Секрет небес: Вознесение

Отвернешься ли ты

Или попробуешь понять?

Ты чувствуешь,

Какое это напряжение?

Назовут ли они мое имя,

Когда все полетит к чертям?

И будешь ли ты на моей стороне?

Break My Babe — Kaleo

Когда атомная лодка начинает всплытие, бурление вод ощущается где-то внутри. Стоит низкий гул, который отдается мелкой дрожью по всему телу. Тонны воды давят на железный корпус, готовые раздавить нас, но вдруг давление ослабевает, и я ощущаю это кожей, будто кто-то снял с груди невидимый груз. Когда наша громада всплывает из пучины, с пристани виден только ее верхний корпус, покрытый коркой водорослей, как шкура морского чудовища, вынырнувшего из бездны. Люк отворяется с тяжелым, ржавым скрежетом, от которого сводит зубы, и мы начинаем восхождение вверх по узкой лестнице. Когда мой нос улавливает свежий воздух, я испытываю облегчение. Он пахнет озоном, морской водой и чем-то резким, почти металлическим, как предвестие бури. Первые глотки кислорода жадные, затем я усилием заставляю себя дышать ровнее и иду за отрядом по мосту. Впервые за долгое время ощущаю себя живой, хотя этот холод, эта пустота внутри меня шепчет: «Ты не та, кем была. Твое сердце все еще дремлет». Оборачиваюсь назад и бросаю последний взгляд на этого морского монстра, проделавшего путь по Северной Атлантике до Грейнока, портового города в бывшей Шотландии, ставшего еще одной базой «Адама». Очередная клетка для человечества, замаскированная под надежду. «Адам», — думаю я, шагая за отрядом. Название звучит как насмешка. Если это начало, то какого конца мы все ждем? Вдалеке виднеются разрушенные краны, обветшалые доки, тонущие в тумане. Чуть ближе высятся военные вышки с локаторами. Отовсюду слышатся ритмичные пушечные выстрелы, разрывающие подлетающих отродий. Небо над городом усеяно кривыми черными точками. Они кружат, пикируют, но стоит им приблизиться, как военные с вышек сбивают их в облаках пепла и искр. Я ожидала многого, но не этого, не такого засилья отродий. В Роткове небо было чистым, почти мертвым. Здесь же оно живое. И голодное. Встречные военные замирают, увидев Дмитрия. Они отдают честь, их лица выражают смесь почтения и смирения. Его авторитет здесь безусловен. Он падает на каждого подобно лучам яркого солнца. Я ловлю себя на мысли, что его уверенность — единственное, что сейчас держит меня от того, чтобы просто сесть на землю и свернуться калачиком. Командир подлодки, на которой мы плыли, по имени Илья, сопровождает нас в военный штаб. Там по его заверению ждут два бронированных микроавтобуса, которые довезут до Оксфорда. Я иду за отрядом, чувствуя, как усталость сжимает внутренности, словно холодная рука. Мысли о новой дороге до очередной базы отзываются спазмами где-то внизу живота. Я устала. Не от реальности, не от холода, а от этого бесконечного пути, который кажется мне дорогой в ад. Мое смятение перед будущим растворяется в присутствии Каина. Он движется за мной неслышной тенью, будто незаметный для остальных, но его близость ощущается, как тепло угасающего костра. Иногда его пальцы касаются моей спины, мягко сжимают руку выше предплечья и едва-едва переплетаются с моей ладонью. Эти жесты, едва уловимые, как дуновение ветра, напоминают о том, что было между нами в тесной каюте подводной лодки, плывшей к Грейноку. Его присутствие неоспоримо, и оно говорит: я здесь, я твой щит, твой огонь. Но внутри меня зреет сомнение, острое, как осколок стекла, бросающее тень на все, что я к нему чувствую. Я вижу его. Он рядом, всегда рядом. Вижу страсть в его глазах, в том, как напрягаются его крылья, когда он смотрит на меня. Но что-то удерживает меня от того, чтобы довериться ему без оглядки. Какой-то холодный инстинкт шепчет: он может исчезнуть, как исчезает всегда, оставляя меня в пустоте. Я готова к одиночеству, к тому, что он снова уйдет. Но разве это правильно? Разве это нормально? Почему я не могу просто довериться ему? Я не хочу пребывать в иллюзиях. Мне нужна ясность. Иногда мне кажется, что наш мир для него лишь декорация, пока я в ней нахожусь. Если бы я могла уйти, раствориться с ним в ином измерении, он бы не оглянулся на эту землю, на нашу борьбу, на наши страхи и слабости. Или что-то держит его здесь? Не только я. Невидимая нить, натянутая до предела, связывает его с этим миром. Мои мысли возвращаются к тому видению в каюте: лицо другого мужчины — длинные белые волосы, взгляд, обращенный вглубь меня. Это не могло быть просто игрой воображения. В эйфории, в жаре объятий Каина, я видела кого-то, кого никогда не знала. Откуда мое сознание взяло этот образ? Кто он? Я бросаю взгляд на Каина, идущего рядом. Его глаза тут же ловят мои. Меня окутывает теплая волна, без слов, без звука. Он говорит со мной взглядом, жестами, импульсами, которые я чувствую кожей. Его внешняя холодность рушится, как лед под солнцем, открывая мне его мысли. «Все хорошо?» — спрашивает он безмолвно, и уголок его губ едва заметно приподнимается. Я отворачиваюсь, пряча смятение. Сердце сжимается от вопроса, который я не решаюсь задать вслух: «Что ты скрываешь, Каин?» Я с Каином, замыкая группу, занимаем задние места в минивэне. Он, кажется, совсем не против этого. Его глаза, поймав мой взгляд, вспыхивают алым теплом. Внутри машины гудит оживленный спор: Лестер, Грег и Ноа перебрасываются резкими фразами, их голоса сливаются с гулом мотора, а я будто отгорожена от них невидимой стеной. Каин наклоняется ко мне, его дыхание касается моей шеи, и губы у самого уха шепчут: — На этот раз ты сидишь рядом со мной. Не с кем-то из них. Это что-то значит? Или просто хочешь, чтобы я прижал тебя к стеклу при первом же резком повороте? Вдруг замираю в догадке. Ангел, не знавший отношений в прошлом, не умеющий любить и проявлять чувства, сам мучается в догадках и испытывает нехватку информации о том, какие между нами отношения. Я до сих пор не поднимала с ним эту тему. Открываю рот, собираясь ответить, но он опережает меня: — Молчи, — говорит тихо, но резко, и его слова почти растворяется в гуле мотора и споре Лестера с Ноа впереди. Его пальцы впиваются мне в бедро, словно он хочет удержать слова, которые еще не сорвались с губ. — Я передумал. Не хочу слышать ответ. Я хочу спросить больше, хочу вытрясти из него правду о том, что было три года назад, о видении в каюте, о том, почему он смотрит на меня так, будто боится, что я исчезну. Но что-то в его взгляде — смесь нежности и боли — заставляет меня промолчать. Для подобного разговора это место неподходящее, да и ушей лишних слишком много. Его губы едва касаются мочки моего уха, а пальцы лениво рисуют круги на моем колене, будто проверяют, о чем я думаю. Впереди Лестер что-то кричит про «техногенную катастрофу», Грег пытается разрядить обстановку, но звуки его голоса будто пропадают в гуле моей крови. Я пытаюсь не думать об этой руке, об этих умелых длинных пальцах на моей ноге. — Не реагируй так бурно, — шепчет он, — а то подумают, будто мы тут заняты чем-то... особенно неприличным. Его рука, скрытая спинкой переднего сиденья, скользит выше по бедру. — Хотя... может, так и есть? Я прикрываю веки от острых ощущений, что этот ангел во мне пробуждает. Мой пульс бьется в ушах, заглушая все вокруг, кроме его дыхания, теплого и чуть неровного, у моего уха. Я чувствую, как жар от его пальцев растекается по коже, и это ощущение бьет электрическим разрядом, который я не могу игнорировать, хоть и пытаюсь. Я стискиваю зубы, чтобы не выдать себя ни звуком, ни движением, но тело предает: легкая дрожь пробегает по спине, и я знаю, что он это заметил. Его губы, едва касавшиеся мочки уха, теперь чуть изгибаются в улыбке. Я чувствую это, даже не глядя на него. Он знает, что делает, и наслаждается этим. — Раньше ты не была такой