Когда мы снова встретимся

Шум бара. Старые динамики скрипят под очередную песню, в которой слишком много басов. Лампы и гирлянды ослепляют после пасмурного неба. Это не «100 рентген», где всё тихо и камерно, а яркий бар у «Арены». Для Дегтярёва, всё ещё новая придумка «Свободы». Уже сколько лет прошло, а это место выглядит так, будто пару дней как появилось. Или это только ему, с непривычки, так кажется? Окружающие будто бы не задаются этим вопросом. Выпивают, разговаривают, что-то поют, смеются. Чересчур громко. Всё вокруг пульсирует жизнью. В этом, определённо, было своё очарование, но привыкнуть к нему было невозможно. Бродягу среди местных замечает сразу. Тот сидит у дальней стены, один за столиком, с почти пустым стаканом в руке. Дегтярёв невольно дивится тому, каким инородным он выглядит, даже по сравнению с другими одиночками. Как будто его занесло сюда по ошибке. Такого серьёзного и отстранённого. Улыбается этой мысли. Наверное, сам он выглядит не менее чуждо. Недостаточно свободовцы. Или, скорее, недостаточно свободные. Не спешит подходить. Сначала идёт до бара, оперевшись локтём на стойку, смотрит в зал. Долго крутит в руках заказанную бутылку пива. Поглядывает на столик Бродяги. На пустой диванчик напротив периодически подсаживаются свободовцы, обмениваются рукопожатиями и короткими фразами. Бродяга выглядит удивительно покровительственным в эти моменты. Почему-то хочется сравнить его с родителем или старшим братом, который чуть свысока одобряет их достижения. И выглядит при этом на своём месте, правильно. Дегтярёв цедит пиво, размышляя о том, что бы это могло значить. Но стоит «посетителям» отойти, как Бродяга быстро отстраняется от всего. Делает глоток из своего стакана, смотрит в стол. Вновь становится инородным. Завораживающее изменение, цикл которого не хочется нарушить. — Тебе это не идёт, — говорит, всё же сев напротив. Цикл нарушен на середине. Кивает на бутылку водки, но, на самом деле, сам не знает, что именно имеет ввиду. Но что-то неправильно. И это Бродяге не идёт. Бродяга коротко смотрит на него, потом опускает взгляд к стакану. Делает крупный глоток. Чуть улыбается, в своей отстранённой манере. Дегтярёв хмыкает, салютует бутылкой. Тоже делает глоток. Такие вот разговоры. Но почему-то кажется, что в этот момент Бродяга снова скидывает инородность. Будто понимает лучше Дегтярёва, о чём именно было сказанно. Может быть тогда, на «Янове», всё было точно так же, просто у него было достаточно других проблем, чтобы не замечать? Мысль думается медленно и как-то безрезультатно. А оттого Дегтярёв решает не возвращаться к очередному сравнению прошлого и настоящего. Само место не располагало. В таком месте стоило жить в настоящем. — Пойдём. Тут душно, — сообщает Бродяга, прикончив содержимое стакана. В бутылке ещё что-то осталось, но оба это игнорируют. Дегтярёву кажется, что повод абсолютно надуманный, но он только кивает, встав со своего места. Этот бар какой угодно, но не душный. Бродяга выводит их, лавируя среди всё прибывающих сталкеров. Мелькает пара знакомых Дегтярёву лиц. Кажется, скоро будет бой. Слишком уж много народу. И всё прибывает. У него проскальзывает мысль, что не встреть он сегодня Бродягу, то он бы тоже пошёл. Посмотреть. Или даже поучаствовать… Дегтярёв не сразу понимает, куда они идут. В начале почему-то кажется, что за территорию. Но потом путь рисуется достаточно однозначный. К огромному пузырю аномалии над разломом. Новая достопримечательность Ростка, появившаяся с уходом Долга. Почти такую же он видел на градирнях рядом с «Юпитером», но тот пузырь быстро исчез, выбросив из себя мёртвый отряд. Здесь же, видимо, была своего рода постоянная «точка входа». Идут вдоль складов и заборов не долго. Периодически им попадались знаки опасности. Вероятно, нужные для того, чтобы никто не лез внутрь. Дегтярёв был уверен, что Бродяга не позвал бы его к аномалии, не будь уверен в её действии. Но странное ощущение, что они повторят судьбу отряда Таченко, его не отпускало. — Это безопасно, она ведёт в одно интересное место, — не поворачиваясь, сообщает Бродяга, когда они подходят уже совсем близко. Будто знает его мысли. Дегтярёв хмыкает и кивает ему. Не спрашивает, но ему кажется, что Бродяге нравятся неопасные аномалии. Потому что только про такие он слышал от него хоть слово. Бродяга, конечно, во многом был не похож на обычных людей, но… обычно ведь люди больше говорят о том, что им нравятся? Они останавливаются достаточно близко, чтобы вместо ветра чувствовать лёгкое притяжение аномалии. Будто всасывающую всё вокруг в неизвестность. Бродяга останавливается и, впервые за их прогулку, смотрит на Дегтярёва. Лицо раскраснелось, то ли от ветра, то ли от выпитого алкоголя, а глаза, будто ещё одна затягивающая аномалия. Разве