Пойман с поличным

      — Все еще здесь, Галф? Интуиция подсказывает мне, что так будет всегда, — Полин подмигнула, вылив мутную серую воду из ведра для мытья полов в сливное отверстие раковины. Мью, как обычно, разгуливал по дому без одежды, разговаривая по телефону с отцом. — У меня было предчувствие, что ты можешь быть другим, понимаешь, уточка. Я прошла через все это со своими детьми — с того момента, как они познакомились… — женщина резко остановилась на полуслове, стянула резиновые перчатки и, многострадально подняв бровь при виде использованного презерватива в мусорном ведре, вздохнула: — Мальчики, пожалуйста, это же кухня.       С этими словами она ушла, а за ней, словно хор сплетничающих мышей, покатились колеса тележки с чистящими средствами. Галф остался стоять с хмурым видом, испытывая неловкость и любопытство в равной степени. Что она имела в виду, говоря «ты можешь быть другим»?       Синяя зубная щетка осталась на своем месте. И по мере того, как луна то увеличивалась, то уменьшалась, в квартире появлялось все больше других вещей Галфа, помечавших это место как его дом. Бритва, мятые пиджаки на вешалках — «Может, мне официально представить тебя моему утюгу? Не думаю, что вы с ним уже встречались», — упрекнул младшего Мью. Из открытых окон доносилась тайская рэп-музыка, пока он жарил свинину для вечернего ужина. И на простынях Мью стало теплее…       На следующий день после самого жуткого кошмара, приснившегося Галфу, оба мужчины неохотно разошлись по своим комнатам — не желая, стесняясь и будучи слишком гордыми, чтобы заговорить о произошедшем. Но спустя почти час, в течение которого они ворочались с боку на бок, тоскуя по прикосновениям друг друга и желая ощутить тяжесть тела рядом, Мью, спотыкаясь, вышел из своей комнаты в темный коридор гостевых покоев как раз в тот момент, когда Галф, словно хрупкий жемчужно-белый мотылек, летящий на пламя, вышел из своей комнаты.       Они встретились в коридоре: отводили глаза, краснели, но при этом понимали друг друга без слов. Они лишь слегка кивнули друг другу и вместе направились обратно в главную спальню. В объятия друг друга.       Негласное, безмолвное соглашение: с той ночи они спали только вместе.       К маю, когда крокусы сменились пролесками и наперстянками в диких зарослях Хэмпстед-Хит, куда двое мужчин приезжали почти каждый день, чтобы побегать, в отношениях, как и в природе, начались неуловимые перемены.       Непринужденные разговоры о покупках в супермаркете или футбольных тренировках сменились тихим, но настойчивым стремлением узнать друг друга получше — даже несмотря на то, что они редко делились друг с другом историями о тьме.       Как будто оба где-то в глубине души чувствовали, что они — части одного пазла, которым нужно соединиться и синхронизироваться так же, как это делают их тела. Прекрасно. Естественно.       И вот, пока вещи Галфа все глубже проникали в его пространство, а Мью отпускал себя и свою давнюю «великолепную изоляцию», в течение нескольких недель каждый из них добавлял частички себя на игровое поле в виде фрагментов разговоров. Иногда это были откровения из самых сокровенных уголков сердца, иногда — небольшие, на первый взгляд, незначительные подношения, но все это были частицы их самих, которые они хотели, чтобы другой узнал.       Они сплелись в постели — голова Галфа покоилась на обнаженной груди Мью, ближе всего к этому ровному, неумолимо успокаивающему приливу сердцебиения. Как будто они, запыхавшись, укрылись от внезапного ливня под густой листвой. Они бормотали что-то с набитыми ртами — только что приготовленный ужин, ароматный, обжигающий, с пряностями, от которых щипало язык. Полувнимательно смотрели фильм про Мстителей — длинное тело Мью лениво растянулось на диване, голова на коленях у Галфа, а тот рассеянно, но всей душой, с безмятежным удовольствием перебирал пальцами шелковистые мягкие волосы.       Обрывки, обломки, едва различимые в дуновении позднего весеннего ветерка…

