Aegri somnia vana

Где-то в Моравии, 1395 г. После набега придорожная таверна была полна людей Иштвана — шумные, смердящие потом и кровью, они тратили те немногие монеты, что отняли у мертвых, на выпивку, игру в кости и девок. Очаг тихо потрескивал, отбрасывая мерцающие тени на бревенчатые стены. Удо тоже был там — самый шумный из всех, раскрасневшийся от выпивки и хвастающийся, как дурак. Он уже подцепил пышную девку, а заодно ещё одну, и усадил обеих к себе на колени. Пара местных — углежогов, судя по их покрытым сажей сапогам и черным вплоть до костяшек рукам — сидели, сгорбившись, у очага, косясь на толпу чужаков. Людям Иштвана здесь было не место — это было очевидно по их инородной речи, грубому смеху и крови, запёкшейся на некоторых туниках. От внимания Иштвана не ускользнуло то, как углежоги наклонились друг к другу, что-то пробормотали, а затем поднялись и выскользнули в ночь. Иштван молча наблюдал за происходящим, его взгляд скользил по длинным столам, полным грубого смеха и стука деревянных кружек. Какая-то девка взвизгнула, её смех был чересчур резким, с едва ли скрытым за ним напряжением. Служанка таверны поспешила к его уединённому углу, её губы дрожали, когда она поставила перед ним вино, а руки так тряслись, что половина пролилась на стол. Она начала бормотать извинения, но Иштван просто отмахнулся, словно отгоняя муху. Он знал, что они давно исчерпали гостеприимство селян. В воздухе таверны витала невысказанная тревога, и местные уже начали проявлять беспокойство. Но его людям нужен был отдых, а в их ремесле отдых был редкой роскошью. Он отпил вина — или то немногое, что от него осталось — привезённого прямо из Седлецкого монастыря. Это было настоящее вино, на которое у него редко хватало монет, предназначенное для серебряного кубка, а не для треснутой, засаленной кружки, которую он сейчас держал. Густое и рубиново-красное, оно растекалось по языку, и сравнивать его с тем отвратным, уксусным пойлом, к которому он привык, было бы оскорбительно. Одной мысли о том кислом привкусе было достаточно, чтобы вызвать у него тошноту. Но даже самые изысканные фруктовые ноты вскоре становились горькими на его языке. Вино — каким бы богатым и драгоценным оно ни было — пробуждало в нём что-то тёмное, насмехающееся над тем, как даже простейшие удобства оставались вне его досягаемости. За каждую тёплую трапезу и каждый полную кружку ему приходилось рисковать шеей ради какого-нибудь невыносимого дворянина, которому было наплевать, если бы они все сдохли, ведь тогда его кошель остался бы полон. Каждая ночь, проведённая в настоящей постели, оплачивалась ценой ран или даже смертей, а забота о раненых и поиск новых людей на место павших стали рутиной. Он слегка покрутил вино в кружке, наблюдая, как тёмно-красная жидкость переливается на свету. В конце концов, не было такой глухой деревни, где не нашёлся хотя бы один зоркий охотник с колчаном, полным смертоносных стрел, или тавернный задира, настолько свирепый, что потребовалось бы трое вооружённых мужчин, чтобы его усмирить. Чтобы отнять чью-то жизнь, не требовалось ни клинка, изготовленного кузнецом, ни доспехов стоимостью в тысячи грошей. Иштван понимал это лучше, чем кто-либо. И разве не он сам прошлой ночью безжалостно зарезал сына мясника — того самого, который, по несчастливой случайности, ранил его Эрика в бедро жалким и ржавым охотничьим ножом? В безумии набега, среди крови, криков и хаоса, Иштван загнал мальчика в угол, одним быстрым движением вонзив кинжал между рёбер. Лезвие скользнуло между костью и плотью, подавляя сопротивление мальчика прежде, чем тот успел осознать, что произошло. Иштван проглотил вздох, кипя от собственной злобы. Набеги на эти захолустные деревни, где добыча едва стоила усилий, становились всё более утомительными. Его недавняя клятва служить Сигизмунду Люксембургскому должна была стать шагом на пути к переменам, но медленный прогресс оставил его неудовлетворённым. Заработать благосклонность Сигизмунда было относительно легко, учитывая их общую ненависть к туркам. Иштван пробивал себе путь наверх как шпион, наёмник и даже убийца — и, если его планы будут успешны, как дворянин. Какая бы роль ни была необходима для завоевания доверия и доказательства своей ценности будущему королю. Сделав ещё один глоток вина, Иштван снова посмотрел на своих людей. Эрик тоже присоединился к группе мужчин, топивших ужасы набега в выпивке. Белокурые волосы мальчика были потными и растрёпанными, а старый кожаный жилет — запятнанный засохшей кровью, изношенный и изначально неподходящий по размеру — всё ещё был на нём. В руках он держал кружку почти размером с его голову. Слишком безрассудный для своего же блага, Эрик осушил кружку одним махом и жестом потребовал ещё. Остальные мужчины громко поддержали его, колотя кулаками по столу и выкрикивая его имя. Даже Иштван не стал бы портить хорошее настроение мальчика, напоминая ему о предстоящем дне езды верхом. Вместо этого Иштван задержал на нём взгляд, неосознанно прикусив испачканную вином нижнюю губу. Широкие плечи Эрика тряслись в