чувствительной, — говорит низким, с легкой хрипотцой голосом, будто сам борется с чем-то внутри. Пальцы замирают на моем бедре, но не отступают, продолжая гладить меня, и я почти слышу его ухмылку, хотя веки все еще прикрыты. — Или это только со мной? Я хочу ответить, хочу бросить что-то острое, чтобы сбить с него эту спесь, но слова застревают в горле. Я просто хочу отдаваться этим ощущениям, что он порождает во мне. Медленно открываю глаза и поворачиваю голову, встречаясь с его взглядом. Его лицо ближе, чем я ожидала. Пасмурные глаза смотрят на меня с такой интенсивностью, что я почти забываю, как дышать. В них смесь вызова, любопытства и страсти. — Ты играешь с чувствами. Однажды они разгорятся и превратятся в пожар, — наконец выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но он сбит неровным дыханием, выдавая меня. — Не боишься обжечь крылышки? Он наклоняется чуть ближе, так что его дыхание касается моих губ. На секунду кажется, что он сейчас поцелует меня, прямо здесь, на заднем сиденье, под гул мотора и болтовню Лестера с Ноа. Я уже чувствую, как тону в этом ожидании, как готова увязнуть в долгом, ненасытном поцелуе... Но вместо этого он лишь шепчет: — Может, я хочу обжечься. Каждый день. Каждую ночь. Ты слишком хороша в том, чтобы заставлять меня забывать, кто я. Я замираю. Его слова подобны удару под дых, и я не знаю, что с этим делать. Хочу схватить его за края куртки, притянуть к себе и заставить объясниться. Хочу узнать, что за кошмар прячется за его взглядом, что за тени из прошлого заставляют его держаться на грани, так близко и одновременно так далеко. Рука ангела на моем бедре сжимается чуть сильнее, как будто он чувствует, что я готова сорваться, и это его способ удержать меня на месте. Губы вот уже почти касаются моих, почти, но не совсем. Достаточно близко, чтобы я почувствовала, как дрожит его нижняя губа. Я вдыхаю запах мирры и грозы, желая напитаться им, чтобы чувствовать на своей коже. — Эй, вы там, на заднем сиденье! — кричит Лестер, врезаясь в наш маленький мир. — Не слишком ли тихо? Что вы там замышляете? Я вздрагиваю, а Каин, не отводя от меня глаз, медленно отодвигается с явной неохотой, но руку не убирает. Его пальцы все еще касаются края моей джинсы, словно он не готов полностью разорвать контакт. Губы кривятся в ленивой, почти дерзкой улыбке, и он отвечает: — Просто обсуждаем... пейзаж за окном. Правда, Лэйн? Бросаю на него взгляд, полный тихого возмущения, но он только подмигивает, и я понимаю, что этот раунд он выиграл. Снова. Машина делает резкий поворот, и я инстинктивно хватаюсь за его руку, чтобы не прижаться к стеклу. Мужские пальцы переплетаются с моими, и это прикосновение слишком интимное, обещающее гораздо больше, чем он готов озвучить на словах. — Осторожно, — шепчет он, на этот раз без насмешки, мягко, почти заботливо. — Я же сказал, не хочу, чтобы тебя прижало к стеклу. Смотрю на него, пытаясь понять, где игра, а где правда. Но он отводит взгляд, и я вижу, как напрягаются его скулы, как будто он сам боится того, что только что сказал. И в этот момент понимаю: этот разговор, который мы оба избегаем, не может ждать вечно. Рано или поздно нам придется назвать вещи своими именами. Он должен мне все рассказать. Но не сейчас. Не здесь. Машина подпрыгивает на очередной кочке, и я откидываюсь на спинку сиденья, все еще ощущая тепло ладони ангела, сжимающей мою руку. Его пальцы не разжимаются, и я, вопреки всему, не пытаюсь вырваться. Пока что. Снаружи раздаются скрежещущие вопли отродий, кровь которых стынет в жилах. Внезапно Дмитрий оборачивается и отдает приказ голосом, не допускающим неповиновения: — Каин, ты сопровождаешь нас по воздуху. Уничтожай только тех отродий, которые подлетают к нам очень близко. Пилеон, ты с ним. Анхея, ты остаешься здесь. Автомобиль резко тормозит, шины скрипят по гравию. Каин бросает на Дмитрия взгляд, полный сдержанного раздражения, но молчит. Его глаза на миг задерживаются на мне, и я вижу в них борьбу. Он не хочет оставлять меня. Но что-то, какая-то невидимая нить долга, заставляет его подчиниться. Он выходит, хлопнув дверью, и Пилеон следует за ним, не проронив ни слова. Через мгновение воздух разрывает шелест крыльев, яростный рев и хруст ломающихся костей. Несколько капель густой, темно-красной крови брызгают на лобовое стекло, стекая медленно, как зловещий дождь. Минивэн едет с рокочущим шумом мотора, и я пересаживаюсь ближе к ребятам, на освободившееся место Пилеона, рядом с Анхеей, перед сидящим впереди Ноа. Ее спокойное, почти бесстрастное лицо контрастирует с напряжением, что витает в воздухе. Я прислушиваюсь к разговорам отряда, пытаясь уловить хоть крупицу смысла в этом хаосе, но мысли все равно возвращаются к Каину: к его взгляду, к теплу его рук. Лестер откидывается на спинку сиденья, скрестив руки на груди, и бросает взгляд на Ноа, который смотрит в окно с привычным равнодушием. Гул мотора минивэна заглушает отдаленные вопли отродий, но напряжение между парнями ощущается острее, чем шум снаружи. В последние дни я замечаю, что эти двое не ладят друг с другом. А, впрочем, с Ноа трудно ладить, но мне как-то удается подобрать к нему ключик. — Слушай, Ноа, — Лестер хмыкает, постукивая пальцами по колену, — Помнишь, как ты меня бросил одного с той чертовой тварью пол года назад? Ноа медленно поворачивает голову. — Бросил? — отвечает с едва заметной язвительностью. — Ты сам полез вперед, Лестер. Я тебе говорил: держись плана, не геройствуй. А ты, как всегда, решил, что знаешь лучше. Лестер фыркает, отводя взгляд к потолку, словно там написаны все его контраргументы. — Ты просто слился и все. Если б не Грег, я б уже был одним из зомбаков или гнил в земле. Ноа пожимает плечами, его лицо не выдает ни капли эмоций. — Я не собираюсь каждый раз нырять в мясорубку из-за твоих понтов. Мы не в Доту играем. Лестер стискивает зубы. — Вот из-за таких, как ты, мир и трещит по швам. Из-за таких лохов мы на грани вымирания. Ноа медленно выдыхает, словно пытаясь удержать себя от резкого ответа. — Если б ты не лез на рожон и просчитывал риски, может, мы бы не теряли людей. Не хоронили бы их. Лестер открывает рот, чтобы ответить, но замолкает, откидываясь назад. Его лицо мрачнеет, и на секунду кажется, что он проглотил что-то горькое. — Ты всегда знаешь, как вставить нож, да? — бормочет он наконец, глядя в сторону. Ноа не отвечает, лишь отворачивается к окну, его пальцы слегка постукивают по подлокотнику. Тишина между ними тяжелая, как свинец, и никто не спешит ее нарушить. Дмитрий сидит впереди, его лицо застыло в непроницаемой маске. Словно ссоры отряда — это шум, от которого он давно научился отгораживаться, чтобы не втягиваться в их разборки. Грег решает разрядить обстановку: — Пацаны, давайте без этого грустного кино. Мы же как семья, а? Иногда ругаемся, иногда хороним друг друга... — задумывается на секунду. — Ладно, хреновый пример. Он щелкает пальцами, переключая внимание: — Вот что я скажу: пока Каин и Пилеон там наверху расчищают небо, как небесные уборщики, давайте присвоим им медаль. “Чистильщики года”. Или, может, их крылья себе прикарманим, будем летать без электроэнергии! Она будет не нужна! Анхея не сдерживает тихий смешок, ее обычно бесстрастное лицо смягчается. Лестер выдавливает хриплый хмык, а Ноа, хоть и не улыбается, чуть расслабляет челюсть, что является почти прогрессом. Грег, довольный собой, указывает на лобовое стекло, где кровь очередного уничтоженного отродья растеклась в виде дуги: — Видите? Даже эта хрень засохла в улыбочку. Значит, не все так плохо. Мы продолжаем ехать дальше, а я наклоняюсь к Ноа, подавшись телом немного вперед, стараясь говорить так тихо, чтобы мои слова не долетели до остальных: — Ноа, тот жесткий диск с