Когда мы снова встретимся

Зима выгоняет сталкеров с глухих троп. Но не белой метелью, а серой и будто гнилой липкостью. Все места становятся до жуткого одинаковыми: мокрая земля, голые деревья и вязкая глина под ногами. Заблудиться — легко. Сгинуть — ещё проще. Дегтярёв уже сам не рад тому, что решил выбраться за артефактами. Знал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Но и сидеть без дела больше не мог. Деньги в Зоне имеют свойство заканчиваться. Особенно зимой… После утренней стычки с бандитами, кажется, болит абсолютно всё. Но больше, конечно, раненая нога. Он знает, что чуть дальше должен быть старый хутор. По крайней мере, так говорили спутниковые карты. Сам он плохо помнил эту местность. И уж тем более не был уверен в своей способности опознать дорогу. Каждый шаг прошивает болью. Он уже и не знает, как ставить ногу, чтобы идти. Не уверен, сможет ли дойти до укрытия. Каждый следующий шаг кажется последним. Вот-вот упадёт. И знает, что больше не поднимется, сил не хватит. — Стоять, — резкий приказ откуда-то сбоку. Дегтярёв прикрывает глаза. Тяжело выдыхает. Наверное, именно так выглядит безысходнность. Стоять тяжело. Опереться на раненную ногу он не может, а стоять почти что на одной ноге в скользкой грязи — затея сомнительная, как ни взгляни. Медленно поднимает руки, автомат неприятно ударяет в бок. Хочется чертыхнуться, но он только дышит сквозь сцепленные зубы. Чавкающие шаги приближаются к нему. Один. Уже не плохо. Остаётся надеяться, что одиночка просто обберёт и оставит помирать, пожалев патроны. Забрать у него есть что. До сегодняшнего утра ходка казалась вполне удачной. Сталкер медленно обходит его, встав лицом к лицу. Дегтярёв вглядывается, без надежды, но вдруг повезёт и окажется кто-то знакомый. Но за бликующим стеклом не видит лица. Всё равно, что в пустоту вглядываться. Чуть усмехается. Ну всё. А потом незнакомец опускает оружие и с каким-то знакомым вздохом снимает маску. Дегтярёв на секунду ослеплён яркостью чужих голубых глаз. На фоне серости и безысходности, его смерть смотрит знакомыми глазами. Дегтярёв прикрывает глаза с лёгко улыбкой. Уже не смерть. Он опускает руки, с почти весёлой мыслью, что не узнал. Хотя должен был, наверняка должен был узнать. Если не по голосу, то хотя бы по шагам или манере держаться. Бродяга хмур и напряжён. Зубы стиснуты, аж ходят жевалки. Смотрит молча и Дегтярёв даже не утруждается понять с каким именно выражением. Он просто не ожидал его увидеть. Тем более, сегодня. Но Зона свела их снова. После стольких месяцев. Будто пошутила ещё одну только ей понятную шутку… Комната в подвале. Воздух влажный, тяжёлый. Пахнет сырой штукатуркой, влажным металлом и кровью. Такой запах не предвещает ничего хорошего. Дегтярёв не помнит толком, как они дошли. Почему-то казалось, что прошло всего-ничего времени… но он помнил, что до хутора было около часа пути. Или Бродяга привёл его в другое место? Какой-то свой схрон? Он сидит, спиной к стене на матрасе. Чтобы осмотреться, приходится собрать все силы. Капли воды стекают по ржавым трубам. В голове шумит. Или это наверху шумит ветер? Бродяга склонился над ним и, поджимая губы, осматривает рану на ноге. За ним, кажется, горит костерок. Дегтярёв чуть наклоняется. Замечает наложенный жгут, хотя у него самого точно был турникет. Кровотечения уже нет, хотя вся нога в крови. Штаны, ниже колена, почти чёрные. Заглядывает в разорванную штанину. Выглядит паршиво. Но вроде бы кость не задета. Наверное, он бы тогда вообще не смог уйти на своих двоих. Бродяга смачивает тряпку из фляжки, убирает кровь с кожи, невесомо, почти не касаясь чуть припухших краёв раны, подаёт фляжку. Горлышко у самых губ. Дегтярёв пьёт, не чувствуя вкуса, только запах. Сил нет, даже чтобы поморщится. Вместо воды была водка. Бродяга ставит фляжку тут же на пол. Даже не смотрит ему в лицо, сосредоточен на ране. Снова протирает кожу от крови. Кожа чистая, но багровеет, будто горит от прикосновения. Бродяга хмурится, лезет в лежащую рядом сумку. Ищет в ней что-то, кажется, целую вечность. Достаёт пинцет и зажим. Подумав, лезет снова, отчего на полу оказывается целая пачка бинтов, и даже смутно знакомый Дегтярёву антибиотик. Ампулы, запаянны в пластик, сбоку крупная надпись, но он не может прочитать ни одной буквы. Дегтярёв прикрывает глаза. Задаваться вопросом, почему в аптечке Бродяги есть всё необходимое для извлечения пули не решается. Всё равно мысль вскоре ускользнёт от него. Слышит голос как сквозь вату: — Потерпи. Без намёка на сочувствие. Будто это всё — ничего особенного. Будто монолитовцы только так друг друга латали… От боли жмурится. Перед глазами пляшут разноцветные пятна. Зубами скрипит в попытке удержать вскрик боли. Даже толком понять не может, что именно Бродяга делает. Хочется только чтобы боль поскорее прекратилась. И она прекращается. Через целую вечность, Дегтярёв слышит тихий удар металла о бетон. Всё же достал. Разом накатывает тяжёлая усталость. Пытается одёрнуть сам себя, расслабляться рано. Приоткрыв глаза, смотрит, как Бродяга откладывает окровавленный инструмент. Снова закрывает глаза. Остаётся только надеяться, что он знает, что делает. Промакивает собравшуюся в ране кровь… чем-то. Дегтярёв не может определить по ощущениям, а открывать глаза не хочется. Долго. А потом в ход снова идёт водка. Немного попадает в рану. И вскоре после этого укол в бедро. Игла кажется раскалённой. Дегтярёв шипит. Почему-то кажется, что это больнее, чем щипцами в мясе… А потом следует перевязка. Долгая и как будто муторная. Давящая повязка на рану, потом тугая шина из тонкой металлической трубы. Ни одного лишнего прикосновения. Наверняка, движения тоже все выверенные и осмысленные. Когда со всем покончено, Бродяга тихо выдохнул. Облегчённо настолько, что Дегтярёву стало жутко. Садится рядом. Дегтярёв медленно повернул голову, нехотя