//

      — Я никогда раньше не был ничьим малышом, ты же знаешь?       — Тогда… Чем я отличаюсь?       — Всем.       — Ты обычно доминируешь в постели? Я имею в виду, и с мужчинами тоже, не только с женщинами?       — Иногда. Но дело не только в этом. Мне нравилось быть снизу — черт, я даже однажды сделал это с женщиной, которая надела страпон, когда жил в Турции, — но я всегда был главным.       — Даже если я буду доминировать над тобой в постели, ты все равно сам себе хозяин, верно?       — Угу. Но… думаю, именно с тобой мне не нужно быть главным. Я знаю, что это нормально. Потому что я в безопасности. С тобой я в безопасности.       — Ты чувствуешь себя в безопасности со мной?       — Я чувствую себя свободным.

~

      — Почему ты едешь через весь город в этот конкретный магазин азиатских продуктов, чтобы купить дынное мороженое.       — Это любимый вкус моей мамы. Папа готовил его для нее каждый сезон на ферме после того, как мы с Боу собирали ягоды. Мы хранили его в контейнерах — он занимал целую полку в морозилке круглый год.       — Уиии! Это божественно!       — Я же говорил тебе, оно того стоит. Накормишь меня, на-а-а…?

~

      — Мью, если бы тебе не нужно было работать на отца, чем бы ты хотел заниматься?       — Когда-то у меня были идеи — мечты, — но это было так давно. Я больше никогда не стану тем человеком…       — Расскажи мне о своих мечтах.       — Ну, это… блин, только не смейся, ладно?       — Я обещаю. Расскажи мне.       — Ну, когда я жил в Австралии с Пи’Миной, вдали от семьи и всего этого… удушающего воспитания… я начал интересоваться реальным миром вокруг меня.       — Мир вокруг тебя? Типа… география?       — Нет, нет. Не география. Скорее, вопросы охраны природы и окружающей среды.       — Хорошо.       — Ты не смеялся!       — Я же сказал, что не буду.

~

      — Почему тебе нравится быть папочкой?       — Честно говоря, я обычно просто трахаюсь. Думаю, это естественная роль, в которую я вживаюсь в постели.       — Ты думаешь об этом, когда со мной?       — Нет, я не думаю, я чувствую. Еще до того, как мы занялись сексом, в тот день в раздевалке, когда ты выглядел таким маленьким, я почувствовал… желание защитить тебя, хотя и не хотел этого. А потом той ночью в клубе…       — Я облажался той ночью. Мне не стоило ничего принимать. Я просто хотел забыться, понимаешь? Забыть все. Освободиться. Но если бы ты меня не нашел... я, э-э-э… Я просто, ну, я ни черта не смыслю в этом… спасибо, Пи.       — Нет. Это была не твоя вина, не говори так. Что бы ты ни принял, как бы ты ни был под кайфом, он не имел права трогать тебя, тот отвратительный кусок дерьма. Жаль, что я не отрезал ему член. Я знаю, ты всегда хочешь забыться. Я и сам желаю, тоже желаю потерять себя. Забвение — самая коварная соблазнительница для таких душ, как наши. Но мы не можем позволить им победить.       — Кажется, я больше не хочу ничего забывать. Кажется, может быть, я смогу… прийти в себя.       — Да, малыш, я чувствую то же самое.

~

      — Знаешь что? Я живу здесь уже несколько месяцев и ни разу не слышал, чтобы ты играл на гитаре.       — Я играю в нее, когда остаюсь один.       — Несправедливо! Я хочу услышать…       — Это просто хобби. Отец всегда его ненавидел.       — Тем больше причин продолжать играть.       — Ты не просто сопляк, ты настоящий бунтарь, Галф Канавут.       — А ты нет, Кхун Суппасит?       — Если бы ты только знал…       — Давай напишем песню вместе.       — О чем? О наркотиках, смерти и мафии?       — Нет. О простых вещах. Например, я не знаю… о влюбленности. Представь себе прекрасный рассвет над морем. Мы можем добавить для меня рэп-секцию.       — Ты такой милый. Ты тайный романтик?       — Возможно.

~

      — Если бы тебе не нужно было быть футболистом, ты бы все равно выбрал эту профессию?       — На самом деле я не знаю. Я люблю играть в футбол, но… я никогда особо об этом не задумывался.       — Почему?       — Потому что у меня никогда не было выбора.

