Когда мы снова встретимся

Марш-бросок между точкой пересечения Периметра и ближайшей безопасной стоянкой ощущается как никогда долгим. С непривычки, не иначе. Несколько лет жизни на Большой земле будто выбили из нужного ритма. Он был в хорошей форме, но недостаточной для тех условий, в которые ставила Зона. Путь давался тяжелее. Пара километров вытягивали силы, как когда-то десятки. Но больше всего раздражало не это. Здесь, пробираясь по зараженному радиацией и полному аномальной активности лесу, он ощущал себя чужим в обоих мирах. На Большой земле — незваный гость, не способный жить по чужим законам. В Зоне же — затерянный в прошлом призрак, который больше не вписывается в её правила. Наконец Дегтярёв выходит к сталкерской тропе. И судя по всем признакам, на которые, как он помнил, стоит обращать внимание, ею уже почти не ходили. Зона непрерывно менялась и сталкеры вместе с ней. Метрах в двухста он видит горящий костёр. И не сразу отмечает сидящего рядом человека в экзоскелете. Фигура, по-мертвецки неподвижная, почти сливалась с стоящим за ней остовом от уже почти неопозноваемой машины. Как будто бы, Москвич, но Дегтярёв бы не взялся судить. Так же, как и о том, жив ли сидящий у костра. Вариантов не так много и он почти сворачивает в сторону, решая не идти по постепенно забрасываемой тропе. Не зря такое происходит. Но не сворачивает, то ли по глупости, то ли на остатках сталкерского чутья. Путь до стоянки, на первый взгляд, безопасен, но он всё равно движется медленно, разглядывая землю под ногами. Не хватало только поторопиться и раскрасить своими внутренностями окрестности. Хотя, быть может, тогда он наконец успокоится… При ближайшем рассмотрении экзоскелет сидящего к нему спиной сталкера не кажется таким уж старым. Просто облезшая краска на потемневшем от времени металле. Интереснее, то, что сталкер даже не оборачивается, стоит майору подойти. Дегтярёв останавливается в нерешительности. В Зоне нормально просто подсаживаться к костру других сталкеров. Если, конечно, вы не из враждующих группировок. К какой принадлежал этот сталкер ему не было до конца понятно. Да, на его предплечье был криво пришитый знак вольного, но второе было пусто. Хотя носить знак Чернобыльской Зоны Отчуждения было негласным правилом. Дегтярёв и сам такой носил. Сохранившийся ещё с «Фарватера». И как с остальной радиоактивной одеждой не утилизировали? Он уже даже плохо помнит, зачем спас именно эту нашивку. Что именно он хотел сохранить вместе с ней. — Садись, сталкер, — прерывают его размышления слова. Голос сидящего спокоен и непривычно ровен. И именно поэтому как-то смутно знаком. Дегтярёв принимает приглашение. Медленно обходит сталкера, осматривая место вокруг него. Бережно стоящая чуть поодаль СВД, потрёпанный рюкзак, небрежно лежащий противогаз. В целом, ни о чём конкретном не говорящий набор. Садится так, чтобы видеть чужое лицо. И удивлённо замирает, чуть хмурясь. Перед ним сидел Бродяга. Совершенно такой же, как в их прошлую встречу. Задумчиво-отстранённый, с вечно обращённым куда-то вдаль взглядом. И будто не прошло несколько лет, а они только вчера преодолели путепровод. — Ты не изменился, Дёготь, — с какой-то странной, непонятной Дегтярёву интонацией говорит Бродяга и его лицо ненадолго делается устало-улыбчивым. Говорящим даже больше, чем его фраза. О том, как приятно встретить старого знакомого. О том, что он и правда рад компании, несмотря на явно не лучший день. — Ты тоже, — с лёгкой улыбкой на губах. Но слова, будто заклинание, стирают живость с чужого лица. Бродяга не отворачивается, даже не отводит взгляд, но будто оказывается не здесь. Выпадает из мира. Смотрит сквозь. Дегтярёв не знает, как на это реагировать, а потому не решается сказать хоть что-то ещё. Некоторое время сидят молча и даже почти неподвижно. Почти, потому что Бродяга вновь замирает, сидя так же, как и до появления Дегтярёва — лишь еле заметно дыша, а Дегтярёв устраивается, неспешно, но аккуратно снимая рюкзак и стараясь не делать лишних движений. Тишина была спокойной, но не самой комфортной. То и дело взгляд возвращался к Бродяге. Который, при достаточно долгом наблюдении, казалось дышал в такт огню — медленно, с какой-то непонятной сосредоточенностью. По мнению Дегтярёва, Бродяга начинает двигаться