Я думала, — медленно, выдохом, сказала она, не глядя на него. — Что ты больше не вернёшься. Ты ушёл после того, как я тебе открылась, — почти шёпотом. — Не после того, как у нас был секс, а после того, как я была рядом, чтобы помочь тебе. После ночи, когда ты дрожал от боли, а я молча подавала тебе воду и держала за руку. Ты ушёл именно после этого. Не подумай, я не строила надежд на большую любовь, я не подросток. Когда я шла на свидание с тобой, я понимала, что иду не к прекрасному принцу, но я не рассчитывала найти у тебя героин на прикроватном столике, не рассчитывала, что ты придешь с просьбой о помощи и точно не рассчитывала найти тебя полумертвым в своей квартире.       Парень скривился. Не в насмешке — скорее от отвращения к самому себе. Медленно провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть с себя всё это говно, в которое превратилась его жизнь.       — Я тоже думал, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, как будто эти слова вытягивались из самого сердца. — Думал, что если исчезну, то тебе будет легче. Что я — только напоминание о том, что бывает с людьми. Я не герой, — вздохнул парень, медленно, с нажимом. — Я вообще нихрена не умею, кроме как проебывать шансы. Просто я услышал твой голос и понял — всё, пиздец. Уже не отверчусь. Хоть ныряй обратно с головой.       — Я думал, — хрипло продолжил он. — Что если хотя бы за деньги стану тебе полезен — это лучше, чем быть пустым местом. Лучше, чем смотреть, как ты исчезаешь, потому что у тебя нет другого выхода. И это лучше, чем то, что я собирался сделать, прежде чем приехал сюда, — пришло время достать козырь. — Я собирался принять дозу прямо перед твоим звонком.       Жалость. Она должна испытать её прямо сейчас, чтобы быть в его власти. Девочка, которой некуда идти, она должна ему, она обязана простить его, она обязана принять его и помочь ему.       Она выпрямилась. Медленно. Её взгляд стал холоднее, ровным, отчуждённым. Он зажмурился, резко провёл руками по волосам, как будто хотел выдрать что-то из головы. Сердце колотилось как бешеное. Всё внутри него кричало: «Скажи что-то! Сука, не молчи!» — но он знал, что слова — это дешёвый товар, особенно от него.       — Чёрт возьми, позволь мне хотя бы быть рядом, — он сорвался и выкрикнул это, разорвав напряжённое молчание. — Не спасай меня. Просто позволь быть рядом. Пока не разъебусь окончательно или пока ты не скажешь «уходи». И даже тогда я, скорее всего, не уйду.       Она не ответила. Просто смотрела на него — долго, пристально. Как на призрака, вернувшегося не по зову, а по собственной воле. А потом — очень медленно, будто через силу — положила ладонь на его руку. Не слабо, не уверенно, но твёрдо.       — Только без вранья, Нам Гю. Ни слова больше — если в них хотя бы тень старого тебя.       Он кивнул, слишком резко, от этого закружилась голова. На секунду снова стал живым.       И в этой тишине между ними — полной страха, желания и чего-то мрачного, неизбежного — было страшно хорошо.       — У меня есть брат, — вдруг сказала она, и её голос был таким обыденным, будто речь шла не о них. — Ему тридцать три, он был на реабилитации трижды: первый раз — для родителей, второй — для девушки, третий — потому что сам уже устал. Сейчас живёт в Осло, работает на полставки в кафе, звонит раз в неделю. Просто «привет, я держусь», больше ничего не обещает.       Нам Гю медленно поднял взгляд.       — Ты думаешь, я как он?       — Нет, — она сделала паузу, — ты хуже. Потому что ты даже не пытался ничего по-настоящему сделать. Ты просто пришёл, когда было больно, и ушёл, когда стало полегче, а теперь возвращаешься — снова ненадолго, просто чтобы услышать от меня, что ты не урод. Что я тебя не ненавижу.       