открывая глаза. Всё плыло. Но он упорно смотрел на Бродягу, пытаясь сфокусироваться. Тот смотрит в ответ. Чуть хмурится, будто проверяя что-то. Потом отворачивается. Наверное, всё в порядке. Дегтярёв прикрывает глаза, сползая по стене вниз. Собирается сказать, но забывает что. Стук фляги. Крупный глоток. Пауза. Мысли тяжёлые, неповоротливые. — Спасибо, — тихо хрипит Дегтярёв, снова открывая глаза. Всё плывёт. Перед ним уже не Бродяга, силуэт. Если бы не помнил, то не узнал бы. Глаза фокусируются с трудом. Приходится собрать все силы, но Дегтярёв хочет видеть. Бродяга кивнул, будто ничего особенного не сделал. Будто так и нужно. Будто рука, поднявшая фляжку к губам не подрагивает. Сидят молча. Бродяга смотрит перед собой. Дегтярёв чувствует, что начинает проваливаться в сон, но старается держаться в сознании. В тех остатках сознания, что у него были. Отчего-то ему кажется, что если уснёт сейчас — упустит что-то важное. Холодные пальцы касаются лба, когда он почти засыпает. Просто касание, но становится спокойно. Будто это обещание, что всё будет хорошо. И Дегтярёв утекает в сон. Просыпается он от боли в ноге. Не понимает толком, что происходит и где он находится. Но прикосновение к колену почему-то успокаивает. Он терпит боль, дожидаясь, когда ногу вновь станет повязка. Повязка? Он так и не смог вспомнить, почему повязка. Но стоит чьей-то руке прикоснуться к колену снова, он засыпает. Сон беспокойный. Снится что-то поганое, но он даже осознать не может, что именно. Всё тело ломит. В редкие моменты осознания пробуждения, он чувствует кружку у губ. Послушно делает пару мелких глотков. Каждый раз оказывается вода. Как будто кто-то предугадывает его желание. Момент затишья, только нога ноет, а следом за ней будто всё тело. Он почти засыпает. Потом чьи-то пальцы сжимаются на плечах, укладывают его на спину. Сверху падает что-то неподъёмно тяжёлое. Он проваливается в небытие, отдалённо похожее на сон. И не может сказать, сколько раз это повторяется. И происходит ли на самом деле… В одно из пробуждений его трясёт. Но перед глазами появляются невнятные пятна-силуэты. Он лежит на спине, пытаясь что-то различить, когда ногу вонзается игла. Больно, но он смутно понимает, что не только от этого. Кажется, он что-то говорит. Но не взялся бы судить, насколько осмысленно. Вместе с руками в этот раз, появляется светлый силуэт. Усаживает его, опирая спиной о, предположительно, стену. Губ касается кружка. Пахнет чем-то непонятным. Почему-то упорно никаких ассоциаций с этим запахом. — Давай, — голос из-под толщи воды. Кружка чуть давит на губы. Лицо обдаёт горячим паром. Его мутит. Дегтярёв пытается отодвинуться. Кажется, не получается. «Нет, ” — но выходит невнятное бормотание. Он хмурится. Глаза почти закрываются. Но он старается, открывая их снова. Кружка исчезает. Силуэт отодвигается. Раздаётся плеск. Затем ещё раз. — Пей. Кружка касается губ. Больше не обдаёт паром. Дегтярёв кривится. Запах не изменился. Губ касается тёплая жидкость. Не вода. Вода холодная, это же что-то тёплое и чуть жирное. Вкус вызывает смутную ассоциацию и желание выплюнуть. Но он глотает. Силуэт поит его чем-то. Долго и упорно. Кружка, если это она, кажется мужчине бесконечной. После этого сил не остаётся. Просыпается от того, что его переворачивают на бок. Всё тело кажется невероятно тяжёлым, он не может ни помочь, ни сопротивляться. От безрезультатной попытки повернуться, кажется, сводит каждую мышцу. Сверху раздаётся ободряющее ворчание. Кажется, Бродяга понял, что он пытался что-то сделать. Дегтярёв закрывает глаза. Стыдно, что с ним приходится как с маленьким ребёнком. Даже хуже. Ребёнок хотя бы чувствует, что хочет в туалет, может подать сигнал. Он же может только сходить под себя. И даже не поймёт. Сколько времени прошло? Голова гудит. Он с трудом может вспомнить что было после того, как Бродяга вынул пулю. Пластик неприятно царапает кожу. Удивительно, но это скорее притупляет боль, чем распаляет её. Смотрит на Бродягу. Тот выглядит почти отстранённым. Застёгивает штаны, следит за лицом, переворачивает на спину. Дегтярёв не понимает, когда засыпает. Но просыпается он снова лёжа на спине. Холодно. Вокруг темно, только справа от него слабый свет. Голова подозрительно ясная. Даже не верится уже, что так может быть. Осматривается по сторонам, выцепляя очертания в тенях. Костерок почти догорел, только тлеют угли. Не холодно, но темно. Двигает руками. Сверху на нём куртка. Сам не знает зачем, но сжимает её пальцами. Пытается сесть. Совсем немного сдвигает голову и понимает, что это была ошибка. Всё тело прошивает волной боли. Выдыхает сквозь зубы. Бродягу он не увидел, но всё равно не хотелось потревожить. От него и без этого достаточно хлопот. Снова пытается сесть. Получается только подтянуться выше, опереться голову на рюкзак, чуть привстав на локтях. Тяжело, но хоть какое-то чувство контроля над своим телом стоит того. Будто в ответ на эти мысли откуда-то сверху хлопает металлическая дверь, принося свежесть улицы и еле заметный сигаретный дым. Дегтярёв находит глазами лестницу. Наверху горит лампа, отчего вошедший — просто тёмный силуэт. Но никакого страха нет. Отчего-то он знает, что это вернулся Бродяга. Ещё до того, как слышит шаги. Бродяга подходит ближе. Дегтярёв хрипит приветствие, на что тот только качает головой. И Дегтярёву мерещится лёгкая улыбка на чужих губах. Мимолётная и усталая. Он помогает сесть, убрав рюкзак и оперев спиной о стену. Ничего не спрашивает и не говорит, сразу садится у ноги, достаёт откуда-то пачку бинтов. Дегтярёв уверен, что всё время следил за чужими руками, не было там момента, чтобы достать. Либо же, его внимания оказалось недостаточно… Свет от налобного фонарика ослепляющий. Но, когда он проморгавшись, может видеть, Бродяга уже снял старую повязку. Рана выглядит лучше, чем Дегтярёв