базы... он все еще у тебя? Он медленно оборачивается, его поза выдает настороженность, словно он прикидывает, стоит ли быть со мной откровенным. После короткой паузы он едва заметно кивает. Я чуть подаюсь корпусом еще ближе и шепчу: — Ты уже смотрел, что там? — Нет, — отвечает он сухо и деловито. — Нужен стационарный компьютер. Такой есть только в Оксфорде. Ловлю взгляды Лестера и Анны, украдкой следящих за нами. Похоже, в этом отряде утаить что-либо невозможно. Ну и ладно, может, так даже лучше. — Спрячь его как следует, когда доберемся, хорошо? — говорю я, понизив голос. Ноа слегка прищуривается, его брови едва заметно сдвигаются. — Думаешь, Донован уничтожит диск, чтобы правда не всплыла? Его неожиданный вопрос заставляет меня задуматься. Хорошо, что мы мыслим в одном направлении. Значит, в его голове тоже крутятся сомнения. Недоверие к верхушке? Подозрения, что они замешаны в создании вируса? Неважно. Главное — он не слепо выполняет приказы. Я бы ни за что не отдала Донован найденные секретные материалы. Почему? Потому что эта женщина окутывает деятельность «Сибири» такой завесой тайн, что порой кажется, будто она одержима паранойей. И я обязана раскрыть ее секреты. Стараюсь уйти от прямого ответа: — Нет... Просто там могут быть данные, к которым наш уровень допуска не дотягивает. А мы же хотим узнать, что там. Верно? Неожиданно Лестер, явно подслушавший весь разговор, вмешивается с кривой ухмылкой: — Лэйн дело говорит. Я с того момента, как выкрутил этот диск, чую, что теневики что-то утаивают. Они будут шифроваться, даже если завтра небо рухнет, и земля превратится в кипящую кашу. Ноа, если не знаешь, как сделать перед Донован лицо “в моем рюкзаке пусто”, могу подкинуть пару уроков. Ноа бросает на него взгляд, в котором сквозит легкое раздражение, но отвечает спокойно, почти безразлично: — Понял. Буду действовать по ситуации. Дмитрий, до этого молчавший всю дорогу, резко оборачивается. — Разговоры о диске прекратить. Все трофеи, включая диск и черный ящик, Донован не сдаем. Это приказ. Работу по их вскрытию начинаете сразу по прибытии, без задержек. Вся информация — только мне, лично. Дмитрий замолкает, его тон не допускает возражений, и в салоне повисает тишина, нарушаемая лишь низким гулом мотора и отдаленными криками отродий, к которым уже все привыкли. Я откидываюсь на сиденье, сдерживая довольную улыбку. Разговор сложился лучше, чем я могла надеяться: не только заронила в их головы сомнения насчет Донован, но и подтолкнула генерала к приказу не сдавать ей трофеи. «Браво, Лэйн», — мысленно хвалю себя. К сумеркам мы подъезжаем к массивным железным воротам, ведущим в Оксфорд. Город окружен укреплениями: колючая проволока, мешки с песком и таблички с надписями «SCP Adam, зона ограниченного доступа». Впереди вырисовываются древние шпили готических зданий, их силуэты проступают в сгущающихся сумерках. Узкие мощеные улочки, покрытые истертым булыжником, змеятся к центру базы, где среди развалин Бодлианской библиотеки высится командная вышка, оплетенная сетью локаторов, настороженно сканирующих небо. Ворота со скрипом пропускают нас внутрь, и минивэн катит к Университету Оксфорда, где теперь обосновался «Адам». На пропускном пункте нас тормозят, но, проверив документы, быстро пропускают. Когда мы наконец останавливаемся, я выбираюсь из машины на свежий воздух. После шестнадцати часов в дороге тело кажется свинцовым, мышцы ноют от долгого сидения. В воздухе витает резкий запах пороха, смешанный с сыростью старого камня. Здесь царит странная, почти осязаемая суета: фигуры в военной форме снуют туда-сюда, а при виде Дмитрия замирают, отдавая честь с молчаливым почтением. Ян, всю дорогу ехавший молча, встает рядом со мной, а потом незаметно отступает назад, крадучись. А вскоре и вовсе скрывается из виду, исчезнув в темноте. Странный он. Свет прожекторов мигает, и рядом с дверьми мелькает фигура — женщина в строгом плаще, неподвижная, с идеальным каре. Она смотрит прямо на нас, и хотя расстояние большое, но мне кажется, что она способна залезть нам в головы и вывернуть их наизнанку. Через мгновение она движется к нам. Дмитрий напрягается, весь его облик каменеет при ее приближении. — У нас форс-мажор, генерал, — сообщает она, растягивая каждое слово. — Один крайне ценный экземпляр исчез из лаборатории прямо перед вашим прибытием. Узнаю профессора Донован. С тех пор, как я видела ее в последний раз, она нисколько не изменилась, все то же лицо без морщин, все та же хищная усмешка. Дмитрий вскидывает бровь. — И какое я к этому имею отношение? — отвечает ледяным, но сдержанным тоном. Донован чуть наклоняет голову, ее губы изгибаются в улыбке, которая больше похожа на оскал. — Никакое, разумеется. Я лишь объясняю, почему вас не встречают с фанфарами. Вы ведь вернулись, зная, что я жду вас не с пустыми руками... а с чем-то значимым. Дмитрий стискивает челюсти, его голос остается ровным, но в нем сквозит напряжение: — Ничего ценного мой отряд не добыл. Донован прищуривается, ее взгляд проходится по нам, задерживаясь на мне. Я чувствую, как по спине пробегает холод. — Правда? — Она приближается, ее глаза впиваются в мое лицо. — А это кто? Кажется, узнаю это... милое личико. — Это Лэйн, — отрезает Дмитрий, его голос твердеет. — Она в отряде. Донован покачивает головой, как бы соглашаясь с генералом, а потом делает затяжку сигаретой, стиснутой двумя пальцами, словно маркируя нас своей властью. Ее улыбка становится шире, но в ней нет ни капли тепла. — О да, припоминаю. Значит, ты выжила, Лэйн. Ее слова звучат как обвинение, и я чувствую, как внутри закипает тревога. Почему ее тон кажется таким... личным? Что, если она хотела, чтобы я не вернулась? Я вглядываюсь в ее лицо, пытаясь уловить хоть намек на ее мотивы, но вижу лишь холодную, расчетливую маску. Я выпрямляюсь, стараясь не дрогнуть под ее взглядом. — Разве ты не рада, что я вернулась? — набравшись храбрости, задаю вопрос. Мне важен не ее ответ, а реакция. Она коротко смеется, слишком громко, нарочито неестественно. Я прищуриваюсь. — О, Лэйн, не до сентиментальностей, — отрезает она. Ее взгляд возвращается к Дмитрию, и в нем вспыхивает что-то хищное. — Или генерал хотел устроить нам сцену воссоединения? Замечаю, как кулаки Дмитрия сжались до побелевших костяшек, но слова его остаются холодными: — Мы идем внутрь. Все устали. Есть что еще сказать? Донован раздумывает, словно смакуя момент. Ее глаза снова медленно обводят отряд, и я чувствую, как воздух становится тяжелее. — Какой ты стал... суровый, — говорит она, почти мурлыкая. — Мне это по душе. Но, видишь ли, Дмитрий, я не люблю, когда от меня что-то скрывают. Она делает знак, и двое вооруженных солдат появляются из-за ее спины, их лица непроницаемы. — Заберите у них все, важен черный ящик, он у них, — вдруг распоряжается Донован, а затем обращается к Ноа: — И рюкзак, Ноа, отдай его. Не заставляй меня просить дважды. Тот инстинктивно сжимает лямки рюкзака, стараясь быть бесстрастным, но пальцы выдают напряжение. — Там ничего особенного, — оброняет он. Донован качает головой, ее улыбка становится почти жалостливой. — О, Ноа, не надо. Ты же знаешь, я всегда получаю, что хочу. — Она машет рукой, и один из солдат молча вырывает рюкзак из его рук. Ноа порывается забрать его, но второй солдат преграждает ему путь. — А ты, Анна, — Донован поворачивается к ней, ее голос смягчается, но в нем чувствуется угроза. — Есть что-то для меня? Анна встречает ее взгляд. Вижу, как в ней идет борьба между привязанностью и долгом. Наконец она отвечает: — У меня только анализы крови. Ничего больше. Донован смотрит на нее долгое мгновение, пытаясь распознать, не лжет ли она. Наконец, соглашается: — Хорошо. Я тебе верю. Наконец ее внимание обращается