Он опустил голову, не от стыда — он хотел, чтобы она думала, что ему стыдно.       — Я не хочу быть болезнью. Я не прошу меня спасать. Я просто хотел, чтобы ты знала: мне не всё равно. Это был не просто секс и ты не просто «добрая девочка с чаем и пледом», ты особенная, первая, кто не испугался, когда я был, — парень сглотнул. — Когда меня трясло, когда я был слабым, некрасивым, воняющим потом и страхом.       Дайан смотрела в его лицо — будто выискивала в нем нечто, что дало бы ей право поверить в искренность на слишком худом лице и не слишком трезвых глазах.       — Ты слишком многое говоришь. Как будто хочешь извиниться за всё сразу, так не бывает.       Он кивнул. Не пытался спорить.       — Я не жду прощения. Просто хотел, чтобы ты меня помнила не только как труса.       Он чувствовал её руку на своей — маленькую, прохладную, но с хваткой, от которой у него внутри что-то щёлкнуло. Так держатся не потому, что доверяют. Так держатся, когда осталась последняя нитка, и отпусти — всё посыплется. Он не двигался. Просто смотрел на их сомкнутые ладони, как на что-то чужое, случившееся не с ним, а с каким-то другим человеком — более везучим, менее сломанным.       — Дайан… — хрипло выплюнул он, и имя на его языке прозвучало, будто он выкашлял боль.       Она не убрала руку. Наоборот, села ближе — на полшага, но для него это был удар. От неё пахло леденящей мятой, лимонами, пеплом, спиртом, уставшей кожей, слезами. Всё, что было в этом запахе, — слишком знакомо. Почти свято. Нам Гю рвало изнутри — он был готов разорвать и её, он был готов поставить её на пьедестал, он был готов убить её и умереть следом.       Мужчина сжал зубы, сдерживая порыв — не к ласке, не к нежности, нет. К удержанию. К тому самому жестокому желанию, которое рождалось из бессилия. Он резко опустил взгляд, потом поднял. Она была слишком близко.       — Я скучала, — вдруг сказала Дайан. Тихо, как говорила в его сне. — Но мне страшно.       Он просто двинулся вперёд, рывком, будто кобра, которая набрасывается на добычу. Поймал её за талию, сжав так сильно, как мог — она держала его в реальности. Она не отстранилась, наоборот — уткнулась лбом ему в плечо, и выдохнула, почти всхлипнула, и этот выдох сорвал ему крышу.       — Прости, — выдохнул он ей в висок, но сам не верил в это слово. — Прости за всё это дерьмо.       Она ничего не сказала. Только развернулась к нему, обвила руками шею, и поцелуй случился не как жест доброты, а как попытка утопить крик. Сначала медленно, почти осторожно, потом резко, яростно. Они царапались, не в переносном смысле — ногтями, губами, дыханием. Нам Гю чувствовал, как её пальцы цепляются за воротник его куртки, как она дышит тяжело, почти болезненно, как будто каждый новый вдох — это предательство.       — Сука… ты сводишь меня с ума, — прошипел он, отрываясь от её губ и вжимаясь лбом в её лоб, руки его дрожали, одна сползла по спине, вторая сжала её затылок. — Ты, блять, как проклятие.       — И ты, — прошептала девушка в ответ, не открывая глаз.       Он хотел что-то сказать, но слова не шли. Вместо этого он провёл ладонью по её спине — чуть сильнее, чем надо, с нажимом, как будто хотел стереть с неё всё, что было без него. Она вздрогнула, но не отпрянула. Он чувствовал, как бьётся её сердце — где-то у его груди, как быстро, нервно, как будто оно не доверяло происходящему, но не могло остановиться.       Пальцы его нащупали край её ужасного серого свитера. Он замер. Она тоже. Момент тишины был невыносим. Он готов был отступить — не потому, что не хотел, а потому, что боялся, что она скажет ему уйти.       Но она кивнула, легко, почти незаметно. Не как «давай», а как «я помню, каково это было», и он понял, что это разрешение.       