ожидал. Чистая, без гноя или воспаления. Просто чудеса врачевания. Когда заканчивает с перевязкой, сразу же отходит к потухшему костру. Дегтярёву неловко — даже помочь ничем не может. Сидит и смотрит. Как нахлебник, как ребёнок или инвалид. В любом случае — не тот, кем он хотел бы себя чувствовать. Бродяга разводит огонь, достаёт из рюкзака почерневшую сковороду и консервную банку. Кажется, только моргнул, а на сковороде уже бурлит что-то отдалённо напоминающее кашу с мясом. Бродяга отставляет сковороду прямо на пол рядом с костром. Достаёт из рюкзака жестяную миску. Дегтярёв даже удивляется — чего у него там не найдётся? — Есть будешь? — спрашивает Бродяга, повернувшись к нему. Дегтярёв не уверен, что способен сам держать ложку, но кивает. Есть хотелось неимоверно. Бродяга усмехается чему-то. Но усмешка тёплая, какая-то почти «домашняя», отчего Дегтярёв даже не задумывается о том, что в его реакции может быть смешного. Бродяга откладывает часть в миску и подсаживается ближе. Набрал немного в ложку, подул, скорее сдув поднявшийся пар, чем и правда охладив. Чуть замешкавшись, протянул ложку. Дегтярёв открывает рот. Ложка чуть ударяет о зубы. Горячая каша расползается по языку. Должно быть неприятно, но в этом было какое-то ощущение жизни. Глотает почти не жуя. Внутри расходится тепло. — Давай потихоньку, — Бродяга смотрит на него, слегка нахмурив брови. Дегтярёв чуть улыбается, сложно определить, что он чувствует. Что-то посередине между смущением и весельем. Но кивает, соглашаясь. Следующая ложка не бьёт по зубам. А он честно жуёт чуть дольше. У них получается что-то вроде ритма. Плавного и медленного. Ни один из них не стремиться разговаривать. Только обмениваются короткими взглядами. Хотя поначалу Бродяга смотрел почти пристально. Мог ли Дегтярёв предположить что однажды всё будет вот так? Наверное нет. Он прикрывает глаза. Едва укладывается в голову: последний раз его вот так кормили совсем в детстве. Кажется, у него тогда был грипп и мать варила какую-то липкую кашу или густой суп. И потом — никогда больше. Открыв глаза, ловит взгляд Бродяги. Всего на пару секунд. Прямой, не изучающий, не следящий, а мягкий, какой-то даже нежный. Бродяга тут же отворачивается в сторону, будто застуканный за чем-то постыдным. Дегтярёв тоже отводит взгляд. Когда каша заканчивается, Дегтярёву кажется, что он скорее сытый комок, чем человек. Он сонно щурится, смотря на Бродягу. Тот почти что сосредоточен. Опускает ложку в опустевшую миску, откладывает их в сторону. Помогает лечь на спину. — Спасибо, — кажется, первое слово, которое он говорит за всё это время. Бродяга не отвечает, будто бы и вовсе никак не реагирует. Только укрывает его своей курткой, чуть подтыкая ткань под плечи. И от этого сразу становится теплее. Уже засыпая, Дегтярёв наблюдает за тем, как Бродяга садится есть сам. В следующий раз просыпается легко. Так, будто и не было всех этих дней температурного бреда и боли. Сам не до конца верит в это, двигаясь осторожно и стараясь не дёрнуться лишний раз. Не хочется новой боли. Медленно, даже слишком медленно, привстаёт на локтях, осматривается по сторонам. Скорее всего утро или день. Костерок не горит, только лампа у выхода, но света достаточно, чтобы различать предметы в полумраке. Рядом с ним — спальник в беспорядке и нет второго рюкзака. Видимо, Бродяга куда-то ушёл. От этого сало даже немного легче: не всё время сидит с ним, как привязанный. С этой мыслью Дегтярёв приподнимается сильнее, собираясь сесть. Долго стоять на локтях тяжело. Сидеть, наверняка, будет тоже не легко, но нужно начинать. Тихо матерится сквозь зубы, пока устраивается. Боль в плечах невероятная. Будто он вообще никогда не садился до этого. тянется стереть пот с лица и с удивлением понимает, что руки не дрожат. Тяжёлые, так и стремятся опуститься, но не дрожат. Ещё раз осматривает комнату. Совсем не большую, на самом деле. Едва места, чтобы встать во весь рост и сделать небольшой круг. Чудо как здесь разместилось два взрослых человека, костёр, немного дров. И какой-то большой ящик у противоположной стены. Вероятно, сам схрон. Бродяги или какого-то другого сталкера. Интересно заглянуть внутрь, но пока он на такие подвиги явно не готов. У собственного рюкзака стоит фляжка Бродяги. Чтобы дотянуться, приходится немного наклониться в бок. К этому испытанию он оказывается не готов, но почти из последних сил, получается дотянуться. Плечи деревянные, спина откликается болью на каждом этапе движения. Пальцы обхватывают горлышко и он подтягивает фляжку к бедру. Не поднимает сразу, даёт себе передохнуть. Вода холодная. Пьёт по чуть-чуть, но с ощущением первой настоящей победы над этим чётровым ранением. Ещё живой, ещё может что-то сам, без посторонней помощи. Какое же, оказывется счастье — просто самому выпить воды. Долго сидит просто так, рассматривает пыльное окружение, в котором они будто очистили гостевые углы. Точнее, Бродяга очистил для них. Тянется к своему рюкзаку, просто чтобы хоть чем-то занять руки. Дегтярёв не может придумать себе хоть одно более полезное занятие. Для всего реально полезного он слишком слаб. Сверху напиханы, какие-то незнакомые кофты. Не сложно предположить, что принадлежащие Бродяге. Их Дегтярёв со всей аккуратностью складывает и откладывает на матрас. Потом снова сложит сверху. Дальше никаких сюрпризов. Пара консерв лежат нетронуты, остальная еда явно забрана в «общий фонд». Правильно. Медицинский подсумок лежит здесь же, видно, что перебран, но из него ничего не пропало. Странно даже. Для себя отмечает, что нужно будет об этом обязательно поговорить. Коробки с патронами и пару перекочевавших из разгрузки магазинов просто перекладывает по дну, вокруг контейнеров с артефактами, которые поглубже яно запихнул уже Бродяга. Достаёт наверх брюки от «летней» формы. Не так хорошо, как если бы у него оказались ещё одни