ко мне, и я чувствую, как горло сжимается. Она подходит ближе, ее шаги отдаются эхом в моей голове. — Лэйн, дорогая, — ласково говорит она. — Отдай книгу и копье. Я знаю, они у тебя. Я стискиваю зубы, но ее взгляд не отпускает, словно выжигает дыру в моей душе. Медленно, неохотно, я достаю книгу и копье. Она забирает их с такой легкостью, будто они всегда принадлежали ей, ее руки едва касаются предметов, но я чувствую, как что-то важное ускользает от меня. — Умница, — шепчет она, не вкладывая в свои слова похвалу, только торжество. В этот момент в небе слышатся мощные взмахи крыльев, и две фигуры приземляются рядом с Донован. Алые глаза Каина вспыхивают, но тут же гаснут, когда он смотрит на меня. Рядом с ним встает Пилеон, стряхивая с красных перьев капли дождя. Он наклоняется к Донован, шепча что-то на ухо так тихо, что я не могу разобрать слова. Анхея, стоящая чуть поодаль, смотрит на него с презрением, ее глаза горят негодованием, но она молчит, спрятав руки в карманы. Каин снова бросает на меня взгляд, в нем мелькает тихое «прости», но он тут же отворачивается, встряхнув плечами, будто сбрасывая вину. Донован кивает Пилеону, затем поворачивается к Каину: — Каин, помоги найти беглеца. Это же в твоих интересах. Ангел застывает, будто борется с самим собой. — Мои интересы, — говорит он с легкой насмешкой, — не всегда совпадают с твоими. — О, Каин, — она подходит к ангелу вплотную и небрежно стряхивает пепел сигареты на его ботинок. Я вижу, как его крылья дрогнули от этого жеста. — Ты можешь играть в свои игры, но мы оба знаем, что ты не уйдешь. Найди беглеца. Или я найду способ напомнить тебе, кто здесь главный. Каин молчит, а потом снова выхватывает меня из толпы своими пасмурными глазами — всего на секунду, но в них я вижу бурю: сожаление, гнев, и что-то еще, что заставляет мое сердце сжаться. Не могу понять, что все это значит? Все это время он был не на моей стороне? Тогда к чему все это было между нами? Сбитая с толку я смотрю на него, но он отворачивается в бесстрастном выражении. Наконец Донован снова обращается к Дмитрию, растянув губы в усмешке. — А ты, генерал... — Она нарочито медлит, облизывая нижнюю губу, будто пробуя мужчину на вкус. — Мой любимый непослушный мальчик, возомнивший себя мессией. Ты отправляешься на карантин. С этого дня твои полномочия снижены. Несколько солдат обступают генерала с обеих сторон. Дмитрий замирает, его лицо каменеет, но он не сопротивляется. — Ты не имеешь права, — процеживает он сквозь зубы, с трудом сдерживая в себе ярость. — Не имею? — Донован наклоняет голову. — Нет, дорогой. Это порядок. Ты слишком долго играл по своим правилам. Теперь моя очередь. Солдаты уводят Дмитрия, и его шаги гулко отдаются в тишине. Донован поворачивается к нам, ее взгляд скользит по каждому, словно она отмечает нас в своем списке. — Добро пожаловать в Оксфорд, — объявляет она, и это звучит как приговор. — Теперь вы работаете на меня. Она разворачивается и уходит, ее плащ колышется за спиной, как крылья хищной птицы. Мы остаемся стоять, окруженные солдатами, и я чувствую, как надежда на спасение становится все призрачнее. Но где-то внутри, глубоко, тлеет искра гнева. Это еще не конец. Мы найдем способ, как вытащить Дмитрия и вернуть отнятые вещи.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

Нас ведут в жилые помещения, находящиеся в Университете Оксфорда. Все рассредотачиваются на разных этажах с чувством некоторого опустошения, а я захожу в отведенную мне комнату и сбрасываю с себя верхнюю одежду. Обстановка здесь сумрачная, воздух пропитан запахом старых книг и увядших цветов. От былой величественности учебного заведения остались высокие потолки с облупившейся лепниной, арочные окна, затянутые трещинами, через которые сочится зеленоватый свет прожекторов «Адама». Комната, говорят, принадлежала какой-то девушке. Теперь она моя, но я чувствую себя незваным гостем, будто вторглась в чье-то святилище. Эта комната дышит чем-то странным, будто кто-то незримый наблюдает за мной. Я снова осматриваюсь и замечаю бросающиеся в глаза глубокие царапины на стене, будто кто-то пытался вырваться. Или оставить послание. Мой шрам на запястье зудит, и я невольно сжимаю руку, пытаясь заглушить это чувство. Подхожу к письменному столу, на котором лежит высохший букет лаванды, перевязанный черной лентой. Кровать в углу выглядит так, будто ее не трогали месяцами: тяжелое одеяло, аккуратно сложенное пополам, и подушка, на которой остался отпечаток чьей-то головы. Я чувствую, как эта комната давит на меня, будто хочет рассказать что-то, но я не уверена, что готова слушать. Я плюхаюсь в кресло, и старый кожаный чехол противно скрипит подо мной. Мне нужно взять ситуацию под контроль. Нужно взять себя в руки. Собрать мысли. Донован не может быть концом всего — только очередным препятствием. Я массирую виски, будто пытаясь выжать из себя хоть одну здравую идею. Завтра же я начну продумывать план. Их доверие всегда было моим топливом, и я не позволю этой вере угаснуть. Неожиданно ощущаю чье-то присутствие, поворачиваю голову и вижу Пилеона. Его кудрявые волосы слиплись от дождя, в тусклом свете поблескивают капли в прядях, темные глаза светятся чем-то неясным. Демон медленно подходит ко мне. — Помнишь наш уговор? Ты должна мне флакон с жидкостью, Лэйн. — напряженно говорит он, а потом неожиданно его глаза сужаются. — Вот только одного не могу понять. Почему тебя заселили именно в эту комнату? Я выпрямляюсь, стараясь не показать, как его слова меня настораживают. — Флакон у меня, — отвечаю я, стараясь держать голос ровным. — Можешь забрать его прямо сейчас. Делаю рывок к рюкзаку, роюсь. Нащупываю флакон на самом дне. Но Пилеон как будто бы теряет интерес к нему. — Где Ада? — доносится с его стороны. — Где моя сестра? Его вопрос настораживает и пугает. Я мигом забываю о том, что нужно завершить нашу сделку и отдать ему флакон. Оборачиваюсь к нему. Мой нечеткий паззл складывается в уродливую мозаику, и я склонна думать, что «Сибирь» занималась опытами над бессмертными. — Ты спрашиваешь это у меня? — делаю удивленную реакцию. — С чего ты решил, что я должна знать? Похоже, что Пилеон ничего не знает о том, что здесь творится, потому что не считает это важным. И этим пользуется Донован. Дальнейшие выплеснутые эмоции Пилеона подтверждают мои мысли. — Они лгали мне? — Он начинает метаться по комнате, разъяренный и обезумевший. — Все это время они кормили меня обещаниями, что избавят Аду от страданий. А теперь... куда они ее дели? Я стараюсь достучаться до его рассудка, медленно поднимаю ладонь, словно пытаясь укротить бушующую стихию. — Пилеон, присядь. Давай поговорим. Ты же видел своими глазами, как Донован поступает с людьми. Дмитрия она отправила в изолятор, хотя он абсолютно здоров, а у нас отобрала все найденные вещи, которые могли бы пролить свет на случившееся три года назад на базе. Пилеон резко вскидывает голову. Лицо искажено злобой, и мне вдруг кажется, что этот демон может убить меня в любую секунду. — Меня не волнует ваш проклятый мир! — рычит он, срываясь на хрип. — На ваши ничтожные правила! Жалкие жизни! Есть только я и Ада. Все остальное — ПЫЛЬ! Я не отступаю, хотя каждое его слово бьет по нервам. — Именно поэтому она и держит тебя в неведении, — говорю тише, но отчетливее. — Слепому псу проще надеть намордник. Но когда ты захочешь увидеть правду... уже нельзя будет сделать вид, что ничего не случилось. — Что ты несешь, черт возьми? — срывается он на крик, но в нем уже меньше ярости, больше растерянности. Твердым движением усаживаю его в кресло жестом, не терпящим возражений. Сама опускаюсь напротив. Между нами повисает тяжелое молчание, нарушаемое только его прерывистым дыханием. — Пилеон, даже несмотря