Он сорвал с себя куртку, скинул её на пол. Потянулся к ней снова — на этот раз не торопясь, сдержанно, будто пробовал на вкус каждую секунду.       Её кожа была горячей, будто из неё вытягивали всё тепло, и он чувствовал, как оно переходит к нему — вместе с её страхами, упрямством, слабостью, нуждой. Его губы скользнули по её шее, по ключицам, он не спрашивал, не просил, он просто был — жёсткий, дрожащий, настойчивый. Нам Гю рвал ей губы своими поцелуями — долго, с яростью, и в этом был весь он: выжженный, уставший, зависимый, предельно живой. И на фоне всего этого — глухая, жгучая мысль: «Она уйдёт, не сейчас, но уйдёт. Ты не нужен ей, ты всего лишь помог ей».       Нам Гю чувствовал, как её тело поддаётся ему, как мышцы спины напрягаются под его пальцами, а дыхание становится прерывистым, горячим, будто она бежала долгие километры, спасаясь от чего-то невидимого, но теперь остановилась, сдалась, позволила ему догнать себя. Он не был нежен — его прикосновения были грубыми, почти болезненными, как будто он пытался не просто обладать ею, а оставить на её коже следы, которые напоминали бы ей о нём даже тогда, когда он исчезнет. Его губы обжигали её шею, оставляя красные пятна, похожие на следы от ожогов, а зубы впивались в мягкую кожу плеча, вызывая лёгкий стон, который тут же терялся в гуле их общего дыхания.       Он откинул её на диван, и она упала на спину, волосы рассыпались по подушке, как тёмное облако, а глаза, широко раскрытые, смотрели на него с выражением, в котором смешались страх, желание и что-то ещё — то, что он не мог назвать, но что заставляло его сердце биться ещё чаще.       — Ты знаешь, что это ничего не меняет? — прошептала она, но её голос дрожал, а губы приоткрылись, когда он провёл большим пальцем по её животу, ощущая, как мышцы напрягаются под его прикосновением.       — Знаю, — хрипло ответил он, наклоняясь к её уху, чтобы прошептать слова, от которых её тело содрогнулось. — Но ты всё равно хочешь меня.       Она не стала отрицать. Вместо этого она резко потянула его за волосы, заставив наклониться ниже, и их губы снова слились в поцелуе, который был больше похож на борьбу — губы обжигали, зубы сталкивались, языки сплетались в яростном танце, в котором не было ни нежности, ни обещаний, только чистая, животная потребность. Он чувствовал, как её ноги обвиваются вокруг его бёдер, как её тело прижимается к нему, словно пытаясь стереть последние границы между ними, и это сводило его с ума.       Он сбросил с себя футболку, и её пальцы тут же впились в его спину, оставляя на коже красные полосы, которые горели, как огонь. Он не останавливался, не замедлялся, его руки скользили по её бёдрам, срывая с неё штаны, а потом и нижнее бельё, и она не сопротивлялась, лишь глубже впивалась ногтями в его кожу, как будто боялась, что если отпустит — он исчезнет.       Она закинула голову назад, когда он оказался в ней, и её губы дрогнули, но звук, который она издала, был не стоном, а скорее рычанием — низким, хриплым, полным той же ярости, что и в его движениях. Он не давал ей передышки, не позволял опомниться, каждый толчок был резким, почти грубым, как будто он хотел не просто обладать ею, а уничтожить ту дистанцию, что стояла между ними все эти недели.       Её ноги сжались вокруг него ещё сильнее, её тело поднималось навстречу каждому его движению, и он чувствовал, как её дыхание срывается, как пальцы впиваются в его плечи, оставляя синяки, которые завтра будут напоминать ей об этом моменте.       — Смотри на меня, — прохрипел он, хватая её за подбородок и заставляя её открыть глаза.       И она посмотрела в его глаза, чёрные, огромные от расширенных зрачков, полных ненависти, желания и чего-то ещё — чего-то такого, что заставило её сердце сжаться. Её тепло сводило с ума, и вгрызался зубами в её плечо, чтобы заглушить собственный стон.       