Пойман с поличным

      Над открытой входной дверью гордо развевался кривоватый баннер ручной работы:       «С 30-летием, папа»       И дорожка для фотосессий — через дом, к задней двери, под мерцающей цепью гирлянд, мимо белых беседок, ведущих к амбару. Теплый свет и живая музыка, доносящиеся из-за деревянных дверей возвышающегося здания, создают фон для радостного оживления и веселья, царящих внутри…       Дети, задыхаясь от приступов радости, брались за руки и кружились на танцполе под ускоряющийся ритм, снова и снова, пока их маленькие ножки не запутывались и они в изнеможении не падали на пол, устланный соломой. Они наслаждались тем, что им разрешили не ложиться спать так поздно.       Взрослые друзья, новые и старые — западные и восточные, — чокались стеклянными бутылками с пивом, сверкая глазами и перекрикивая друг друга, чтобы их было слышно сквозь грохот басов и гитар, доносившийся из огромных колонок.       Но Мью незаметно выскользнул из-за скрипучих деревянных дверей. Он шел по самой красивой дорожке, по обеим сторонам которой висели цветочные гирлянды из самых ярких оттенков красного, кораллового, фуксии и примулы.       Он в поисках ответа вернулся к ступенькам у главного входа, где в одиночестве сидел человек с недопитой бутылкой «Синги» в руке и туманным взглядом смотрел в темные глубины леса, окружавшего их дом.       Размышления нарушило появление второго мужчины. Первый одарил его сияющей юношеской улыбкой, а затем положил голову ему на плечо, когда он сел рядом на ступеньку. Старший мужчина обнял младшего и притянул его к себе, чтобы согреть.       Приятная, уютная, созерцательная тишина — лишь отголоски безудержного веселья в амбаре — пока, наконец, Галф не произнес в ночи:       — Тебе когда-нибудь казалось, что все это просто сон?       Мгновение на раздумья, прежде чем…       — Да, малыш, каждое утро, когда я просыпаюсь и вижу твое спящее лицо и Мэдди, которая упирается локтями мне в живот       Оба весело закатили глаза, когда младший застонал.       — Этот ребенок двигается как ниндзя, она всегда оказывается между нами на рассвете.       — Но тебе будет не хватать ее кудряшек, которые щекочут небо, когда она наконец соизволит остаться на всю ночь в своей постели.       — Хм. И вы говорите, что я мягкий родитель, Кхун Суппасит?       — Что ж, в любом случае Пайтун — самый строгий член семьи.       — Черт возьми, да, не стоит злить Пай, — Галф изобразил «Аве Мария».       Затем послышались подвыпившие смешки парочки.       — Малыш, ты видел, как она танцует с тем парнем Касемом?       — Да… как думаешь, он ей нравится? Они давно дружат. Я знаю, что ей уже пятнадцать, но готова ли она к чему-то большему?       — Думаю, главный вопрос заключается в том… готовы ли мы?       — Ну разве родители когда-нибудь по-настоящему готовы к тому, что их дети на глазах становятся взрослыми? Кажется, будто только вчера мы сами прокладывали свой тернистый путь…       — М-м-м. Кто бы мог подумать, что это может…       — Знаю. Иногда я задаюсь вопросом, заслуживаю ли я… все этого.       — Малыш, ты плачешь? — Мью приподнял лицо младшего и поспешно вытер соленые слезы, которые без предупреждения потекли по гладким щекам.       — Это слезы счастья, Тирак, — он наклонился к своему мужу. Их губы мягко соприкоснулись, а затем разошлись, чтобы снова слиться в более страстном поцелуе, языки сплелись, как в балете, поцелуй становился все глубже, дыхание сбивчиво вырывалось через ноздри, тела инстинктивно прижимались друг к другу, пока…       — Кхм, — нарочито громкое покашливание из дверного проема наверху. Двое мужчин отскочили друг от друга, как похотливые и виноватые подростки.       — Я должен был догадаться, что ты где-то развлекаешься. Черт, это было горячо. Отчасти я даже рад, что Губы пристает к тебе, потому что…       — Ма-а-акс, — предупреждающе прорычал Мью.       