тёплые, но уже лучше, чем штопать разрезанную до бедра штанину. Без особого интереса проверяет все карманы. Там всё тоже без изменений. Но даже этой чисто номинальной уборки в рюкзаке достаточно, чтобы занять мысли и руки. В конце возвращает всё выложенное, положив аптечку сверху. Чтобы не забыть обсудить. Крутит в руках КПК, но не включает. Не хотелось сейчас знать, что произошло за время его недееспособности. И сколько времени она продолжалась. Разберётся с этим позже. Уж артефакты он всегда сможет продать. Не одним, так другим. Пока Бродяга не вернулся, решает попытаться встать. Не пройтись, на это он без ветпомощи точно был не способен, просто постоять, опершись на стену. Судя по тому, как сложно было садиться, ему бы хоть минуту простоять. А больше и не нужно. Отталкивает рюкзак подальше от себя, прежде чем подтянуть ноги ближе к стене. Опираясь на стену, получается встать на колени. приходится быть аккуратней с раненой ногой, не хотелось бы по собственной глупости откатить весь прогресс. Но стоять на коленях кажется удивительно не сложно. Пытается встать с колен и чувствует, что это было обманчивое ощущение. Стоило попробовать оттолкнуться, как от ног вверх разливается ноющая боль. В раненной, будто сильнее, в наказание за сами мысли о движении. Дегтярёв выдыхает через зубы, опирается на стену плечом и с трудом подтягивается. Будто не сам поднимается, а толкает собой нечто тяжёлое. Каждую мышцу режет неровным кирпичом. Ноги горят, но слушаются. Боль с каждой секундой становится отчётливее и шире, будто стремится стать больше его тела. Но он цепляется за то, что сам стоит. Обеими руками прижимается к стене, скользит пальцами по шершавому кирпичу, будто подтверждая, что это не кажется. Стоит. Почти не дышит, то ли боится, что движение всё испортит, то ли просто забыл, как. Сердце громко колотится где-то в горле. В ногах вата — одно неаккуратное движение и подкосятся, в коленях — зловещая слабость. Мир чуть качается. Опирается затылком о стену, чтобы стало полегче. Но легче не становится. Ноги стоят неровно, но с этим он ничего не может сделать, левую приходится щадить. Помнит как мантру, но не до конца уверен даже, какая нога левая. Колени дрожат, пот стекает по шее. Он закрывает глаза. Просто чтобы почувствовать этот момент, отвлечься от боли и просто стоять. Секунду. Две. Семь. Может, пятнадцать. Спокойно… Потом резко подкашивается опорная нога, отчего Дегтярёв почти садится, но успевает затормозить рукой за кирпичную кладку. Пальцы режут мелкие неровности. Чувствует, как проступает кровь.Чертыхается, но получается удержаться. Ничего. Так даже лучше, уверяет сам себя. Он даже не понимает, зачем это делает. Никто ведь не смотрит, мог бы упасть. Бродяги здесь нет. Хотя, даже будь он рядом, вряд ли бы сказал хоть что-то. Максимум помог бы подняться. Но Дегтярёв упорно выпрямляется, вновь заставляя себя встать относительно ровно. Весь дрожит. Становится до одури жарко. Боль накатывает от пяток до затылка. Но в этом есть какое-то спокойствие. Извращение и болезненное, он в силах признать это самому себе. Но без этого ощущения хуже, чем с ним. А потом сам аккуратно оседает вниз. Это легче, чем вставать, но когда садится на матрас, долго приходит в себя. Шумно дышит, стирает пот со лба. Но в голове, на удивление, спокойно. Он встал. Сам. Пусть и ненадолго. Даже не на минуту, кажется, меньше. Но этого на сегодня хватит. Потом он сможет больше. Через некоторое время, когда дышать вновь становится легко, а исцелившийся разум вновь начинает искать занятие бесполезному телу, он слышит, как скрипит входная дверь. Хлопок. Наверху, в свете яркой лампы, силуэт Бродяги кажется скорее наполненным энергией и воодушевлённым, чем усталым. «Будто вернулся домой», — отчего-то думается Дегтярёву и он машет рукой в приветствии. Мысль о «возвращении домой» была двоякой. С одной стороной, ему не нравилась мысль о самом себе, как эдакой «даме на печи», но, с другой, образ какого-то совместного быта не вызывал отторжения. Очень странная и ненадёжная мысль, которую Дегтярёв не решается развивать. Не сейчас. Спустившись к нему, Бродяга кивает с лёгкой улыбкой. Всё же более усталый, чем его силуэт. Быть может, энергичности ему придаёт и вовсе только выправка и чуть пружинящий шаг. Но стоит Бродяге сесть и скинуть с плеч рюкзак, как он сразу же будто разрешает себе быть усталым. Линия плеч опускается, он даже чуть сутулится, стоит оружию и вещам занять место у стены. Бродяга начинает перебирать что-то невидимое с его ракурса в рюкзаке. А потому Дегтярёв продолжает рассматривать чужое лицо. Кажется, раньше он и вовсе не смотрел на лицо Бродяги так внимательно. Чтобы рассмотреть не в общем, не отдельно эмоцию, глаза или губы… Сейчас он видел раскрасневшиеся от уличного мороза нос и щёки, видел, как шелушатся в углах обветренные губы, видел, как недовольным быстрым движением Бродяга иногда передёргивал ими, когда явно чесались, видел, как чуть вьются от влажности выбившиеся из-под шапки волосы… И как спокойно взгляд. Всё это вместе создаёт совсем не знакомый, какой-то по иному настоящий образ. Даже не образ, а наверное именно человек. Весь целиком перед ним, а не в отдельных своих проявлениях. Бродяга потирает руки, в жесте между усталостью и холодом, но не отвлекается от своего дела. Идея самому разжечь костёр появляется как-то сама собой. И он тут же достает из внешнего кармана рюкзака коробок спичек. Тем более, можно будет даже не вставать. Когда он начинает двигаться, раненая нога тут же откликается тупой болью. Будто намекая, что на сегодня достаточно движения. Дегтярёв такой намёк игнорирует, продолжая аккуратно перебираться в сторону дров и кострища. Расстояние — всего ничего, но ощущение, что полз он целую вечность. Оказавшись на месте, старается беззвучно вздохнуть, переводя дыхание. Хочется лечь на спину