Они лежали, тяжело дыша, их тела покрытые потом, их сердца бьющиеся в унисон, но в голове у Нам Гю уже звучал тот самый голос, который шептал ему, что это ничего не изменит. Что завтра она проснётся и снова будет смотреть на него с тем же холодом. Что он снова будет для неё просто тем, кто дал ей денег.       Нам Гю лежал на спине, чувствуя, как её дыхание медленно выравнивается, а горячая щека прижимается к его груди. Пальцы Дайан бессознательно чертили круги на его коже, словно пытаясь запечатлеть его контуры, запомнить каждый шрам, каждую неровность. Он не шевелился, боясь нарушить хрупкое перемирие, которое установилось между ними после страсти.       За окном шумел ночной город — гудки машин, отдалённые крики, мерцающие неоновые вывески. Свет фар проезжающих автомобилей скользил по потолку, рисуя мимолётные узоры, которые исчезали так же быстро, как и появлялись. Нам Гю следил за ними, чувствуя, как его мысли медленно возвращаются в привычное русло: тревожное, хаотичное, отравленное сомнениями.       — Ты думаешь, — вдруг сказала Дайан, её голос был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал почти громко, — что если бы мы встретились в другой жизни, всё могло бы быть иначе?       Он замер. Вопрос застал его врасплох. Он уже привык к её молчанию, к её резкости, даже к её холоду — но не к этому. Не к тому, чтобы она спрашивала его о чём-то, что звучало почти как надежда.       — Нет, — ответил он честно, потому что врать сейчас было бы ещё хуже. — Я бы всё равно всё испортил.       Она рассмеялась и её пальцы на секунду сжались на его коже, будто она хотела удержать что-то, что уже ускользало.       — Я тоже так думаю, — ответила она.       Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой — тяжёлой, насыщенной невысказанными словами. Нам Гю чувствовал, как её сердце бьётся рядом с его рёбрами, как её тело теплое и живое прижимается к нему, но в то же время он понимал, что между ними всё ещё стоит стена. Невидимая, но прочная.       — Я не знаю, что делать, — вдруг вырвалось у него, и он сам удивился этим словам.       Они вышли без его разрешения, как будто кто-то другой сказал их за него. Дайан подняла голову и посмотрела на него. Её глаза в полумраке комнаты казались ещё темнее, ещё глубже.       — Я тоже, — ответила она.       И в этом было что-то ужасно честное.       Нам Гю закрыл глаза. Он чувствовал, как её дыхание смешивается с его, как её волосы пахнут шампунем и сигаретами, как её кожа теплая под его пальцами.       — Останься со мной, — прошептал он ей на ухо, а она промолчала.       Дьявол говорил с Дайан губами Нам Гю, обратного пути не было. Случайная интрижка тянула её на дно.       Для него её молчание было оскорбительным. Сука возомнила себя важной — кто она такая? Жалкая иностранка в бедствующей ситуации, готовая простить его. Как же она хочет ему помогать, бедняжка.       Темнота за окнами её квартиры была густой, почти осязаемой, как будто весь Сеул утонул в чёрных чернилах, оставив лишь редкие жёлтые пятна уличных фонарей за запотевшим стеклом. Воздух в комнате был спёртым, пропитанным запахом их тел, сигарет и чего-то ещё — чего-то острого, как предчувствие беды.       Нам Гю лежал на её узкой кровати, раскинувшись, как хозяин, одна рука закинута за голову, другая — тяжёлая, горячая — лежала на животе Дайан, пальцы слегка впивались в кожу, будто даже сейчас, в эту мнимую тишину, он не мог позволить себе отпустить её полностью.       Она не спала. Он знал. Чувствовал по её дыханию — слишком ровному, слишком контролируемому, по тому, как её веки иногда вздрагивали, когда за окном проносилась машина, освещая потолок мимолётными бликами. Она притворялась. Как и он.       — Ты не спишь, — сказал он, не вопросом, а констатацией. Голос хриплый, прожжённый сигаретами.       Дайан не ответила сразу. Сделала вид, что только что проснулась, потянулась, её тело выгнулось под его ладонью, и он почувствовал, как напряглись её мышцы — будто готовилась к бегству.       — Нет, — наконец ответила она, голос сонный, но в нём была та же фальшивая нота, что и в её дыхании.       Он усмехнулся. Криво, беззвучно. Его пальцы медленно поползли вверх, к её рёбрам, не сжимая, просто касаясь, будто проверяя, не сломает ли она тишину первой.       — О чём думаешь? — спросил он, притворяясь безразличным, но впиваясь взглядом в её профиль, в то, как её ресницы отбрасывали тени на щёки.       Она повернулась к нему, и её глаза в полумраке казались почти чёрными — пустые, как выгоревшие угли.       — О том, что ты всё ещё здесь.       Он засмеялся коротко, жёстко, как выстрел.       — Ну, блять, извини, что не свалил сразу, как в прошлый раз.       Она не отреагировала на его колкость, только слегка сжала губы.       — Я не об этом.       — А о чём? — он приподнялся на локте, навис над ней, тень от его тела накрыла её, как саван. Он упивался своей победой над ней. — О том, что я снова в твоей квартире? О том, что дал денег? Или о том, что ты только что трахалась со мной, как будто это последний раз в твоей жизни?       Она резко села, отстраняясь, простыня сползла, обнажив её плечи, покрытые красными отметинами — его зубы, его пальцы, его собственность.       — Хватит, — прошептала она, но в её голосе не было силы, только усталость.       Он схватил её за запястье, резко, неожиданно, и дёрнул к себе. Она ахнула, потеряв равновесие, и упала грудью на него, её дыхание перехватило от внезапности.       — Хватит? — он оскалился, его лицо было так близко, что она видела, как зрачки расширены, как в них нет ничего человеческого. — Ты сама позвала меня. Сама открыла дверь. А теперь — «хватит»?       Она попыталась вырваться, но он только сильнее сжал пальцы, чувствуя, как под кожей бьётся её пульс — частый, испуганный.       — Я не звала тебя для этого!       — Для чего тогда? — он приподнял бровь, играя с ней, наслаждаясь её беспомощностью. — Для денег? Ну так получила. Для разговоров по душам? О чём, блядь, мы можем говорить, Дайан? О том, как ты ненавидишь себя за то, что снова поддалась? Или о том, как я — кусок дерьма, который снова в твоей постели? Или ты хочешь, чтобы я изменился ради тебя?       Она замерла, её губы дрогнули, и он увидел в её глазах то, что хотел — страх. Не перед ним. Перед собой. Перед тем, что она снова здесь, снова в его руках, снова не может уйти.       — Отпусти, — девушка умоляла, а он был на седьмом небе. То, что нужно. Это даже лучше, чем таблетки.       Он отпустил, но не потому, что она попросила, а потому, что уже добился своего. Дайан отползла, села на край кровати, её спина была напряжена, плечи подрагивали. Она не смотрела на него. Он превратился в голодного зверя, она сама его пустила, снова. Она должна ему.       Она встала, резко, схватила первую попавшуюся одежду — его футболку — и натянула на себя. Ткань была слишком большой, свисала с одного плеча, и он с удовольствием наблюдал, как она в ней тонет.       — Я ухожу, — сказала она, но даже не сделала шага к двери.       — Нет, — он поднялся с кровати, голый, покрытый шрамами и синяками, как поле после битвы. — Ты останешься.       — Почему?       — Потому что тебе некуда идти. — Он подошёл к ней, медленно, как хищник.       Она закусила губу, её пальцы сжались в кулаки.       — Ты больной.       — Да. — Он ухмыльнулся, поправляя волосы. — Но ты всё равно здесь.       Она не ответила. Просто стояла, дрожа, в его футболке, с его метками на коже, в его долгах. Она правда собиралась уйти. Она бросит его.       «Ты ей не нужен, она ненавидит тебя», шептал голос внутри, разрывая голову.       Он протянул руку, коснулся её щеки. Она не отстранилась.       — Останься, — прошептал он, и в его голосе внезапно прозвучало что-то, что могло бы быть искренним. — Помоги мне, Дайан, — он снова выглядел беспомощным. — Я не хочу тебя ранить, я не умею по-другому.       Девушка непонимающе смотрела на него: он менялся каждую минуту. Сейчас перед ней стоял маленький потерянный котёнок, а не тот злой и страшный волк, что был мгновение назад. Ей было страшно.       — Ты ужасный человек, Нам Гю, — только и смогла сказать она.       — Ты хочешь, чтобы я ушёл? — будто с надеждой спросил парень.       Она снова молчала. Сука. «Говори со мной».       Тишина в комнате стала густой, как смола. Нам Гю стоял перед ней, голый, покрытый шрамами и синяками, его дыхание все еще неровное от недавней ярости. Он видел, как ее глаза бегают по комнате — к двери, к окну, обратно к нему. Она искала выход. Но выхода не было.       — Ты хочешь, чтобы я ушел? — повторил он, нарочито мягко, но в голосе змеилась угроза.       Дайан сжала губы. Ее пальцы вцепились в подол его футболки, которую она натянула на себя. Ткань пахла им — сигаретами, дорогим одеколоном и чем-то еще, острым, животным.       — Я не знаю, — прошептала она.       Он рассмеялся. Коротко, беззвучно.       — Не знаешь? — Он сделал шаг вперед. Она отступила, спина уперлась в стену. — Ты либо хочешь, чтобы я ушел, либо нет. Что сложного?       Ее дыхание участилось. Он видел, как под тонкой тканью футболки вздымается грудь, как бешено бьется вена на шее. Она боялась. Хорошо.       — Прекрати.       — Прекрати что? — Он провел пальцем по ее ключице, чувствуя, как она вздрагивает. — Говорить правду?       — Ты не говоришь правду, — она резко оттолкнула его, но он даже не пошатнулся. — Ты играешь. То ты злой, то несчастный, то снова злой. Я не понимаю тебя.       — А тебе надо понимать? — Он ухмыльнулся. — Ты что, психотерапевт?       Она зажмурилась, как будто пыталась собраться с мыслями. Он наблюдал, как ее ресницы дрожат, как губы слегка подрагивают. Она была на грани. Еще немного — и она либо заплачет, либо ударит его.       Он надеялся на второе.       — Я устала, — сказала она наконец, голос сдавленный. — Устала от этой игры.       — Какая игра? — Он притворялся непонимающим. — Ты сама позвонила мне. Сама впустила. Сама раздвинула ноги. Где тут игра?       Ее ладонь рванулась вверх — он успел поймать ее запястье за миллисекунду до того, как она бы ударила его.       — Ага, — прошипел он, сжимая ее руку так, что кости хрустнули. — Вот она, настоящая Дайан.       Она попыталась вырваться, но он прижал ее к стене всем телом, чувствуя, как ее сердце колотится где-то между его ребрами.       — Отпусти!       — Нет. — Его губы скользнули по ее шее. Она пахла потом, его парфюмом и слезами. — Ты останешься со мной.       — Почему? — в голосе ее прорвалось отчаяние.       — Потому что ты мне нравишься, — он прошептал, и это звучало почти искренне. Она замерла.       — Врешь.       — Может быть. — Он отпустил ее запястье, провел ладонью по ее щеке. — Но тебе все равно интересно, правда?       Она не ответила. Он знал, что победил.       Утро застало их в той же позе — он обнимал ее сзади, лицо уткнувшись в ее волосы, одна рука на ее животе, как будто даже во сне он не мог позволить ей уйти. Дайан не спала. Она смотрела в окно, где первые лучи солнца пробивались сквозь грязные стекла.       Она знала, что должна уйти, но когда он прошептал ей в полусне «пожалуйста, не уходи», ее сердце сжалось. И она осталась.       Проснувшись, Нам Гю улыбнулся. Она с ним, он победил, а это лучше, чем жалкие остатки героина в гребанном ящике стола.