Его кузен, как всегда невозмутимый, продолжил:       — …но я боюсь Боу гораздо больше, чем любого из вас, а из-за нее бедняжка Майлд мечется, как курица без головы, пытаясь найти вас, потому что, судя по всему, пришло время для торта и песни в честь Нонг’Галфа…       — Хорошо, пожалуйста, передай Пи’Боу, что мы уже в пути, — почтительно ответил Галф, а мужчина, подмигнув, развернулся на пятках и ушел.       — И подумать только, что он лучший из моих родственников, — Мью разочарованно вздохнул, пробормотав: — Что за гребаная семейка.       Затем они поднялись, и старший взял Галфа за руку. Они переступили порог и направились к ожидавшим их людям.       — Можешь… рассказать мне эту историю, Тирак? — Галф спонтанно указал на серию фотографий, запечатлевших обратный путь. — Прочитай эти главы нашей жизни так, словно я — твой слушатель…       В темных глазах Мью мелькнуло веселье.       — Конечно. Рассказчик к вашим услугам, — шутливо отсалютовал он, пародируя формальности, и жестом пригласил своего напарника начать:       На первой — молодой человек поднимает трофей в окружении ликующих товарищей по команде, в воздухе кружатся королевские синие и серебряные конфетти.       — Вот он, тот день, когда ты выиграл Премьер-лигу. Несмотря на то, что комитет по честной игре расторг с тобой контракт после расследования сделки Ланга-Джончевивата, из-за которой ты оказался на «Стэмфорд Бридж», ты продолжил играть, чтобы почтить память болельщиков клуба, и помог им завоевать титул чемпиона страны и Лиги чемпионов, после чего в конце своего третьего сезона ушел легендой, — Мью изобразил глубокий поклон в знак почтения.       А рядом совсем другая командная фотография: смертельно серьезный Галф в окружении группы грязных с ног до головы, но полных энтузиазма школьников в разномастной футбольной форме.       — Вот ты воодушевляешь команду «Тигров Тон Пао» в перерыве между таймами. Ты стал их тренером, когда мы вернулись в провинцию Чиангмай, чтобы жить рядом с твоей сестрой и моим другом, на земле ваших предков.       Далее на снимке двое мужчин, стоящих на переднем плане дома и фермы, на которой они теперь жили, положив руки друг другу на плечи и широко улыбаясь в камеру…       — В тот день мы купили наш дом, и ты помог мне начать путь по превращению этой плодородной земли в одну из лучших экоферм в стране, использующую возобновляемые источники энергии и устойчивые методы ведения сельского хозяйства.       — Ого, вы очень впечатляющи, сэр, — Галф хихикнул.       — Так и есть, не правда ли, Нонг? — весело хвастался он в ответ.       — А это что? Кто эти до тошноты милые, влюбленные щенки? — поддразнил младший, указывая на четвертое изображение на маршруте, когда они вышли на крытую открытую часть тропы…       — Это мы с тобой, любовь моя, в день нашей свадьбы на Мальдивах. У нас между пальцами ног был песок, а мерзкая чертова чайка испачкала костюм твоего бедного мужа, но это было самое прекрасное время, которое только можно себе представить.       Делают паузу в экскурсии, чтобы поцеловаться, а потом еще раз поцеловаться на сцене, хранящей такие воспоминания.       — Лучший день, до сегодняшнего…       На следующей фотографии запечатлен драгоценный момент в отношениях между родителем и ребенком: молодой отец смотрит в глаза младенцу, чей пухлый кулачок крепко сжимает его палец, словно умоляя никогда его не отпускать, а миндалевидные глаза говорят, что он никогда этого не сделает.       — Вечер после церемонии усыновления Мэдди, которой было четыре месяца. Пай сделала это фото, пока я держал малышку, и, увидев его, я понял, что наша необычная, идеальная маленькая семья стала полной.       — Почему ты хочешь, чтобы я плакал в свой день рождения, жестокий муж?       — Нет! Больше никаких слез. Идем дальше, идем дальше…       Портрет выпускника — элегантно выглаженный костюм, ликующая улыбка и победная лента…       — Впервые с тех пор, как ты был мальчишкой, ты мог делать все, что хотел, поэтому стремился осуществить все свои мечты. Ты стал не только мужем, отцом и тренером юношеской футбольной команды, но и студентом — ты учился и получил степень по психологии. Сначала ты хотел просто лучше понять себя и процесс собственного исцеления, но затем присоединился к команде консультантов для детей, ставших жертвами торговли людьми и жестокого обращения в Северном Таиланде…       — На следующем кадре видна татуировка, которую ты сделал на внутренней стороне бедра после окончания учебы, на том же месте, откуда ранее был удален ненавистный тебе шрам с помощью пересадки кожи.       Рисунок из двух переплетенных деревьев, ветви которых сплелись в неразрывный узел, созданный самой матерью-природой.       — Нам, — тихо выдохнул Галф.       — Да, — рука Мью легко коснулась места, где под небесно-голубыми брюками костюма была спрятана татуировка.       Они почти добрались до дверей амбара, когда услышали веселый, заливистый смех товарищей Исры и почетной гостьи Полин. Они остановились перед двумя последними изображениями.       — Эту фотографию ты сделал сам, Нонг, и однажды сказал мне, что она твоя любимая. Прошлой зимой однажды вечером была гроза. Мэдди забралась в кровать к Пай, а я читал вслух детскую антологию греческой мифологии. Я рассказал им, как их Кхун Та любил эти сказки и как получилось, что и отец, и папа тоже выросли на них помешанными… и тогда ты сделал фотографию, запечатлевшую наших дочерей в образе маленьких принцесс, которые смотрят на меня широко раскрытыми глазами, а я протягиваю руки в драматическом жесте, как великий сказитель из древней династии.       Младший довольно кивнул.       — Это был момент единения поколений, как будто все трое каким-то образом оказались здесь, — последовал ответ, а затем: — А этот последний — как ты умудрился напечатать его так чертовски быстро? Это ведь сделал Пи’Майлд, верно?       На этот раз изображение яркое и красочное. Оно было сделано ранее тем же вечером, когда Мью и Галф украдкой поцеловались на заднем плане собственного праздника. Это был безмолвный акт радостной любви, которая течет и бурлит, как водопады Эравана.       Затем Мью повернулся к Галфу лицом, и легкий ветерок, словно дыхание фей, защекотал его раскрасневшиеся щеки на дорожке, крытой беседкой. За ней в чернильно-темном небе виднелись узоры из вековых звезд.       — Малыш, это не сон. Ты заслуживаешь всего счастья, что есть в твоем сердце. И даже больше. Если бы я мог взобраться по волшебной лестнице, чтобы притянуть луну с неба и вращать ее вокруг тебя, я бы это сделал. Потому что ты — моя вселенная. И я знаю, что мы будем вместе в этой жизни и в следующей. И в следующей за ней. Мы возродимся вместе, связанные навеки. Если ты опоздаешь, я буду тебя ждать. Если ты заблудишься, я тебя найду. Я твой, а ты мой. И это история о нас с тобой. Истории о нас.

//

      — Оте-е-ец! Папа-а-а!       — Проснись! Папа! Отец! Бы-ы-ы-стро!       Галф лениво приоткрыл один глаз, борясь с тупой болью, вызванной чрезмерным количеством выпитого накануне вечером в честь дня рождения.       — Папа! Отец!       Внезапно он встрепенулся, услышав настойчивые нотки в голосе младшей дочери, и грубо потряс неподвижное тело старшего, лежавшее под простынями.       — Мью, проснись!       Затем, спотыкаясь и протирая глаза, он спустился по деревянной лестнице и вышел в пятнистый утренний свет. Босиком, в мятой футболке и свободных боксерах, он побежал в том направлении, откуда доносился голос Мэдди.       Он нашел ее у пристройки сбоку от огромного амбара. Он остановился на покрытой росой траве и тяжело задышал.       — Что случилось? Тебе больно, малышка?       И все же на лице девочки было выражение удивительного восторга, когда она повернулась к нему и вытянула палец, указывая на крышу.       — Гигантские птицы, папа. Смотри!       И когда взгляд Галфа последовал за взглядом его дочери, устремленным к клювам, занятым укладкой веточек, к крыльям чистейшей белизны — ко всем надеждам и возможностям новой, еще не написанной истории, — он расплылся в улыбке, рожденной лишь умиротворением.       — Аисты… вернулись.

-Конец-