ненадолго. Просто чтобы снова набраться сил. Но он упорно садится, даже почти ровно. Бродяга, вроде как, не заметил всех его… телодвижений. Или очень качественно сделал вид. В любом случае, Дегтярёв был намерен закончить начатое. Уложить мусор на растопку, несколько веток и невесть откуда взявшихся дров, не составляет труда. Наверное, на контрасте с перемещением. Дегтярёв чувствует себя уже намного полезней, когда раздувает первые слабые язычки огня. Понимает взгляд на Бродягу ровно в тот же момент, как Бродяга смотрит на него. Какая гамма эмоций на чужом лице! И непонимание, и удивление и обеспокоенная благодарность. А Дегтярёв только указывает глазами на костёр, мол, смотри, чего сделал, пошли к огню. — Зачем ты, — начинает было Бродяга, но замолкает. Смотрит на разгорающийся огонь с совсем уж сложным хмурым выражением лица. И, спустя некоторое раздумье, медленно стягивает с головы шапку. — Подумал, что с улицы холодно, — пожимает плечами, отсаживаясь чуть дальше от огня. Ему и до этого не было холодно. Только если от напряжения. Бродяга на это ничего не ответил, лишь зашуршал снимаемой курткой. Сам Дегтярёв откидывается спиной на стену с заметным облегчением. Когда чужое бедро касается ноги, первым порывом, Дегтярёв хочет отодвинуться. Но буквально секунды хватает, чтобы понять, что этого не нужно. Бродяга и вовсе, будто не замечает, что сел слишком близко. Непривычное, но ненавязчивое касание не мешает. Наоборот, будто придаёт устойчивости. Дегтярёв поначалу наблюдает за тем, как Бродяга готовит, но процесс оказывается настолько медитативным, что сам не замечает, как начинает дремать. Когда он готовит сам, то либо не обращает столько внимания на то, что делает, либо просто разогревает содержимое консервы. Если вообще разогревает. Так что так регулярно горячую еду он, в последний раз, получал ещё на Большой земле. Когда Бродяга разворачивается к нему с миской, Дегтярёв помимо собственной воли широко зевает, в процессе бормоча, что сам справится. Хотелось поставить точку в сегодняшней самостоятельности, в самом процессе выздоровления. Бродяга задумчиво замирает на некоторое время. Оценивающе осматривает Дегтярёва, чуть склонив голову к плечу. Но всё же соглашается, ставя перед ним миску с ложкой. Смотрит ещё с пару секунд и отодвигается обратно к костру. И, будто бы показательно не обращая на него внимания, начинает есть вилкой со сковороды. Второй миски у них, вероятно, и не водилось никогда. Дегтярёв молча берёт миску. Как-то сразу правильно, пальцы не обжигает горячим металлом, хотя еда ещё даже не начала остывать. Есть действительно получается. Не то, чтобы он сомневался, но где-то внутри оставалась неуверенность, боязнь, что его силы в любой момент кончатся. Но пока что он медленно ел. Сам. Сегодня он столько всего сделал сам, что, наверное, стоит включить КПК и отметить этот день каким-то глупым комментарием. Этой мысли Дегтярёв хмыкает. Бродяга тут же вскидывается, смотрит так, будто случилось что-то серьёзное, будто готов сорваться на помощь. Дегтярёв прикрывает глаза и качает головой. Приятно, но тут никакой помощи не нужно. Да и какая тут помощь? Только если подзатыльник дать, чтобы подобные мысли не лезли. Но Бродяга подобного не сделает. Бродяга, видимо, как честный человек, делил еду ровно пополам. По крайней мере, так показалось Дегтярёву, который с трудом осилив половину налитого в его миску, устало опустил руки рядом с собой. Есть всё ещё хотелось, но сил хватит только на то, чтобы жевать. И то не факт, что долго. — Наелся, — наконец вздыхает Дегтярёв. Понимает, что сам дальше сможет только сидеть и нужно просить помощи. — Быстро ты, — неопределённо хмыкает Бродяга, прежде чем повернуться. Дегтярёву думается, что было бы быстро, прикончи он всю порцию за это время. А так ни разу не быстро. Бродяга, видимо думающий в том же ключе, хмурится, смотря на содержимое миски: — От силы треть съел. Дегтярёв разводит руками. «Уж как есть, ” — будто говорит он этим жестом. Это уж точно не то, о чём он хотел бы спорить. — Тебе нужно больше есть, — глаза серьезные и смотрят будто не на него, а в самую душу. Хочется уйти от этого взгляда, но Дегтярёв даже не отворачивается. Не хочется признавать, что Бродяга прав, — Ты съел меньше, чем вчера. — Потом доем, — почти ворчит. Не капитуляция, но очень хлипкий компромисс. Бродяга смотрит на него с самым эталонным скепсисом, который может выразить человеческое лицо. Хоть сейчас в палату мер и весов. Препираться упрямыми взглядами легче. Взглядами нет неловкости, нет ощущения, что слова какие-то не те или неправильные. — Я запомнил, — сообщает Бродяга, прежде чем вернуться к остаткам своей порции. На этом в разговоре точка. И не понятно, что именно последует дальше. Не сейчас, сейчас, абсолютно предсказуемо Бродяга отвернулся, чтобы закончить со своей едой. Дегтярёву даже кажется, что тот ел специально медленнее раньше. Но вот что должно последовать дольше за этим: «Я запомнил»? На что именно это повлияет? Он просто напомнит перед сном или же с рук скормит? В случае чего, даже насильно? Дегтярёв украдкой улыбается этой мысли. До такого, наверное, всё же не дойдёт. Бродяга быстро чистит сковороду, зачерпнув золы с края кострища. Протирает какой-то тряпицей, будто бы взявшейся из воздуха. К тому моменту, как Дегтярёв задаётся вопросом о её происхождении, она уже благополучно горит в костре. Только после отставляет миску на ящик. Видимо, это было время передумать. Возвращается уже с небольшой черной книжкой в руках. Дегтярёв вообще не ожидал, что вернётся сидеть с ним. Но Бродяга как-то совершенно беспардонно и уверенно устраивается рядом и спорить с этим не хочется. Бродяга, кажется, вовсе не обращает внимания на чужую задумчивость, раскрывая книгу. Переворачивает пару страниц, пока не находит нужное место. Глаза ходят по строкам. Краем глаза Дегтярёв