на то, что ты донес информацию о нас Донован, я не испытываю к тебе зла. Это же из-за тебя она отобрала все вещи и арестовала Дмитрия? Он отводит взгляд в сторону и делает лицо насупленным. — Откуда ты знаешь? — бормочет он. — Может, это сделал Каин? Я качаю головой. — Откуда знаю? Ты всегда был открытой книгой, не только для отряда, но и для Анхеи. Все делал ради собственной шкуры. Каин не такой. Он играет в совсем другие игры. Не такие примитивные, как предательство во имя выгоды для себя. — Хорошо. Ты права. Это сделал я, — отвечает он, оскалившись. — Но не ради собственной шкуры, как вы все привыкли думать обо мне. А ради сестры. Кроме того, когда вы последний раз смотрели на нас как на что-то большее, чем расходный материал? Так чем же вы отличаетесь? Я придвигаюсь к нему ближе, говорю твердо: — Должна сказать вещи, которые тебе могут не понравиться, но это не значит, что я желаю тебе зла. Пока вы, бессмертные, испытываете к человечеству презрение, считая нас за мелких тараканов, самые подлые из нас не дремлют, они точат против вас ножи. Он усмехается. — И что вы нам сделаете? Вы ничтожны и слабы. На кону моя сестра. Мне плевать на ваши философские размышления. — Это не размышления, а реальность. Ты же сам признал, что мы используем вас как расходный материал. И тебя это не пугает? До каких масштабов все это могло дойти? Внезапно в памяти всплывает образ: иссохшая фигура с ободранными крыльями, блуждающая по коридорам «Сибири». Глаза... в этих глазах еще теплился разум. И этот кто-то узнал Каина, после чего ангел свернул ему шею. — В последний раз на базе... — говорю я шепотом, стараясь вложить в свой голос всю силу своего убеждения, — я видела одного из вас. Он не был похож на обычного зомби или на того мутанта, в которого превратился Амир. У него было сознание, Пилеон. Это существо было бессмертным. Что его превратило в это, я пока не могу тебе сказать. Пока ты слепо выполнял приказы, Донован могла сделать с Адой... все что угодно. Демон замирает, его глаза вспыхивают недоверием, но в них мелькает тревога. — Я тебе не верю, — отрезает он дрожащим голосом, выдавая сомнение. — Вы, люди, не способны на такое. Ада бы справилась. Пусть она и была ребенком, но она была сильной. Шумно вздыхаю. Этот демон непробиваем. Мозг цепляется за последнюю мысль. — Пилеон, — спрашиваю я. — Расскажи, для чего ей нужен был этот флакон? — Это лекарство, — наконец говорит сдавленно. — Вы, люди, создали его для нас. Оно снимает боль от ран, которые мы получили в бою с Вселенским существом. Эти раны не заживают, но ваше зелье помогает. Я киваю, позволяя его словам повиснуть в воздухе, прежде чем ответить. — Вот видишь. Ты считаешь нас жалкими, но мы изобретательны, Пилеон. Мы умны, хитры, расчетливы. Даже если ты мне не веришь, пойми одно: слепо подчиняться Донован — ошибка. Она использует тебя, как использует всех. Анхея может стать следующей, так как ей тоже было нужно это лекарство. Я видела, как Анна вкалывала ей его. Донован пустит ее на опыты, и она превратится в такую же ходячую мумию с облезлыми крыльями, какую я видела на базе. Мои слова, кажется, задели его за живое. Пилеон хватается за голову, его пальцы впиваются в мокрые кудри, и он издает низкий, мучительный стон: — Черт, что мне теперь делать? Анхея... она меня презирает? Я смотрю ему в глаза, стараясь сохранить баланс между сочувствием и твердостью. — Она разочарована, Пилеон. Но у тебя еще есть шанс все исправить. Его взгляд, полный смятения, встречается с моим. — Как? — умоляюще спрашивает. — Научи меня. Чувствую, что мой следующий шаг должен быть правильным. — Возьми флакон, — говорю я, понизив голос. — Я не зря хранила его все это время. Когда Анхее понадобится помощь, он будет у тебя под рукой. Это твое временное преимущество против Донован. Пилеон хмыкает, но без сарказма. — Глупая смертная, — бормочет он без злобы. — Одного флакона мало. Мне нужно больше. Постоянный запас. Я киваю, не отводя взгляда. — Мы найдем способ обеспечить вас этим лекарством. Безвозмездно. В тех данных, которые ты так любезно позволил Донован у нас забрать, наверняка есть информация о его составе. — А ты не лжешь? — Пилеон поднимает взгляд, полный подозрения и надежды. — Почему я должен тебе верить? Я и сама не знаю, почему. Просто так чувствую. Но ему говорю совершенно другое. — Неужели ты не хочешь сбросить этот гнет? — спрашиваю я тихо. — Не хочешь найти Аду? Вернуться на Небеса с Анхеей, любить ее и знать, что она отвечает тем же? Его плечи вздрагивают, и я вижу, как он борется с собой. Тихие, сдавленные рыдания сотрясают его, и в этом зрелище есть что-то почти священное. Когда человек теряет все, это кажется обыденным, но когда бессмертный рушится под тяжестью утрат, в этом чувствуется трагическая возвышенность. — Хочу, — шепчет он. — Но наш мир... потерян. Гнёт там куда страшнее. Здесь мы хотя бы на грани свободы. Я качаю головой, не отводя глаз. — Посмотри на нас, Пилеон. Мы на краю гибели, почти стерты с лица земли. Вы считаете нас слабыми, ничтожными, но мы все еще боремся. В нас тлеет жизнь, и мы цепляемся за нее, пытаемся изменить судьбу. Если это удастся нам, то и вы сможете. — Но не таким, как я, — демон сжимает губы. Я наклоняюсь чуть ближе. — Не нужно быть героем. Будь звеном в цепи. Не разрушай наше будущее. И свое тоже. Хватит доносить Донован о наших планах. Просто поступай по совести, и тогда Анхея перестанет смотреть на тебя с презрением. Он замирает, его глаза на миг теряют свою жесткость, и он медленно кивает. — Хорошо, Лэйн. Давай флакон. Он мне понадобится. Я протягиваю ему зеленую жидкость, но внезапная мысль заставляет меня задержать руку. — Слушай, — говорю я, не удержавшись от любопытства, — помнишь того ретривера? Куда вы его дели? Просто интересно. Пилеон хмыкает, его брови слегка приподнимаются, словно он удивлен вопросом. — Мы отдали его одной семье, — отвечает он, пожав плечами. — Они живут на другом континенте, там, где все еще водятся эти... сумчатые, на длинных ногах. — Кенгуру? — уточняю я, не сдержав улыбки. — Значит, он в Австралии? — Похоже на то, — он пожимает плечами, а потом добавляет равнодушно: — Я не особо разбираюсь в вашей земной географии. — А там есть зараженные? — уточняю. — Мы не видели ни одного, — отвечает он. — Они построили крепкую стену вокруг своего города. Похоже, знают, как держать тварей на расстоянии. Передаю ему флакон в руку. Он встает и направляется к двери. Я его останавливаю: — Пилеон. — Да? — доносится едва слышно. — В решающий момент сделай собственный выбор. Не их. Свой. — Я... попробую. Он уходит, оставляя за собой лишь эхо взмаха крыльев и веру в то, что он услышал меня. После разговора с Пилеоном я чувствую, как внутри разливается пустота, будто часть меня выгорела в этом споре. Мне нужно проветрить голову, встряхнуться, сбросить тяжесть мыслей. Где-то в глубине сознания тлеет надежда, что я могу случайно встретить Каина и наконец-то разобраться, что между нами происходит. Что это было? Почему он так себя вел? Я выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице, ступени поскрипывают под ногами, и ныряю в прохладный ночной воздух. Мои шаги ведут меня по узкому переулку, где тени старых зданий цепляются за булыжник. Впереди вырисовывается силуэт заброшенной часовни, ее шпиль едва различим в сумерках. Я направляюсь к ней, толкаю тяжелую дверь и вхожу внутрь. В нос ударяет запах сырости и старого камня, смешанный с чем-то неуловимо печальным, будто эхо забытых молитв. Подхожу к алтарю, проводя пальцами по его холодной, потрескавшейся поверхности, впитывая гнетущую тишину часовни. Моя рука невольно лезет в карман, и я достаю белоснежное перо — перо Каина, то самое, что я спрятала тогда, на подводной лодке, когда