совершенно внезапно. Либо никаких признаков для этого не было, либо он не знал, на что смотреть. Движения не резкие, наоборот, плавные и будто выверенные. Экзоскелет, не смотря на свою видимую старость, не издаёт ни одного лишнего скрипа. Но ощущение общей внезапности не пропадает. Бродяга достаёт из рюкзака банку консерв, на мгновение замирает, будто в раздумьях. Поднимает взгляд на Дегтярёва и его губы чуть дёргаются, будто он собирается что-то сказать, но молчит. Жестом предлагает ему вынутую банку. Дегтярёв качает головой и тянется к своему рюкзаку. Поесть, и правда, было неплохой идеей. И стоит ему так подумать, как напряжение момента исчезает. Сменяется чувством, что всё уже было, что он уже знает, как этот день закончится. Они почти не смотрели друг на друга, но в этом было что-то спокойное. Ночь опускается на землю плавно. Он уже забыл, как это бывает. На Большой земле всё иначе. И в этом различии есть особенная, почти комфортная тяжесть, которая тянет в сон, если не в забытье. Дегтярёв чувствует, как после неплотного, но достаточного, ужина уставшему организму больше ничего не хотелось. Он уже собирается начать устраивать ночлег, как его останавливает вопрос: — Зачем ты вернулся? Тот же спокойный и ровный голос. Лицо бесстрастно в рыжих отблесках костра. Но взгляд голубых глаз обращён на него, а не мимо. Дегтярёв не знает, что ответить. Он сам долго думал об этом и даже пришёл к каким-то ответам. Но стоило ли их произносить вслух? Они с Бродягой не были близки. Дегтярёву кажется, что они, в прошлом, неплохо сработались, но этого всё равно недостаточно, чтобы говорить о причинах возвращения. Как почти незнакомому человеку рассказать о том, что нормально жить на Большой он больше не может? Как сказать, что ни служба, ни мирная жизнь больше не давали ему ощущение, что он — настоящий человек? Как объяснить другому, что жизни вне Зоны больше не нужен такой как он — поломанный оперативник, не способный отпустить события в Припяти? Как сказать, что и Зоне он такой будто бы больше не нужен? — А ты уходил? — слова сами складываются в ответный вопрос. Пробовал ли Бродяга сам уйти? Смог бы он найти своё место за пределами Зоны? Или это просто любопытство человека, который не помнит уже жизни до? Многие сталкеры любят рассуждать о том, как они вернутся на Большую и больше никогда не пойдут в Зону. Но сколькие из них реально так поступают? Вероятно, не существует даже примерной статистики. Бродяга не отвечает. Ни сразу, ни через некоторое время. Не уходит в мысли, в этой отстранённо-потусторонней манере, не отворачивается. Просто смотрит и молчит. Дегтярёв честно ждёт ещё некоторое время. Но он не железный. Он не может ждать ответа вечность. Тем более, было похоже, что этот разговор закрыт. Стоит ему расстелить спальник, как Бродяга, кивнув то ли ему, то ли самому себе, встаёт. Снова эта выверенная внезапность. Он собирает консервные банки, относит их куда-то за кусты и, почему-то Дегтярёв уверен, там их и закапывает. Возвращается с толстыми ветками, которые подкладывает в огонь. Снова садится на своё место и больше не поворачивается к нему, но лицо всё ещё выглядит больше задумчиво, чем нейтрально. Вроде бы ничего не сказано, но теперь молчание не кажется неловким. Наоборот, правильным, с оттенком недосказанности людей, понимающих разделяющую их пропасть. И невозможно представить, что может быть иначе. Взгляд Дегтярёва медленно скользит с его фигуры на огонь. Задерживается ненадолго. Затем на небо, где звезд почти не видно, только сизые пятна облаков, растянутых как покрывало. Он просто лежит и чувствует, как внутри тела исчезает напряжение. Вроде бы всё вокруг продолжает существовать, но почему-то кажется, что это больше не важно. Здесь, у костра, время остановилось, и всё, что нужно — это просто быть. С этой чёткой и будто бы самозародившейся мыслью он засыпает. Дегтярёв просыпается утром, когда ещё не успел исчезнуть рассветный туман. Но Бродяги рядом уже не было. Костёр догорел не так давно и теперь только тлели угли. На месте, где сидел Бродяга остались свежие следы на влажной земле. Дегтярёв некоторое время просто сидит, вглядываясь в пустую тропу. Вчерашняя встреча казалась сном — слишком коротким, слишком правильным, чтобы быть правдой. В реальности так не бывает.