кто-то смог бы не прыгнуть следом, после такого взгляда? Они оказываются на узком бетонном блоке. К счастью, ощущается это как окончание прыжка, а не падение с высоты. Будто и не аномалия, а портал. Или скорее аномалия, представляющая собой портал. Передёргивает плечами. Не столько от ощущения, сколько о мысли о том, что ведь что-то однажды толкнуло Бродягу на то, чтобы прыгнуть в аномалию, чтобы проверить. Блок выглядит не особо надёжно. Не больше пары метров шириной. Один неаккуратный шаг и вниз, в компанию к мусору и мебели, что в огромном количестве валялись на земле. Духу Свободы явно чем-то не угодил целый актовый зал деревянных стульев с красной обивкой. Откуда только столько взялось… Быть может, сюда вели и другие «тайные тропы». Но помимо мусора на два этажа ниже них, отсюда открывался ещё и завораживающий вид на Зону. Дегтярёв вздыхает, подняв взгляд. Удивительно широкая поляна, посреди типичного для Свалки пейзажа, казалась островом спокойствия. И непонятно, строение это часть виднеющегося неподалёку завода или просто очередная загадка, к которой больше не найти ответа. Днём здесь, вероятно, ещё краше. Но в вечерней Зоне было что-то своё, иное, но не менее завораживающее. Где-то неподалеку ворчит мутант, прямо под ними гул гравитационной аномалии. Ветер колышет выгоревшие стебли высокой травы да мусор в оборванной арматуре. И во всём этом чувствуется что-то сродни безопасности. Такой, которая может быть только в розовых лучах заката. На выдохе. Или же это очарование этого конкретного момента? Этого вида, разделённого на двоих? Дегтярёв переводит взгляд на Бродягу. Тот, оказывается, смотрит на него. Наверное, думается Дегтярёву, он бы тоже следил за чужой реакцией, приведи кого-то в подобное место. Они садятся на край. Молча смотрят вдаль. Хотя Дегтярёв больше смотрит на Бродягу. Первое очарование прошло и теперь хотелось смотреть на «хозяина» места. Тот спокоен, но не так, как обычно. Вон, даже ногами чуть болтает в воздухе. Дегтярёву нужно некоторое время, чтобы понять, что Бродяга не просто спокоен. Он расслаблен. Видел ли он хоть раз Бродягу расслабленным? Скорее всего, нет. Что-то раскрепощающее есть в этих видах. Что-то дикое и совсем уж неподвластное описанию. По крайней мере, не в той мере, что мог бы сделать Дегтярёв. Хотелось говорить. Особенно с Бродягой. О том, как дела, как прошли эти месяцы, у него накопилось немало забавных историй. О том, как он соскучился, пожалуй слишком часто задумываясь о том, что было бы неплохо поработать в команде. Или просто так посидеть у костра. О многом. Но он разучился. Слова родятся внутри, но все они — мусор, не то, что нужно. — Я… думал о тебе, — больше ни слова выдавить не может. А на самом деле, хотел сказать не это. Смотрит вверх. Небо над ними — разводы розового и жёлтого. Выброс в миниатюре. Бродяга смотрит на него. Просто смотрит, спокойно, даже немного серьёзно. Сопротивляться этому взгляду выше сил Дегтярёва, он опускает взгляд с неба на чужое лицо. Скользит по знакомым чертам, чтобы мягко утонуть в глазах. Бродяга смотрит внимательно, в самую душу. Видно, что он прекрасно понимает все скрытые за неловкими словами смыслы. Это для него ни разу не загадка и не тайна. А может, он видит и знает больше, чем сам Дегтярёв может понять. Говорит не по теме, но как будто в этих словах скрыт ответ: — Завтра будет выброс. Будто мягко берёт руками за плечи. Не отстраняет, но указывает на простую истину. Вокруг ни одного лишнего звука, размеренный гул аномалий. Даже небо прекратило своё движение. Всё будто застыло в ожидании. Завтрашнего выброса или человеческого ответа — не понять даже. Воздух между ними наполнен всем, что не сказано. И что, наверное, они уже никогда не скажут. Дегтярёв чувствует под ладонью холодный бетон, чуть скребёт его пальцами. Прикрывает глаза. Но не может сдвинуть руку ни на сантиметр, чтобы накрыть чужую ладонь. Хочется, но будто неподходящее время. Не сейчас. Всегда не сейчас. Где-то внутри всё кричит: «Продолжи! Дотронься! Скажи!». Но Зона знает, когда украсть момент. Ветер усиливается, приносит металлический привкус. Вдох превращается в выдох, а не в слово. Будто очередная точка. Дегтярёв почти улыбается этому. Но поджимает губы, одёргивая сам себя. Тут уж точно нечему улыбаться. Отворачиваются почти синхронно. Почти неловко. Почти. Но что-то в этом есть. Дегтярёв обещает себе понять, что именно. Начинает темнеть. Бродяга встаёт первым. Не торопится, не смотрит назад. Просто уходит, зная, что за ним последуют. Шаг за шагом, к пологому спуску разбитого бетона. Путь к привычной реальности. Дегтярёв остаётся на крыше ещё на миг. Слушает. Молчит. Сказать нечего. Ни одного слова, чтобы что-то изменить. А потому он встаёт и следует за ним. Это он может сделать.