ритме его глубокого смеха — смеха, который, хоть и был громче чем у остальных, был полон непринуждённости и комфорта от нахождения среди своих. Если раньше он едва говорил, его молчание было тяжёлым и напряженным, а взгляд заставлял нервничать даже закоренелых бандитов, то теперь в нём чувствовалась спокойная уверенность того, кто считал, что находится среди… ну, возможно "семья" была слишком сильным словом, но Иштван не знал на чешском ничего более подходящего. Видя Эрика таким — сияющим, уверенным, раскрепощённым — Иштван чувствовал, как по его телу разливаются волны необузданного желания. Сегодня ночью он нуждался в Эрике рядом с ним, в его постели, достаточно близко, чтобы прикоснуться, чтобы заземлить его. Эрик мог бы попросить у него весь мир, и Иштван не задумываясь отдал бы — если бы только мир был в его власти. Чего бы он только ни сделал, какие бы преступления ни совершил без раздумий, какие бы смертные грехи ни взял на душу с извращённым удовольствием, лишь бы иметь возможность подойти, взять мальчика за руку, и разложить его на шёлковых простынях настоящей кровати, вместо того чтобы позволить ему завалиться спать в куче грязной соломы в каком-нибудь холодном, вонючем сарае… pokolba! Скоро он позаботится о том, чтобы его Эрик попробовал самые изысканные лакомства, которые только может предложить Священная Римская Империя. Он купит ему настоящий меч — лучший, что можно найти за деньги — чтобы заменить грубый топор дровосека, который Эрик вырвал из мёртвых рук первого убитого им человека, ещё когда ему было тринадцать, и с тех пор хранил при себе. И доспехи — да, настоящие доспехи из кожи высшего качества, достойные рыцаря. Может быть, бригантину, изготовленную из шкуры белой косули. Иштван ненадолго закрыл глаза, вспоминая то искреннее восхищение, которое он впервые ощутил, распознав мрачный талант мальчика. Эрик однажды рассказал, каково это было раньше — как в детстве он не знал иного способа взаимодействовать с миром, кроме как через боль. Боль была единственным языком, на котором он научился говорить — с другими детьми, даже с животными. И в ответ его отец избивал его до крови, словно вселившегося в него дьявола можно было изгнать силой. «Нет никакого дьявола,» пообещал ему тогда Иштван с уверенностью, которой не смог бы похвастаться и священник. «Пойдём со мной и убедишься сам.» С тех пор Иштван никогда не давал Эрику поблажек и не делал скидок на его юность. Напротив, он тренировал мальчика с неумолимой дисциплиной, испытывая его пределы и без колебаний заставляя их преодолевать. Он не вмешивался, когда его оскорбляли, перегружали работой или открыто презирали — все знали, что вначале мальчик был слишком молод и слаб, чтобы поспевать за остальными, но в этом и был весь смысл. Чтобы они приняли Эрика как своего — а позже, как правую руку командира, что и задумал Иштван — он должен был заслужить это место, а не получить его даром. И теперь, наблюдая, как люди хлопают Эрика по плечам, угощают его выпивкой и кричат его имя, Иштван знал, что всё сложилось именно так, как он планировал— и без единого упрёка в потакании, никто даже не шептался за его спиной. И после лет копания могил, опорожнения выгребных ям, таскания мешков и чистки оружия, тощий щенок, которого Иштван когда-то нашёл в дымящихся руинах полуразрушенной церкви, и правда вырос в сильного и, к большому удовольствию Иштвана, послушного молодого человека, который внушал уважение уже одной своей стойкостью. Но послушание Эрика не было рождено из слепого подчинения — он всё ещё владел свободной волей с тихой уверенностью. Иштвану нравилось, когда он высказывал своё мнение, даже если оно противоречило его собственному, ведь Эрик редко говорил, что у него на уме, а Иштван всегда слушал — зная, что мысли мальчика, когда они появлялись, всегда были ясными и хорошо обдуманными. Острый ум Эрика крайне радовал Иштвана, ведь он никогда не собирался превращать его в простую боевую собаку, существующую лишь для выполнения приказов и устрашения своим внушительным видом врагов, которых с каждый днём становилось всё больше — для таких обыденных задач у него было полно других. И от этих других Иштван ожидал лишь верности наёмников, мимолётной и как легко даваемой, так и отнимаемой. То, что он чувствовал к Эрику, было несравнимо — оно было глубже, яростнее. Оно значило нечто большее. Потому что Эрик был кем-то большим. Внезапно он встал из-за стола, ножки его стула резко скрипнули по полу. «Эрик,» сказал он, чуть громче шёпота. К глубокому удовольствию Иштвана, Эрик обернулся к нему, и пьяная улыбка расплылась по лицу мальчика, когда их взгляды встретились. Выразительные глаза Эрика, тёмные, как бездна, но затуманенные теплом сладкой медовухи, всё ещё сохраняли остроту, выдающую его постоянную бдительность. Его широкая фигура, слегка сгорбленная от изнурительных часов битвы и путешествия, казалась почти царственной в мерцающем свете очага. Как можно незаметнее Иштван кивнул в сторону лестницы, оставив своё изысканное вино недопитым. Прекрасно зная, что его Эрик скоро последует за ним.