Не больно

Очередной месяц на календаре, очередной матч на катке, очередной проигрыш “Красных Метеоров”. Жалобам от их тренера было ни конца, ни края. Все игроки устало сидели на скамейке и в который раз выслушивали гневную тираду, время от времени выпрямляясь, будто они действительно слушали. Замечания и упрёки раскидывались всем игрокам более-менее равномерно, но все претензии рано или поздно возвращались к Роману Сиякину. “Капитан команды, лидер, вожак стаи, а сам даже забить шайбу не может! Проиграли всухую, совсем что ли играть не умеешь?” Сам мальчик выслушивал, не очень внимая, почти не разбирал слов, опирал лицо на руку с локтем на колене с таким уставшим выражением лица, что казалось, он вот-вот отключится. Но один комментарий заставил его дрогнуть и посмотреть тренеру в глаза. — У “Вымпелов” видел какой капитан? Пример для подражания, все люди с трибун только и делают, что его хвалят и раскидываются букетами ему в руки! Каждый матч ведёт — каждый выигрывает, не то, что ты! — продолжал ворчать мужчина, расхаживая по комнате, явно не понимая, что перегибал палку. — Ну, Алексей Николаевич, хорош уже… ну он понял, в следующий раз постараемся, ладно? — попытался остановить вербальную атаку вратарь, поглядывая на дрожащие руки Ромы и его стеклянные глаза под нахмуренными бровями. — Ну уж нет! Проиграл — сиди выслушивай до конца! Знаешь что!? Вот возьму — и заменю тебя на этого Барашкина! Уж тогда-то “Метеоры” вернут себе славу, да!? Вывести Сиякина из игры и все проблемы волшебно решатся! — тренер сломал палку, которую перегибал. Сиякин вскочил со скамьи и подошёл вплотную к тренеру, дыша так тяжело и быстро, что в комнате всем вдруг стало не по себе. — Все проблемы исчезнут!? Да ты на себя посмотри — никакой пользы команде не принёс! Только и делаешь, что отчитываешь и погоняешь! Мы стараемся может, а тебе всё одно! Хочешь замену!? Пожалуйста! Я ухожу с “Метеоров”! — он с силой швырнул свою клюшку об пол, один из концов которых зарядил прямо мужчине по носку стопы. Алексей тут же схватился за ушиб и заойкал. Роман с силой стянул с себя обмундирование и всё раскидал по комнате, будто бешеное животное, с крошечными зрачками, пеной у рта и желанием содрать всю комнату и всех в ней присутствующих в клочья. Даже не слушая слов от своих сокомандников, Сиякин отворил дверь из раздевалки “Метеоров”, захлопнул её так, что стены задрожали, и выбежал на улицу через служебный выход. Мальчик перегнулся через поручень, стоявший у небольшого возвышения у входа в здание стадиона, вцепившись в него как в собственную жизнь, пытаясь унять бушующий огонь в его груди, короткое замыкание в его руках и лёгкую дрожь в его коленях. Он взялся за голову и потянул за некогда красиво уложенные чёрные волосы, будто пытаясь вытащить из себя всю неидеальность, все неоправданные ожидания, всё то, чем был Иван Барашкин, но не был он. Сквозь его зубы частили краткие, обрывистые, сжатые, измученные крики и рокотание, угрожающие, но тяжело раненые. Вдруг Роман понял, как ему было больно. Не от тяги в корнях волос, не от ярости во всех кровяных сосудах, а от обиды. Было так обидно, что было больно. Обидно на тренера, обидно на сокомандников, обидно на Барашкина, чёрт его дери. Мальчик стукнулся головой об бетонную стену, тут же ухватился за затылок и медленно скатился вниз, скручиваясь в комок. Как же было больно. Вдруг где-то справа открылась дверь главного входа. “Вымпелы” радостно вышли на улицу, шутя и радуясь очередной победе. Капитана команды чуть ли не на руках таскали, так его нахваливали. Ёлкин предложил сходить отпраздновать в кафе неподалёку, все тут же поддержали идею. Ваня подозрительно долго не отвечал, но Рома даже взглядом синих не одарил. Не до того было. — Ребята, вы идите без меня, ладно? А то у меня дела тут неподалёку. — по тихому апрельскому воздуху пронёсся его мягкий, низкий голос. Ото всех сокомандников тут же понеслись негодования и всяческие проявления разочарования. — Какие у тебя дела в субботу? Потом сделаешь, давай повеселимся немного, ну? — протянул Палкин, заманивая друга, хоть и знал, что Барашкин уже не изменит решения. И правда, тот лишь покачал головой. — Не волнуйтесь вы, и без меня сможете хорошо время провести. Может даже присоединюсь к вам через часик! Вы идите, а я вас догоню, ладно? — автоматически приличная и милая улыбка была слышна в его голосе так чётко, что её можно было увидеть, даже не открывая глаз. “Вымпелы” потихоньку согласились, начиная уходить от здания стадиона. Капитан им лишь помахал, дожидаясь, пока они не уйдут подальше. Сиякин услышал шаги, медленно приближающиеся к нему со стороны главного входа. Неуверенные, но стойкие, будто пытающиеся не напугать раненое животное. Всё равно, он не посмотрел наверх. Шаги остановились на расстоянии вытянутой руки. Долгую минуту никто не говорил. — …Рома, ты, что ль?