отмечает, что шрифт до невероятного мелкий. Дегтярёв, сперва просто смотрит на огонь. Мысли плавно текут вокруг темы выздоровления. Ничего конкретного, скорее наоборот. Но, когда одно и то же начинает лезть в голову по третьему, если не четвёртому разу, всё же, косит взгляд в книгу Бродяги. Которая оказывается тетрадью. Нелинованной, но покрытой плотным полотном мелкого убористого почерка, почти так же ровно, как при печати. Дегтярёв наклоняется чуть ближе, чтобы разобрать. Уже не просто касание плеча плечом, уже голова полностью на чужом плече. Бродяга не отстраняется. Даже чуть поворачивается, отчего становится удобнее и сидеть и читать. Чернила местами выцветшие, на пожелтевшей бумаге. Глаза бегают по строчкам, но почерк мелкий. Взгляд цепляется только за отдельные слова и ничего не дающие сами по себе фразы: «выброс», «на мне пятеро», «холодно», «он не проснётся». — Не разберу, — тихо бормочет Дегтярёв, щурясь, пытаясь читать подряд, а не по пару слов из строки. Бродяга в ответ склоняет голову и, Дегтярёву кажется, улыбается совсем немного. Не поясняет, не предлагает прочитать вслух, даже не приподнимает тетрадь выше к глазам. Просто позволяет сидеть рядом. И этого вполне достаточно. Дегтярёв бездумно выцепляет из текста слова, не стремясь успеть прочитать до того, как Бродяга перелистнёт страницу. Странное занятие, но сидеть вот так достаточно приятно, чтобы продолжить. Глаза сами начинают слипаться, то ли от напряжения, то ли и правда в сонливости. Бродяга почти не шевелится, только ровно дышит и медленно листает страницы. Это убаюкивает. Дегтярёв не успевает заметить момент, когда засыпает. Следующее утро, как и все последующие, начинаются с ощущения, что он снова может двигаться. Не так, чтобы встать и бежать, но достаточно, чтобы не нужно было лежать, глядя в потолок и «собирать себя по частям». Мышцы ноют, но больше нет этого полузабытья, что сбивало с толку, напоминая о его ущербности с самого утра. Теперь он просыпался как раньше: одним рывком выходя из сна и сразу оказываясь в реальности. Пусть тело ещё не отзывался так же быстро, но разум уже был с ним в полной мере. Это радовало. Чаще первым просыпается Бродяга. Тогда, к его пробуждению, в комнате уже пахнет дымом и тушёнкой, а костёр щёлкает сухими ветками. Иногда наоборот — Дегтярёв просыпается первым. Тогда смотрит, как Бродяга спит, стараясь даже не двигаться лишний раз, чтобы не разбудить. Только привстаёт на локтях. Лицо у Бродяги в такие моменты непривычное — не просто расслабленное или мягкое, как у спящего, а будто бы молодое, без отпечатка прожитых в Зоне лет. Завораживающее зрелище, особенно, если поймать момент пробуждения… Они не договариваются, кто что делает. Всё происходит как-то само собой: рутина сама диктует им действия и держит в тонусе. Позавтракать — хотя бы пару ложек, но самому. Дотянуться до воды. Единственное, что Дегтярёв всегда держит в голове: проверить повязку, если Бродяга забудет. Хотя тот не забывает. Никогда. Меняет повязку между делом, но выбирает момент так, что другого, более подходящего, будто и быть не могло. Без стеснения, но и без лишних взглядов и касаний. Дегтярёв ни разу так и не решается спросить о том, откуда такая явная привычность во врачевании. Потом — тренировка. Сколько хватит сил. Посидеть ровно. Перебраться от стены к костру без помощи. Сходить по нужде. Дотянуться до рюкзака. Базовые вещи, но все они даются через силу, а от того намного легче называть их «тренировкой». Но главное, конечно, Дегтярёв пробует вставать. Стремится пройти хотя бы пару шагов вдоль стены. Получается с переменным успехом. Бродяга молчит, когда видит, как он пытается. Не хвалит. Не мешает. Иногда кивает, если встречаются взглядом Этого достаточно. Бродяга возвращается к своим делам, но Дегтярёв в такие моменты не особо следит, каким именно. За собой бы уследить. Особенно, если к тому моменту он уже начал делать шаг. Иногда Дегтярёв смотрит, как Бродяга читает. Или чинит что-то из их снаряжения. Или варит чай из какой-то стрёмной травы, которую сам же и притащил. Дегтярёв ни разу не попробовал, хоть ему и предлагали. Зато в один из дней с большим удовольствием сам заваривает себе обыкновенного пакетированного чая. Правда, в пустой консервной банке. Чем вызывает спор, длиною минут в десять. Кажется, их самый длинный спор за всё время знакомства. По итогам которого, они приходят к выводу, что можно (тем более, что Дегтярёв это уже сделал), но Бродяга остаётся недоволен. Однако, в остальном, они не говорят много. И это, наверное самое странное для двух людей, живущих в замкнутом пространстве. Весь день может пройти под треск костра и шелест страниц, под лёгкие звуки ножа, скребущего по металлу, под негромкий кашель и скрип двери. И это не ощущается как тишина. Просто нет надобности в словах. И без них всё понятно. Короткий жест, движение головой, полуулыбка, но чаще просто взгляд. Всё остальное лишнее. И это пугает. Потому что не хочется, чтобы эти дни заканчивались. Чтобы каждый следующий был таким же простым. С этим странным сосуществованием, в котором никто ничего не требует. Где можно быть бесполезным, но при этом всё равно нужным. Где просто можно быть. В какой-то момент Дегтярёв замечает: легче стало не только телу. В голове меньше шума. В груди меньше злости на себя и на мир. Он отдохнул. Отпустил что-то, что даже сформулировать не мог столько времени. Стал частью чего-то большего. Снова стал собой. После этого откровения он будто делает качественный скачок в лечении. На следующее утро, после завтрака, он встаёт на ноги почти без боли. И, пусть хромая, ходит во вполне приличном темпе. Даже без стены под рукой. И так доволен собой, что хочется кричать от гордости. Но он только улыбается широко, когда встречается взглядом с Бродягой. Довольно показывает руками на собственные ноги и весь приосанивается. Хочется