упала на него. Я верчу его в пальцах, рассматривая, как оно мягко переливается в тусклом свете, словно хранит в себе частичку его тепла. Внезапно из полумрака доносится приглушенный мужской голос, незнакомый и странно завораживающий. В нем переплетаются ноты тихой печали, ледяной отстраненности и едва уловимой боли. На миг мне кажется, что это Каин, но, обернувшись, я вижу другого бессмертного. — Здесь так тихо... — шелестит его голос. — В этом месте тишина звучит, как музыка. Я невольно замираю, разглядывая его. Он похож на беглеца из лечебницы, но в его облике есть что-то возвышенное, почти эфемерное. На нем лишь белый халат, распахнутый так, что виднеется худощавый торс, и синие штаны, сидящие небрежно на бедрах, словно он не замечает их. Холод каменного пола под его босыми ногами, кажется, его вовсе не волнует. Я заставляю себя выпрямиться, придавая голосу холодную бесстрастность. — Это тебя разыскивает Донован? — спрашиваю я. Он смотрит сквозь меня, будто не слышит. Потом медленно качает головой: — Вас, людей, не учили, что нужно бояться неземных существ? — Мы научились вас не бояться. Продолжаю его разглядывать, подмечая новые детали. Длинные белые волосы длиною до плеч, немного свалявшиеся от дождя, падают на шею, влажные и чуть спутанные, будто он шел сквозь дождь. Они обрамляют лицо, изысканно-красивое, почти нечеловеческое, с резкими скулами и прямым носом. Тонкие, чувственные губы, чуть приоткрытые, словно он хочет что-то сказать, но слова тонут в его внутренней бездне. Под правым глазом красуется шрам, старый, но все еще заметный, как трещина на фарфоре, перечеркивающая идеальную красоту. Прозрачно-серые глаза похожи на льдинки, в которых застыли столетия боли, смотрят на меня с такой опустошенностью, что я почти забываю, как дышать. Я опускаю взгляд, изучая его дальше. Он высок ростом, хоть и чуть ниже Каина, но его силуэт кажется хрупким, почти истощенным, как будто что-то ужасное высосало из него жизнь. Руки длинные, с тонкими запястьями и изящными пальцами. Больше всего удивляет вид его крыльев. Они общипаны, с вялыми перьями, свисающими, как мертвые листья. Некоторые перья сломаны, другие — вырваны, оставляя голые участки. И я вижу, как эти крылья поникли, будто забыли, что такое полет. Его аура холодная, но мягкая, как снег, падающий в ночи. Она обволакивает меня. Внезапно узнаю этого мужчину из своего видения. Его потерянность лишь укрепляет меня в догадке: это тот самый беглец, что ускользнул от Донован. Его взгляд падает на мою руку, точнее, на то, что я все еще держу. — Чье это перо?.. Я застываю, сжимая перо чуть сильнее, и пожимаю плечами, стараясь казаться равнодушной. — Ничье. Почему спрашиваешь? — Наверное, потому что оно кажется знакомым. Я выдерживаю паузу, затем решаю играть в открытую, но с расчетом. — Это Каина, — говорю я, наблюдая за его реакцией. — И если он тебя найдет, то сдаст Донован. Эта информация что-то тебе дает? Он продолжает вглядываться в это перо, словно хочет разглядеть, но не решается приблизиться. Он долго молчит. Потом тихо, почти шепотом: — Я не могу ответить на твой вопрос… — Почему? Он будто бы не слышит. И мне кажется, что временами он уходит в себя. Наконец спрашивает: — Можно... я подойду ближе? Ты не испугаешься? — Подойди. Он приближается осторожно, словно боится, что мир снова рассыплется под его ногами. Его глаза без дна. — Ты... ты, должно быть, знакома с моим братом? — Твоим кем? Каин — твой брат? Он улавливает в моем голосе удивление и едва заметно улыбается. Улыбка эта больше похожа на болезненное воспоминание. — Не думал, что у вас принято отвечать вопросом на вопрос. — Я Лэйн. А ты? Он смотрит на меня долго. Будто не решается сказать, будто сам не до конца уверен. — Авель… — Что с тобой произошло, Авель? Как ты здесь оказался? Ангел тянет с ответом. Только смотрит куда-то мимо, в пустоту, как будто там — ответ, которого он не может уловить. — Не знаю... — говорит обрывистыми фразами. — Я не понимаю, что со мной. И это... это так больно. Будто внутри что-то кричит, но я не знаю, чей это голос. — Попытайся вспомнить. Ты очнулся, где? Он прикрывает глаза, как будто тусклый свет часовни причиняет физическую боль. — В белой комнате... Она похожа на лазарет, только гораздо хуже. Там стоят уродливые приборы, яркий слепящий свет искусственных ламп, металлические инструменты на столе, ядовитый запах. — Ты был связан? Обезврежен? Он отрицательно мотает головой, потом поправляет себя: — Нет. Но... ко мне были подсоединены какие-то тонкие, как нити, жгуты. И иглы — под кожей. Не мог пошевелиться. Не знал, почему лежу там. Я думал, я — он. Но вдруг это тело... Ничего не понимаю. Теперь мой паззл сложился еще четче. Авель был ее экспериментом. И сбежал. Теперь Донован охотится за ним. Но зачем? Пытаюсь его переубедить. Осторожно, чтобы не спугнуть: — Эти люди, что тебя ищут, плохие, Авель. Ты должен их избегать. А еще постарайся не попадаться на глаза Каину. Он приподнимает голову. Смотрит на меня пристально, будто сквозь туманную пелену: — Почему? Его я и ищу. Мне нужно найти Каина. Он знает. Он… — Не стоит. Слушай. Тебе нужно улететь. Как можно дальше. Туда, где он тебя не найдет. Где тебя никто не найдет. — Но ты — человек. Почему... — он замирает, обрывая фразу. Смотрит с тревогой. — Почему ты так на меня влияешь? — Что ты имеешь в виду? Объясни. Он отступает на шаг, меняется в лице. — Не подходи... — шепчет. — Мне уйти? — Черт... — он мотает головой и бормочет срывающимся голосом. — Что со мной? Почему так больно... Почему... почему смотреть на тебя так невыносимо? — Я не причиню тебе вреда. Он внезапно вскидывает голову, так резко повернув ее в мою сторону, что я на миг решаю: у него сейчас хрустнет шея. А затем совершает рывок ко мне. Стремительно оказывается рядом, как будто не преодолевает расстояние, а пересекает границу между мирами. Обхватывает меня обеими руками — крепко, до боли, до хруста. Его объятия не похожи на человеческие. Это объятия того, кто слишком долго жил в одиночестве, кто боится снова потерять, и оттого сжимает так, будто удерживает последнее, что у него осталось в жизни. Не помню, чтобы меня когда-либо так держали. В какой-то момент я испугалась, что он сломает мне ребра. — Лэйн... нет... нет, нет... прошу... Лэйн... не надо... не оставляй... прошу... прошу... Не оставляй меня там… Слова срываются с его губ бессвязным потоком, клокочут, как молитва, как отчаяние, как боль, которую невозможно выразить словами. С глаз его текут слезы: беззвучно, судорожно, заливая мне плечо. — Авель, — выдыхаю с трудом. — Ты меня сейчас задушишь. Он резко отпускает. Будто понимает, что натворил, — и сразу отшатывается, схватившись за голову. Стон срывается с его губ, будто он пытается вырвать из себя чужую боль, но не может найти, где она прячется. Я осторожно подхожу ближе. Не знаю, почему этот бессмертный вызывает во мне такую бурю чувств. Жалость. Тоску. Безысходность. Что-то теплится в нем хрупкое, сломанное, искалеченное и одновременно живое, трепетное, несущее в себе память о боли, которой не должно быть у тех, кто не может умереть. — Прости, — тихо произносит он. — Пойдем со мной, Авель. Если останешься здесь, тебя найдут. Снова закроют в той жуткой белой комнате, подключат к жилам свои мерзкие аппараты... и ты больше никогда не увидишь света. Он долго молчит. Потом поднимает взгляд. — Я пойду с тобой... Только… Он сглатывает. — Помоги мне найти Каина. Чувствую, что он не понимает нависшей над ним угрозы. — Могу тебе пообещать одну вещь. Каин сам придет ко мне. И увидит тебя. Я постараюсь не дать ему тебя забрать и отвести к Донован, не дам снова стать ее научным экспериментом. Его взгляд вдруг проясняется. Как будто туман боли, застилавший