пять раз, когда скэриэл хотел поцеловать готье — и один раз, когда готье поцеловал его

      Un.              Скэриэл сидит рядом с Готье на кровати, бедром к бедру, деля на двоих одни проводные наушники. Они слушают притащенный Скэриэлом из Запретных земель старый кассетный плеер.              Готье в перерывах и на скучных песнях рассказывает ему про лицей — всякие глупости про чистокровных детишек, всякие малозначимые проблемы вроде сложного теста или вредного учителя.              Скэриэл в какой-то момент наклоняется чуть ближе. От его лица до щеки Готье — пара сантиметров.              Он думает: сейчас.              Но в этот момент в коридоре хлопает дверь. Кто-то — Гедеон, очевидно — проходит мимо.              Готье замирает. Поджимает ноги, будто инстинктивно. Не говорит ничего, но все и так ясно.              Скэриэл отодвигается.              Он остается до вечера, но больше не приближается.                     Deux.              В следующий раз сама ситуация — редкость. Готье в пространстве Скэриэла, вытянулся на его кровати в его же футболке, опустил голову на его подушку. Не спрашивал, просто лег.              Скэриэл сидит рядом и смотрит. Готье в полудреме, и снится ему что-то хорошее — на губах его мягкая улыбка.              Он такой… домашний, как будто и правда мог бы здесь остаться дольше, чем на вечер.              Скэриэл тянется неуверенно, но с намерением. Хочет поцеловать в висок, но Готье открывает глаза и смотрит прямо, как будто чувствует, что сейчас случится что-то важное — и останавливает этим взглядом.              — Что? — тихо спрашивает он.              Скэриэл не отвечает. Улыбается криво, встает и уходит на кухню за чаем.                     Trois.              В один из зимних вечеров они прячутся в комнате у Готье от небольшого приема, который внезапно решил — или был вынужден — организовать Хитклиф-старший. Смех, шаги, разговоры. Слишком много всего. Слишком громко.              Готье сидит на кровати и ест мандарин. Скэриэл стоит напротив, смотрит, как тот ловко делит дольки. Одна летит ему в ладонь.              — Поймай, если сможешь, — короткая фраза. Глаза его блестят смешливо, он явно доволен происходящим — и тем, что Скэриэл украл его у гостей, особенно.              Скэриэл ловит.              Съедает.              Думает: а если подойти, взять его за талию, скользнуть носом в изгиб шеи, сказать, что устал держаться на расстоянии, и поцеловать — что будет?              Но внизу начинает играть музыка, и Готье растягивается на кровати, затыкает уши с выражением страдания на лице, дурачась. Скэриэл падает рядом с ним и проклинает свою жизнь.                     Quatre.              Они сидят рядом, спина к спине, на холодном полу.              Скэриэл знает, что Готье устал. Он молчит, но плечи его опущены, и взгляд — внутрь себя, а по щекам текут слезы отчаяния.              Скэриэл хочет повернуться и поцеловать его в затылок. В висок. Развернуть Готи к себе и зацеловать его лицо, пока тот не перестанет плакать. Прижать его к груди, защитить ото всего мира эту маленькую птичку с хрупкими крыльями.              Он поворачивается и подается к нему, почти касается носом волос.              Но Готье вдруг говорит тихо, почти нежно:              — Не трогай меня. Не сейчас, Скэр. Просто… Побудь рядом.              Скэриэл кивает, прижимается снова к его спине своей, давая опору без слов — я здесь, я рядом, я никуда не уйду.                     Cinq.              Готье спит на его плече, укрытый почти до подбородка. Под одеялом он в одном белье, и прижимается к Скэриэлу всем теплом, теплый и такой… Скэриэл отбрасывает неуместную мысль.              Он тянется губами к его лбу, медленно, как к чему-то хрупкому. Почти касается — и останавливается.              Хочется ему совершенно другого: прижаться, прижать, посмотреть в глаза Готи, напуганные, но полные желания, и поцеловать его горячо, чтобы тот под ним дрожал, ерзал и стонал ему в рот, а после — обнял руками за плечи и позволил себе сдаться Скэриэлу, позволил себе быть его.              Готье во сне проезжается щекой по его плечу, сползает ниже и вздыхает. Скэриэл опускает руку на его макушку невесомо и позволяет себе лишь слабо погладить его по волосам.                     Amour.              Киллиан не планировал ждать его после тренировки по фехтованию.              Он давно мог бы уйти, давно мог бы переодеться, вытереться, исчезнуть, как делал сотню раз, но в этот раз не ушел.              Стоял, прислонившись к раковине, чувствуя, как ткань липнет к спине, как пот и вода уже неотличимы, как в груди гудит не остаточное напряжение после тренировки, а отголосок взгляда, брошенного Скэриэлом в самом конце поединка — злого, острого, упрямого.              Киллиан давно привык к этим взглядам, к этим уколам, к этой неразрешенной злости между ними, которая держится на грани — не враги, но и нечто совсем далекое от былой дружбы.              Он думал, что со временем пройдет, но все только стало тяжелее, и если раньше это злило, то теперь — медленно жгло.              Скэриэл выходит из душевой, волосы мокрые, лицо напряженное, в руке — скомканная рубашка, грудь все еще вздымается.              Он раздражен, весь изломан изнутри. Киллиан смотрит на него — не нагло, не вызывающе, просто смотрит, как будто пытается в последний раз убедить себя, что ничего особенного в нем нет, и в который раз уже терпит поражение.              Он не любит этот момент, когда Скэриэл проходит мимо и делает вид, что его нет.              Киллиан делает шаг, прежде чем успевает все обдумать, берет его за локоть, чувствует, как тот замирает. Тепло его кожи ощущается почти болезненно, будто от наэлектризованного провода. Скэриэл смотрит на него — глаза чуть расширены, губы напряжены, но он не вырывается, не отводит взгляда, и этого достаточно.              Киллиан тянет его ближе, осторожно, но без сомнений. Он не знает, чего ждет Скэриэл — перепалки, драки, объяснений — но сам он ждет только одного. Он не думает, что делает что-то смелое, он просто устал не касаться его, устал молчать, когда все внутри хочет иного.              Он тянется к его лицу и целует его.              Поцелуй выходит не идеальным, чуть неловким в самом начале, но от этого только реальным. Влажные губы, тепло, чуть сбитое дыхание — все это складывается в нечто, что Киллиан запоминает сразу, с первого прикосновения. Он чувствует, как Скэриэл напрягается, как вздрагивает, как будто не понимает, как это возможно, и все же не отступает.              Только принимает — осторожно, нерешительно, не сразу, будто сдается не другому человеку, а себе самому.              Киллиан целует его глубже, не торопясь. Рука ложится на спину Скэриэла, едва касается кожи под лопаткой, и Скэриэл поддается.              В какой-то момент Скэриэл кусает его губу — не больно, но ощутимо, как предупреждение. Киллиан отстраняется на секунду, смотрит в его глаза, и впервые за все это время позволяет себе подумать: Готье бы не сделал этого, но я не Готье, и я больше не хочу ждать.              Он целует Скэриэла снова, коротко, уже мягче, словно ставит точку, словно говорит этим: я это взял, и теперь это — мое. Потом медленно отступает.              Скэриэл стоит, будто оглушенный. Рука все еще сжимает рубашку, губы чуть припухли, в глазах — что-то нечитаемое.              Он не говорит ничего, и Киллиан не ждет от него ответа. Просто уходит — спокойно, потому что он больше не боится сделать к нему шаг, и если Скэриэл захочет — теперь его очередь попробовать дойти до конца.