дурачится. Бродяга фыркает и качает головой. Но с плохо скрываемой улыбкой. Делает пару кругов по свободной площадке их убежища и даже забирает из рук Бродяги фляжку. Пара «ворованных» глотков кажутся своеобразной наградой. Особенно, под чужим наигранно осуждающим взглядом. Бродяга почему-то не уходит сегодня. Задумчиво перебирает припасы и машет рукой, что Дегтярёв определяет как знак «достаточно». Вместо выхода, берёт дневник и садится у стены. Когда Бродяга начинает читать, Дегтерёв вдруг понимает, то дневник уже подходит к концу. Быстро. И сам не зная почему, решает подсесть, хотя обычно он не особо интересовался. Если Бродяга знал написавшего всё это человека, и был готов придираться сквозь мелкий почерк, хотя бы в дань уважения, то Дегтярёв — нет. И сейчас, он просто сидит рядом, занят своим делом. Он здесь не ради дневника, скорее ради общности. Бродяга закрывает дневник резко, даже с некоторым раздражением. Дегтярёв чувствует плечом, как тот напрягается, будто перед броском, будто хочет то ли кинуться на писавшего, то ли ответить что-то хлёсткое. Но, он подозревает, уже никогда не сможет. — Схожу покурить, — говорит Бродяга чуть толкая Дегтярёва плечом. Уже без резкости, скорее прося отодвинуться. — Можно я с тобой? — вопрос звучит странно, но Дегтярёв говорит раньше, чем успевает обдумать. Бродяга пожимает плечами. Мол, если уверен, пошли. Поднимаются по лестнице медленно, в ритме Дегтярёва. Которому тяжелее, чем он ожидал. Но он не сдаётся. Отказаться от идеи и спуститься кажется легче. Но подняться на улицу кажется важнее. Выход на улицу стоит того. Холодно, особенно после прогретого подвала. Бродяга делает пару шагов в сторону и закуривает, наблюдая за тем, как Дегтярёв переминается с ноги на ногу и греет руки дыханием. Наверное, стоило надеть куртку. Он запрокидывает голову, всматриваясь в удивительно чистое для зимы, голубеющее небо. Он помнил зимнюю Зону более пасмурной и неприветливой. Сейчас же только снега не хватает, чтобы сложилось ощущение обычной, даже безопасной, зимы. Закрывает глаза, чувствуя ветер, обдувающий лицо и забирающийся под кофту. Хорошо. — Как ты себя чувствуешь? Дегтярёв не отвечает сразу. Как он себя чувствует? Прямо сейчас? Превосходно, будто очнулся от долгого сна. Вообще? Сам не знает. Он почти здоров, но есть какое-то странное ощущение, которому он не может дать названия. Не физическое, а от того сложнее. — Наверное, через день-два буду как новый, — говорит, повернувшись к Бродяге. Наверное, это ощущение не так уж и важно. Бродяга издаёт неопределённо-вопросительный звук, больше всего похожий на «Угу?» и делает новую затяжку. Дегтярёв пожимает плечами. — Это хорошо, — говорит Бродяга, кидая окурок во влажную грязь. Притаптывает, ведя носком ботинка широкую полосу. Но в этих словах, нет радости. Даже облегчения нет. Только ровное спокойствие. Даже для Бродяги слишком ровное. Ненастоящее. Что-то не так. Но Дегтярёв не может понять, что именно. Просто лёгкость утра вдруг сменяется… не напряжённостью, но чем-то близким. Бродяга кивает на дверь. Дегтярёв запоздало кивает в ответ. Спускаются молча. Бродяга так же ненавязчиво страхует его, но видно, что мыслями он где-то далеко. Дегтярёву кажется, что он не сделал пару шагов по улице, а пробежал километров десять. Он садится у костра, решая сначала прийти в себя, а потом думать обо всём остальном. Прикрывает глаза и почти чувствует на языке горький привкус. И непонятно, это осадок от воздуха Зоны или же от их странного разговора. Бродяга берёт в руки свою винтовку и усаживается у ящика, который и раньше использовал как стол. Дегтярёв наблюдает с тенью удивления, ведь тот чистил оружие буквально прошлым вечером. Сухой щелчок затвора заставляет вздрогнуть. Хочется чем-то себя занять, лишь бы не следить за чужими медитативными движениями, отрешенным лицом. Но, как на зло, все возможные дела он уже сделал. Руки сами собой тянутся к огню, хоть он не настолько замёрз. Просто знакомое движение. Смотрит на руки, на огонь за ними. Лишь бы не смотреть за действиями Бродяги. Хотя он слышит их и не нужно напрягаться, чтобы знать, что означает каждый звук. Что произошло Дегтярёв так и не понял. Точнее, построил пару предположений, но с Бродягой ими не поделился. Его слова, для него самого просто вызвавшие лёгкое неудовольствие от не полностью выраженного ощущения, оказались для Бродяги ранящей констатацией бегущего времени. И он посчитал, что не нужно давить ещё сильнее, пытаясь разобраться. Дегтярёв чувствует, что хотел бы сказать: «Хватит уже. Она и так в порядке». Но не говорит. Потому что он не винтовку чистит. А руки занимает знакомым действием. Мысли, наверное, в голове мечутся, одна с одной и все в месиво. Нужно контролировать хоть что-то. Всё лучше, чем замер бы, далёким взглядом перед собой. Так хотя бы понятно, что происходит. Бродяга, закончив с винтовой, сел дочитывать дневник. И, в этот раз, Дегтярёв не решился сесть рядом. Обычно они устраивались спать примерно в одно и то же время. Сегодняшний же день был с самого утра необычный. Ночь оказалась тоже. Бродяга поднялся на улицу, вернулся с охапкой дров. Подкинул в костёр, передёрнув плечами. Видимо, на улице похолодало. Дегтярёв проследил за этими действиями молча, но когда Бродяга начинает снова подниматься по лестнице, не выдерживает: — Кури здесь. Будто пружина, натянутая с середины дня, наконец выстрелила. Бродяга останавливается. Дегтярёв даже удивляется тому, как высоко он успел подняться. Почти к выходу. Замирает на ступенях, потом медленно спускается обратно. Садится на предпоследнюю, закуривает, не поднимая взгляда. И что дальше? Если уж остановил, нужно что-то сделать. Подходит ближе, но не садится рядом. Останавливается у стены. На этом мысли кончились. Он просто молча смотрит за тем, как Бродяга курит. Сидит, чуть сгорбившись, смотрит