глаза, рассеивается. Он смотрит на меня с пугающей ясностью, будто впервые видит по-настоящему. — Я все помню, — говорит он тихо со странной убежденностью. — О чем ты? — Все его воспоминания... — произносит он дрожащим голосом. — Его жизнь. Его страхи. Его чувства. Все это — мое. А ты... ты — осколок. Что-то, что застряло в моей голове и не отпускает. — Что? — выдыхаю я. Пытаюсь понять, что он имеет в виду, но слова звучат как шифр, к которому у меня нет ключа. Если бы здесь была Анна... Она бы нашла объяснение. Научное, сухое, логичное. Но я одна. И мне приходится самой связывать разрозненные куски: бессмертные и люди устроены одинаково и нервные структуры у нас похожи. Воспоминания Авеля и Каина переплелись, и теперь он несет в себе обоих. А я... Я почему-то — часть этой путаницы. Связующее звено. Я — отпечаток прошлого, который остался в их общем сознании. И если это так, если Авель действительно помнит то, что забыто мной — он может быть ключом. Ключом к моей памяти. К моему прошлому. К тому, что я потеряла. Я не могу отпустить его. Не сейчас. — Авель, — говорю мягко. — Пойдем со мной. Я укрою тебя. Ты будешь в безопасности. Он смотрит на меня с такой опустошенностью, что у меня замирает дыхание. Словно уже знает: безопасности для таких, как он, не бывает.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

В моей комнате он выглядит еще более отрешенным, чем в часовне. Словно все здесь — тишина, стены, кровать, — слишком земное, слишком настоящее, и потому невыносимое. Он подходит к окну, долго смотрит в мутное стекло. Потом медленно опускается на деревянный пол и снова сжимает голову руками. Его белые волосы совсем спутались на голове, а вид чахлых крыльев пугает меня. Неужели Донован и с ним пыталась провернуть то же, что и с другими? Превратить в пустую оболочку, в иссохшую мумию? Я подхожу ближе, осторожно присаживаюсь рядом. Касаюсь его плеча легонько. Он вздрагивает. Резко, как от удара током. — Лэйн... — говорит потерянно, почти испуганно. — Ты весь в грязи. Пахнешь антисептиком и какими-то медицинскими препаратами. Пойдем, помоешься в душевой. Я попрошу у ребят мужскую одежду, найду что-нибудь подходящее. Он медленно поворачивает голову, взгляд у него тусклый, как у больного, который слишком долго жил в забвении. — Почему ты обо мне заботишься? Почему просто не выбросишь меня... на свалку? — О чем ты говоришь? — мягко отвечаю. — Я просто хочу помочь. Ты оказался в беде, вот и все. Он с горькой усмешкой опускает глаза. — Мое тело годами валялось на свалке. Среди мусора, металлолома, гниющих обломков. А сознание висело где-то над ним беспомощным призраком. Я все видел. Чувствовал тянущиеся годы, не позволяющие бессмертному телу умереть. Но ничего не мог сделать. А потом… Он опускает взгляд, словно ему не хочется говорить дальше. — Какая разница, как я пахну? — добавляет. Я выдыхаю. Чувствую, как наваливается усталость. Он говорит как подросток, застрявший в вечном бунте против мира, но за его словами прячется настоящая боль. Не поза. Не игра. Только отчаяние. — Послушай. Я не знаю, что с тобой случилось. И не знаю, что было со мной. Мое прошлое — белое пятно. Может, я тоже три года провалялась среди камней и обломков. По человеческим меркам — это почти целая жизнь. Так что, если уж мы оба сломаны, так давай хотя бы попробуем не быть врагами. Он медленно поднимается с пола. Вижу как нелепо на нем висит распахнутый медицинский халат, мешковатый, пропитанный запахами лаборатории. Из-под ткани виднеется истощенное, но все еще сильное тело. Тело уже не юноши, а мужчины. Хрупкий, но не сломленный. Все еще... прекрасный ангел. Стараюсь не смотреть на его отточенный рельефный живот и грудь. Он это замечает и запахивает халат, избегая моего взгляда. Все же он не подросток. Какой-то взрослый разум у него имеется. Если его сознание смешалось с Каином, то и мозг должен был повзрослеть. Остается выяснить, что с ним творила Донован. — Я согласен, — тихо говорит он. — Принять душ. Надеть чистое. — Отлично. А поесть? Ты, должно быть, голоден? Он на секунду задерживается. Смотрит на меня снизу вверх, будто из другого мира. — Я не смею просить ничего у человека. Вы для нас — низшие существа. Закатываю глаза. Эти фразы они произносят как заученную мантру. Сколько еще мне слушать одно и то же? Они все, что, помешались? — А я не жду просьбу. Я предлагаю. И не как человек. А как тот, кто тоже выживает. Когда мы оказываемся за дверью, я оборачиваюсь к нему: — Авель. Если кто-нибудь нас увидит, ты сможешь исчезнуть? Спрятаться мгновенно? — Смогу, — отвечает он без эмоций. — Хоть и не хочу. Я не спрашиваю, почему. Его «не хочу» звучит слишком горько, как признание. Молча веду его к душевой. Здесь темно, прохладно, пахнет сыростью и железом старых труб. Красный свет ночного неба едва сочится сквозь матовое стекло вентиляционного окна. Он осматривается с вниманием, но взгляд все еще стеклянный, расфокусированный. Как у того, кто не уверен, проснулся ли. Я протягиваю ему мыло и старое полотенце, найденные в тумбочке. — Я подожду снаружи. Собираюсь выйти, но он вдруг говорит низким, чуть хриплым, голосом, а оттого неожиданно живым. Таким, что у меня на секунду замирает сердце, а кожу обжигает внезапным жаром. — Ты же помнишь, Лэйн? Как я касался тебя в той душевой? Как брал тебя? Как проникал в тебя с яростной нежностью, будто хотел раствориться в тебе полностью? Ты стонала от каждого моего движения, изгибалась, поддаваясь моим рукам. И была такая восхитительно упругая и податливая, теплая и живая... Он резко сжимает голову руками, придавливая ладони к вискам, словно пытается заглушить чужой голос в собственной голове. Глаза зажмурены, лицо искажено мукой. — Замолчи... замолчи... это не я... — шепчет он сквозь стиснутые зубы. Словно внутри него кто-то кричит, раздирает изнутри, и он не может остановить этот поток. Не может отличить, чья память говорит его устами. Он оборачивается ко мне. — Прости... — говорит глухо. Я стою перед ним, не зная, что сказать. Щеки горят от жара, вызванного не столько его словами, сколько тем, как он их произнес. Он говорил о воспоминании Каина, я это понимаю. Но почему тогда в каждой интонации слышался он сам? Почему его голос отзывался в моем теле, будто это была правда не чужая, а наша общая? — Ничего, — произношу тихо. — Это неважно. Он вскидывает взгляд — растерянный, уязвимый. — Ты уходишь?.. Пожалуйста, не оставляй меня здесь одного. — Я просто постою за дверью. Покараулю. А ты... приведи себя в порядок. Хорошо? — Нет... — шепчет он. — Останься здесь. — Я не могу, — отвечаю почти срывающимся голосом. Быстро выскальзываю за дверь и плотно прикрываю ее за собой. Сердце бешено колотится. В висках стоит пульс. Некоторое время внутри душевой повисает тишина. Такая тишина, что я уже начинаю волноваться. Но вскоре слышится звук воды. Я выдыхаю, как будто сдерживала дыхание все это время. Когда он выходит, я не сразу его узнаю. Он чистый, пахнет мылом и чем-то свежим. Возможно, жизнью, в которую он наконец вернулся после многолетней спячки. Волосы еще влажные, спутанные, но уже без той жуткой серости. Лицо выглядит уставшим, но спокойным. На нем все еще старая одежда: белый халат, синие штаны пациента. Все это висит на нем мешком, подчеркивая худобу и уязвимость. Но в этом есть и что-то трогательное, он словно заново учится быть живым. Я выдыхаю с облегчением, а потом веду его обратно в свою комнату и усаживаю на диван. — Садись, отдохни, — говорю, — Если кто-то постучит, спрячься. Я скоро вернусь. Он послушно остается на диване. Не потому что хочет, а потому что должен. Страх одиночества — самый строгий надсмотрщик. А я стремительно выхожу и направляюсь к Грегу. За одеждой. И втайне надеюсь найти еще хоть что-нибудь