… — наконец неуверенно пробормотал Ваня. Тот только глубже зарыл нос в колени, закрываясь локтями. — Барашкин. — пригрозил он, одним только тоном давая понять, что не в духе. — Не лезь, а не то домой пойдёшь не только с кубком, но ещё и с фингалом. Барашкин сконфужено нахмурил брови. Он честно не понимал, что сделал на так. Подошёл к нему? Заговорил? Выиграл матч? Возможно ничего из этого, а возможно и все три. Он послушно вдохнул воздуха через замёрзшие от минусовой температуры на катке ноздри и развернулся, собираясь уйти. Но перед своим уходом решил наступить на сломанную палку. — Знаешь, если бы ты попытался играть нормально, как все, а не жульничать или заботиться только о себе, может, вы бы и выиграли. В спине Ромы что-то неприятно хрустнуло когда он подпрыгнул на ноги. — Попытался? Попытался!? Я всю свою жизнь только и делаю, что пытаюсь! Родители записали на хоккей ещё в восемь лет, ни одной тренировки не пропускал, матчи выигрывал каждый раз, когда заходил на лёд! Говорили про меня: “вот звезда подрастает! Настоящий примерный игрок! Горжусь тобой, сынок!” Но нет, сука, перевёлся в школу новенький хоккеист и немедленно, по волшебству наверное, я стал для всех разочарованием! “Сиякин, так не годится! Совсем играть разучился! Не игрок, а позорище! Не смотри на меня, сын! Повезёт в следующий ёбаный раз!” Ваня смотрел на Рому так, будто ему прострелили голову, а тот всё ещё стоял, даже упасть себе не мог позволить. — Ром… — неуверенно отозвался он. — Не “Ром”-кай меня! — рявкнул Сиякин. — Знаешь, в чём весь прикол!? Вся соль-то в чём, блять, знаешь!? Вся эта гордость, признание, любовь, она ведь никуда не делась, перешла просто к тебе! Барашкин это, Барашкин то! “Ой, Ванечка так умело играл сегодня! А размах-то какой, размах! Сразу видно — все надежды оправдает!” Не то, что Рома Сиякин, да, пап!? — Рома, ты плачешь? Мальчик запнулся. Он легонько потрогал щёку ладонью. До подбородка скатилась одна-единственная горькая слеза. Рома всхлипнул и принялся тереть лицо, пятясь назад. — Нет… Нет, сука, Барашкин, уйди, прошу, видеть тебя не могу… — пролепетал он себе под нос с кулаками в лице, растирая глазницы до крови. Вместо того, чтобы уйти, Ваня подбежал к плачущему и крепко его обнял. Сиякин открыл мокрые глаза. Руки остались согнутыми и застряли между его и Барашкиновыми плечами. Он попытался было оттолкнуть от себя мальчика, кинуть в его лицо что-то гадкое и колючее, что-то, что отпугнуло бы его, что-то, что заставило бы его уйти, не оборачиваясь, как всех остальных. Но он уже видел — Ваня не слушал. Только поглаживал его по растрёпанным чёрным волосам. Рома сдался. Он выдавил из себя сжатый, такой детский всхлип и громко заревел прямо в голубенький свитер Барашкина, обхватывая его так сильно, что становилось не только обидно, но ещё и стыдно. Стыдно перед тренером, перед родителями, перед Ваней, перед собой в конце концов. Все на него полагались, а он всех подвёл. Все от него отвернулись, даже он сам. Все, кроме Вани Барашкина, капитана школьной хоккейной команды “Синие Вымпелы”. Он остался. И ему стало только стыднее от этого. — Ш-ш-ш, всё хорошо. Выпусти всё. — ласково приговаривал Ваня, держа Рому так нежно, будто он чего-то стоил, будто он что-то значил кому-то, похожему на него. Сиякин выпустил даже больше всего. Он скрёб спину Барашкина, вцеплялся ногтями ему в шерсть свитера, царапал его незащищённую шею, но потом прижимался крепче, закрывал глаза, облокачивался на него. Медленно, но верно, не без помощи утешительных слов Вани, Рома успокоился. Он ровно дышал в чужое плечо, время от времени посапывая носом, слегка дрожа, но уже не расходясь по швам, не разрываясь на части. Как метеор, однажды горячо и больно пылавший в атмосфере, теперь смирно лежа в чьих-то тёплых, уютных руках. — …Получше? — мягко спросил Барашкин, пытаясь отстраниться, чтобы посмотреть Сиякину в лицо. Тот, напротив, прижался ближе. — …Угу. — Рома тихо промычал. Ваня аккуратно взял мальчика за его острые плечи и оттащил их от себя, не от брезгливости или нетерпения, а из волнения и даже лёгкой заботы. Сиякин не выглядел так, будто ему было получше с его синяками у носа и розовыми глазами, но он не стал сопротивляться знающим рукам Барашкина. Только и делал, что пялился куда-то вниз, под ноги. — …Насколько тупо я выгляжу сейчас? — попытался усмехнуться он. Вышло криво, натянуто и грустно. — Настолько, что хочется пожалеть. Это очень тупо? — спросил Ваня. Рома слабо кивнул, получив в ответ тихий смешок. — …Хочешь, будешь тренироваться со мной? Я каждые выходные прихожу на каток в торговом центре по утрам, гоняю там. Можем там вместе играть, учиться друг у друга. Вдруг поможет. Сиякин посмотрел в глаза Барашкину. Карие, слегка прикрытые, такие глубокие и добрые, закрадывающиеся в самую душу и согревая всё замёрзшее внутри. Он кивнул. — Смешно получилось. — невесело улыбнулся Рома. — Мы же вроде как противоположности: неудачник и победитель, злой и добрый, плохой и хороший, а ты всё равно меня утешаешь. — Ты очень хороший. — Ваня уложил непослушную чёрную прядь за проколотое ухо. Сиякину опять захотелось плакать. Больше больно не было.