на собственные ноги. Дым выдыхает в сторону. Что-то ворочается внутри, какое-то ощущение, которое Дегтярёв никак не может поймать. Сложно обдумывать такое: непривычное, неиспытанное. Бродяга поднимает голову со вздохом. Долго смотрит на Дегтярёва непонятным взглядом, на грани с тем, чтобы сквозь. Будто и вовсе не хочет говорить, но всё равно выталкивает из себя слова. — Я боюсь, что если останусь, то всё разрушу. Я не умею быть рядом. Сигарета почти прогорела. Тонкая струйка дыма поднималась в прямоугольник света. Красиво. Почему-то красиво, хотя раньше он не замечал такого. Возможно потому, что вместе со смыслом слов, красота выходит извращенной. — Меня не учили, — тихо, почти беззвучно заканчивает. В глазах мелькает что-то. Боль? Сожаление? Дегтярёв не успевает понять, Бродяга отворачивается. У входа громко капает, будто в подтверждение, что мысль закончена, что больше у Бродяги нет слов, которые он мог бы выразить вслух. В этом же весь Бродяга, думается Дегтярёву, в этих словах, в этом упрямо отвёрнутом лице. Наверняка же, для того, чтобы он не увидел глаз. Делать то, что умеет, долго ходить вокруг неизвестного. Он решит, он найдёт подход, Дегтярёв был уверен. Но не разобьёт ли самого себя об это «не учили»? Какой найдёт выход? Дегтярёв чувствовал, каким будет ответ. Видел в чужом профиле. Видел и хотел бы, чтобы ответ был иным. Или чтобы он ошибся в своих догадках. Его ведь тоже никто не учил. Кто вообще такому учит? Просто как-то так получалось, что он был рядом с кем-то или кто-то был рядом с ним. Но как это объяснить Бродяге? Что на самом деле и уметь ничего не нужно. Просто нужно позволить вещам идти так, как они идут. Не думать слишком много. Дегтярёв почти хмыкает своим мыслям: — Никого не учили. И снова тишина. Бродяга докуривает, кидает сигарету на пол, тушит носком ботинка. Долго смотрит на получившееся пятно. Подходит ближе. Весь собранный, даже серьёзный. Предельно медленно касается ладонью щеки. Смотрит так, будто обязательно должна последовать реакция. А когда её не следует, прислоняется лбом ко лбу. Чуть рвано выдыхает. Лицо обдаёт чужим горячим дыханием. Дегтярёв с лёгкой улыбкой следит за тем, как лицо Бродяги смягчается. Не становится расслабленным, но спокойным. Уходит усталость и болезненная готовность. Хотя глаза всё ещё внимательны. Замирают так ненадолго. Бродяга больше всего смотрит в глаза, будто проверяет что-то для себя. Дегтярёв не отводит взгляда, просто рассматривая рисунок радужки, даже не пытается поймать эмоцию. Ему нечего проверять. Откуда-то берётся уверенность, что он уже знает. Всё знает, хотя даже не задавал сам себе вопросов. Нечего усложнять. Всё идёт так, как может. Возможно, и не так, как должно, но определённо так, как может. Как они могут. Дегтярёв касается щеки ладонью. Кожа сухая, большой палец сам собой чуть гладит подбородок, цепляясь за лёгкую щетину. Может быть, у них даже получится научить друг друга? Фантазия из разряда бредовых, но ведь что-то у них получается? Может быть и это получится? Дегтярёв закрывает глаза, приобнимая второй рукой за плечи. Не уверен, сможет ли смотреть и ничего больше не сказать. Не попросить остаться. В молчании выходит намного лучше, чем если что-то говорить. В молчании вряд ли получится что-то испортить. Бродяга, кажется удивлён. Ожидал ли другого? Или просто был доволен тем, что было? Становится не важно, когда руки смыкаются в ответном объятии. Следующий вечер наступает незаметно. Кажется, вот только они расцепили объятья, а вот уже прошли почти сутки. Бродяга неспешно собирает вещи, так, будто делал это каждый вечер. Кто-то посторонний даже не заметил бы. Но Дегтярёв замечает. Сидит у костра с КПК в руках. Медленно листает карту, проверяет старые пометки, стирает лишние. Строит маршрут, иногда останавливаясь не от усталости, а поймав себя на том, что не делом занят, а смотрит сквозь экран. Не замечает, как сборы сменились просто стоящим у лестницы рюкзаком. Бродяга уже собрался. Где-то внутри что-то сжимается. Всё уже решено. Он не попросит остаться. Не имеет права. Не хочет ломать то, что между ними получилось. Это по-своему настоящее, хрупкое единение. Бродяга садится рядом. Достаточно близко, чтобы видеть экран КПК. Дегтярёв пару раз передвигается карту, отмечает точку. Перевалочный пункт одиночек. Длинный путь для себя не планирует, лучше перестраховаться и запланировать много остановок. Бродяга медленно склоняет голову ему на плечо. Неожиданно просто, без вопроса или неуверенности. Как будто это уже было. Как будто так и должно быть. Дегтярёв замирает. Мысль о следующей возможной точке испаряется. Наверное, достаточно, пока что, планирования. Он сможет сориентироваться на месте. Дегтярёв открывает сообщения, но не увидев ни одного нового, опускает КПК на колени. Блокирует экран и прикрывает глаза. Тяжесть чужой головы непривычна, плечо немного ноет от веса, но Дегтярёв не шевелится. Не говорит ни слова. Просто наслаждается спокойствием. Следующим утром Бродяги уже нет. Ни шагов, ни шума. Только прикрытая дверь наверху. Сложенные аккуратно на ящик бинты и фляжка с водой. Дегтярёв с улыбкой крутит в руках фляжку. Не его. И почему-то он уверен, что его фляжку Бродяга забрал. Не спеша поднимается на улицу. Оглядывается по сторонам, не столько, чтобы найти следы, сколько просто запечатлеть момент. Тучи над головой низкие и рваные. Грязь под ногами схвачена ледяной коркой. Всё как всегда. И всё иначе. Дегтярёв садится на бетонную плиту у выхода. Наносит координаты на свою карту. Сам не знает зачем. Вряд ли он воспользуйся этим схроном снова. Но пусть это место останется как память. Смотрит вдаль. Никаких следов. Никаких обещаний. Но он ждёт. Не потому что они о чём-то договорились или он на что-то глупо надеется. Просто… так устроено. Ждать, пока вернётся свет. И где-то под этим серым небом начнётся весна.