съестное. Что-то, что может напомнить нам обоим, что мы еще живы. Я нахожу Грега в другом корпусе. Здесь все выглядит иначе, на стенах виднеются следы от когтей отродий и осыпавшейся штукатурки. В коридорах мелькают мужские лица. Солдаты «Адама». Мимо меня внезапно проскальзывает парень в военной форме, с короткой стрижкой и... ярко-розовыми отпечатками ладоней на лице. Будто кто-то с силой врезал ему обеими руками по щекам. Он упрямо смотрит в пол, будто боится встречи с любыми глазами, и быстро исчезает за поворотом. Я провожаю его взглядом, чувствуя странный укол. Настороженность? Любопытство? Дежа вю? Но тут же отбрасываю эту мысль. Сейчас — не до него. — Грег, — окликаю. Он оборачивается, и на лице появляется искренняя, хоть и усталая, улыбка. — Лэйн. Ты как? Все так быстро разошлись по комнатам, и я решил, что ты тоже ушла отдыхать. Не думал, что увижу тебя сегодня снова. — Мне нужна помощь, — говорю прямо. Он сразу напрягается. Вскакивает с места, будто до этого сидел на пружине, и кладет руку мне на плечо. Осторожно, уверенно уводит отсюда. — Пойдем. Здесь не место для разговора. Мы быстро выходим в коридор. Он оглядывается по сторонам и ведет меня вперед, не говоря ни слова. Останавливаемся у двери спортзала — полутемного, с гулкими стенами и знакомым запахом резины и железа. Грег тихо прикрывает за собой дверь и только тогда говорит почти шепотом: — Здесь нас никто не услышит. Все, что случилось с Дмитрием... хреново, Лэйн. Я сам не понимаю, во что мы вляпались. Полный бардак. Система разваливается на глазах. А эти люди превратились в ее шавок. Раньше такого не было. Дмитрий был здесь главным. Он сплевывает с отвращением. — Они выехали в город отрядом. Ищут кого-то. Бессмертного. Я слышал краем уха — мелькает в их переговорах. Похоже, он ускользнул, и они в раздрае. Я молча киваю. Горло пересохло. Они ищут. Ищут Авеля. Теперь уже это очевидно. Увожу его за руку вглубь зала, встаю напротив и говорю очень серьезно: — Мы должны вытащить Дмитрия и не дать Донован уничтожить улики, которые мы нашли в “Сибири”. Грег морщится. — Ты думаешь, она на это пойдет? — Уверена, — отрезаю я, не позволяя сомнениям просочиться в мой тон. — Если бы она не была причастна к тому, что произошло три года назад, то не стала бы отбирать у нас все. Эти эксперименты... они связаны с бессмертными. И сейчас она охотится на одного из них. — У тебя есть доказательства? Я смотрю на него, медленно киваю. О том, как пришла к этим выводам, пока не говорю. Логическую цепочку наблюдений, которую можно выдать за факты, сложно обосновать вербально. — Я видела его. Того, кого ищет Донован. И это брат Каина. — Брат Ка... — он начинает громко, но я резко прижимаю палец к его губам. — Тише, — резко осекаю. — Не здесь. Если кто-то услышит, у нас не будет ни единого шанса. Грег, помнишь, как ты брал на себя роль генерала? Ты справлялся блестяще. Сейчас тот самый момент, когда только ты можешь заменить Дмитрия. — Лэйн, я не врубаюсь, чего ты от меня ждешь, — Грег качает головой, устало, почти с отчаянием. — Ну, то есть, ясно, что миру хана, но что я-то могу сделать? — Собери ребят, Грег. Объясни им, что мы должны вытащить Дмитрия. Я сама не смогу их сдвинуть с места, а ты сможешь. Он смотрит на меня несколько секунд, потом кивает, будто взвешивает что-то и принимает решение. — Ладно. Я тебя понял. Думаю, справлюсь. Постараюсь. — Мы продумаем план, — говорю твердо. — И вытащим его. Вместе. — Вытащим. Обязательно, — отвечает он уже увереннее. Я вспоминаю, зачем пришла. — И еще... Мне нужна мужская одежда. И немного еды. Он вскидывает брови: — Для того бессмертного? — Да. Он смотрит на меня пристально. — Ты уверена, что сможешь его скрыть? Что его не найдут? — Не уверена, — признаюсь. — Но он... не враг. Он сломан. Один. И он — ключ, Грег. Ко всему. Я это чувствую. Он отвечает не сразу. Потом медленно выдыхает и слегка усмехается: — Ну что ж. Тогда пойдем, Белоснежка. Я дам тебе свою одежду. И покажу, где можно разжиться едой. Главное, чтобы никто тебя не увидел. Когда я возвращаюсь в свою комнату с пакетом еды и свертком одежды, у самой двери замечаю нечто странное — небольшую круглую шкатулку. Она словно выбивается из всего здешнего убожества: изящная, искусно украшенная, будто соткана из лунного света и старинных узоров. Такое не забывается. Такое не должно быть здесь. Я наклоняюсь и беру ее. Холодный драгоценный металл отзывается легкой дрожью в пальцах. Открываю дверь. Комната пуста. Авеля нет. Разочарование сжимает грудь, и я уже готова выдохнуть, когда он словно возникает из воздуха. Тихо, внезапно, как призрак. — Ты вернулась, — говорит он еле слышно. — Да, — отвечаю, удерживая в себе облегчение. — Я принесла тебе еду и одежду. Протягиваю ему сверток. Ангел смотрит на мои руки с осторожностью, будто вещи могут его ужалить. Напряжение длится несколько секунд. Потом все же берет одежду, не отводя взгляда от моего лица. Его пальцы едва касаются моих. — Я отвернусь, — говорю мягко. — Переодевайся. — Спасибо, — отвечает он коротко, глухо. Авель отходит в сторону, встает возле шкафа, спиной ко мне. Без слов, без суеты. Медленно снимает с себя медицинский халат, затем синие штаны. Слышу, как мягко шуршит ткань, которую он скидывает с себя, как прежнюю жизнь. Все происходящее кажется до невозможности странным. Почти нереальным. Я пытаюсь быть корректной, отворачиваюсь, чтобы сохранить границы. Но нечто глубоко внутри — любопытство или неукротимая слабость — вынуждает меня бросить взгляд. Вижу всего миг — очерченный рельеф торса, худощавую, но все еще мужественную фигуру, длинные поджарые ноги. Кожа на спине будто светится от света настольной лампы — бледная, почти неземная. Он замечает мой взгляд. Останавливается одеваться. Повисает напряженное мгновение, почти горячее. Я тут же резко отворачиваюсь, лицо вспыхивает, дыхание сбивается. Его лицо озаряется не упреком, а каким-то древним, нечеловеческим любопытством. Черт, как же с ним тяжело и сложно находиться рядом. Глаза цепляются за шкатулку на столе. Механически беру ее в руки. Она и правда удивительно красива: гладкая поверхность с замысловатыми узорами, будто ее не просто вырезали, а соткали из сна. Нежно кручу ее в ладонях. Внимание вдруг цепляется за крошечное отверстие внизу, почти незаметное, спрятанное в узоре в форме креста. Сердце глухо ударяется о грудную клетку. Я резко бросаюсь к рюкзаку, лихорадочно роюсь внутри. Пальцы нащупывают металлический предмет, тот самый крестик, который я подобрала в уборной поместья в Роткове, когда вылезала в окно. Сама не осознавая, что делаю, прикладываю его к отверстию. Шкатулка раскрывается с мягким щелчком, и внутри вижу тончайший, почти прозрачный лист бумаги, аккуратно сложенный вчетверо. С трепетом развернув его, читаю: «Дорогая Лэйн! Если ты получила это послание, значит, человеческий мир пришел к той точке, когда его спасти сможешь только ты. Я знаю, в твоей голове сейчас множество вопросов. Не бойся этого. Ответы придут. Они найдут тебя в нужное время, в нужном месте. Ты не случайна. Ты относишься к древнему роду. В твоих венах течет кровь Лонгина. Того самого, чье копье некогда пронзило саму божественность, навсегда изменив ход истории. Это копье, я уверен, ты уже нашла его. Оно принадлежало твоему предку, а теперь принадлежит тебе. Ты — Избранная, Лэйн. Не потому, что кто-то возложил на тебя эту роль. А потому что сама жизнь, сама кровь, сама суть твоя говорит об этом. Твоя сила — в вере и в памяти, которую ты еще только начнешь восстанавливать. Однажды судьба поставит тебя перед важным выбором, и в тот миг Книга станет твоим проводником. Но помни: последнее слово всегда должно оставаться за тихим голосом твоего сердца. С почтением и надеждой, Микаэль».