~

      — Есть ли еще что-то, что ты хотел бы попробовать в постели? Раз уж я сделал тебе первый римминг.       — Блин, не говори о том, чтобы съесть меня, из-за тебя я опоздаю на тренировку.       — Ты был таким вкусным.       — Эй! Стой!       — Что еще? Расскажи мне…       — Ну… ты мог бы завязать мне глаза. Я был бы в твоей полной власти. Я был бы для тебя как шведский стол, где ты мог бы выбирать и брать. Видишь, я уже возбуждаюсь от одной мысли об этом.       — Хм. Ты хочешь оказаться во власти?       — Это меня заводит.       — Меня тоже, малыш.       — У тебя есть наручники?       — Блять, Галф…

~

      — Нонг, по чему ты больше всего скучаешь в Таиланде?       — Больше всего? Думаю, по солнцу на моей коже. По чувству, от которого все сияет. Даже когда здесь светит солнце, кажется, что это совсем другая звезда.       — Понимаю.       — А ты? По чему ты скучаешь?       — Ну, это была тайская еда, но теперь у меня есть личный повар, так что… Ауч!

~

      — Ты еще с кем-нибудь так разговариваешь, Галф?       — Нет.       — Почему?       — Потому что больше никто не хотел меня услышать.       — …Я хочу.       — Я тоже хочу послушать, Пи.

//

      И вот однажды ночью — такой же, как и все остальные, в среду — Галф забрался в постель, стуча зубами от холода. Он просунул пальцы ног под одеяло, где лежал Мью, в попытке выпросить, украсть или одолжить немного тепла, прижался к старшему, как обычно. Но в ту ночь — такую же, как и все остальные, в среду — он замешкался. Он повернул голову, чтобы посмотреть на мужчину, пытливо нахмурив брови, и в этот момент его резко развернуло в противоположную сторону, так что они оказались лицом к лицу, грудь к груди.       Затем Мью поцеловал его. Он нежно коснулся щеки Галфа и придвинулся ближе. Глаза сияли даже в ночной тьме, а тела словно светились. Движения замедлились. Губы старшего слегка коснулись губ младшего, и наконец глаза блаженно закрылись, а затем, спустя целую вечность, их губы начали двигаться навстречу друг другу. Дрожь, трепет, ощущение чего-то символического.       Возможно, они еще не придумали название для того, кем они были друг для друга, но точно так же, как невидимая нить притянула осколки Кинцуги на место, скрепленное золотом, так и их собственные осколки наконец-то привели каждого из них к скрытому, недостающему кусочку пазла — поцелую, не похожему ни на один другой. Поцелуй, который говорил: «Ты мой» — и отвечал: «Разве ты не знаешь, что я всегда был твоим?» — на одном дыхании. Поцелуй, который шептал: «Всегда?», «Всегда», хотя ни один из них не произносил этих слов вслух. Они отстранились, чтобы посмотреть друг другу в глаза и с легкой дрожью, которая имела мало общего с холодом, почувствовали, что это и есть то самое чувство падения.       — Поймай меня, — тихо выдохнул Мью, снова сокращая расстояние между ними, чтобы впиться в губы Галфа вторым, третьим, четвертым головокружительным поцелуем. Каждый следующий становился глубже предыдущего, пока два тела не слились в экстатических, всепоглощающих движениях.

//

      — Дайте мне контактный номер посла Таиланда в Великобритании в Лондоне, — прорычал голос в тускло освещенной гостиной в Бангкоке. Напряженное пространство заполняли темно-красные кожаные диваны с заклепками и клубы едкого сигаретного дыма.       Оратор выглядел на тридцать с небольшим. Длинные черные волосы были зачесаны назад и собраны в хвост, на подбородке виднелась щетина, а в уголке верхней губы красовался большой, давно заживший шрам.       Но когда он обернулся, его карие глаза были дикими и, казалось, одержимы какой-то идеей.       — Ты уверен, что это правильный шаг, Крейзи? — ответила вторая фигура с нарочитой, взвешенной невозмутимостью. Попытка найти противоядие.       Удар кулака сотрясает деревянный стол, а затем раздается крик, столь же неуравновешенный, как и взгляд:       — Сделай это. Сейчас!