Секрет небес: Вознесение

Я засыпаю под голос твой:

И ты не жди меня теперь.

А хочешь я уйду с тобой?

А хочешь я уйду с тобой?

Уйду с тобой — Далуна

Вихрь видений захлестывает меня. Ледяной озноб пробирает до костей. Лихорадка обжигает изнутри, мысли рвутся в разные стороны, и я мечусь в постели, как зверь в капкане. Время замерзает, и я возвращаюсь в тот проклятый коридор с бесконечным рядом дверей. И снова эти лампы над головой. Они потрескивают, испуская шипящие звуки, будто готовые вот-вот взорваться. За последней дверью что-то шевелится, скребется, стучит. Каждый удар отдается в моем сердце, как эхо. Я не могу это вынести, каждый звук рвет нервы. Дрожа, я подхожу к следующей двери, той, что идет за той, где я была в прошлый раз, и, затаив дыхание, толкаю ее. Оказываюсь в своем кабинете: знакомый рабочий стол, заваленный старинными рукописями, справочниками и моими торопливыми записями, испещренными карандашными пометками. В центре лежит Книга, ее потрепанная обложка притягивает взгляд. Рядом стоит кружка, от которой еще вьется тонкая струйка пара кофе, заботливо оставленного генералом Ллойдом. Из соседнего кабинета, за приоткрытой дверью, доносится его громкий, раздраженный голос, раскатистый, как гром. Я подхожу ближе к приоткрытой двери, вглядываюсь, пытаясь уловить смысл происходящего. К его кабинету по коридору движется мужчина в военной форме. Его лицо размыто, словно кто-то нарочно стер черты, оставив лишь неясный силуэт. Я концентрируюсь, чтобы его разглядеть. «Ну же... Сосредоточься. Разгляди его, Лэйн». Где-то в глубине лба расползается глухое давление — вязкое, липкое, мешающее сосредоточиться. И вдруг ловлю себя на мысли: а хочу ли я вообще увидеть его лицо? Что тогда? Что я сделаю с этим знанием, когда оно обрушится на меня? Напряжение тянется по нервам, и шрам на руке начинает жечь, словно раскаленная игла прошила кожу. Моя иллюзия трещит, рвется, и сквозь ее ткань прорываются два голоса. Один — грубый, с железным привкусом в словах, будто каждое предложение куется молотом: «Зачем тебе правда, если она разорвет тебя на части? Останься в неведении. Там тише». Другой — глубокий, тянущийся, но с теплом, как свет сквозь туман: «Увидишь. И поймешь. Даже боль может стать дорогой к истине, если не убегать от нее». Я зажимаю уши. Мой разум мечется между страхом и жаждой знать. Свой выбор я уже сделала. Осталось самое трудное: понять, как жить с его последствиями. Смаргиваю сильную боль и щурюсь, всматриваюсь усерднее. Лицо мужчины в форме постепенно проступает из полумрака, словно проявляется на старой фотографии. Короткая стрижка, аккуратная, военная. Светлые глаза, холодные, но с затаенной искрой. Черты лица молодые, обманчиво мягкие, но квадратная челюсть и прямой нос выдают решительность. Губы сжаты в тонкую линию, как будто он сдерживает слова или эмоции. В руках держит тяжелый пистолет. Слышу крик генерала Ллойда, полный отчаяния. За ним следует оглушительный выстрел, эхо которого бьет по ушам. Тело Ллойда с глухим стуком рушится на пол. Затем раздаются тихие, шаркающие шаги, приближающиеся к моему кабинету, каждый звук отдается ударом молотка по нервам. Я резко просыпаюсь, подскакивая на кровати. Дыхание рвется из груди, частое и прерывистое, будто я только что пробежала стометровку на пределе сил. Жадно глотаю воздух, пытаясь унять дрожь. Я видела его — лицо убийцы. Этот тот парень с отметинами пощечин на лице. Теперь я знаю, как он выглядит. И это не Каин. Выдыхаю, чувствуя, как волна облегчения смывает часть ужаса. Странно, но знание того, кто убил Ллойда, не приносит мрачного торжества. Вместо этого сердце согревает мысль, что Каин не запятнал руки ничьей смертью. Мои мысли кружатся в вихре вопросов. Донести о видении Донован? Нет, это последнее, что я сделаю. Какой мотив был у того солдата? Пожалуй, никакого. Он просто мрачный исполнитель. А его лицо, отмеченное следами пощечин, выглядит пустым, лишенным собственной воли. Но кто его подослал? Зачем ему было убивать генерала Ллойда и меня следом? Ощущение дежа-вю, пронзившее меня при виде его, не случайно. Где-то в глубине души я чувствую, что уже встречала его. Но узнал ли он меня? Этот вопрос грызет, как заноза, не давая покоя. Я наконец прихожу в себя, выныривая из омута лихорадочных видений. Оглядываю комнату, но Авеля нет. Этот ангел ускользает, как призрак, неуловимый и загадочный. Вчера, перед тем как провалиться в сон, он переоделся в одежду и ботинки Грега. Я отдала ему пакет с едой: несколько банок консервов, ломоть хлеба, пачка печенья и пакетик чая. Слишком приземленная, не ангельская пища. К моему удивлению, он съел все, не проронив ни слова недовольства. Я составила ему компанию, и мы пили чай в тишине, нарушаемой лишь звяканьем ложки о кружку. Его присутствие наполняло комнату чем-то неуловимым, каким-то легким ароматом, который я не могла определить. Потом он снова замкнулся, уйдя в свои мысли, как в непроницаемый кокон. Я пыталась заговорить с ним, но слова отскакивали, как камни от воды, и я решила дать ему пространство, оставив наедине с его внутренними бурями. Он опустился на пол у окна, тени лунного света играли на его лице, придавая ему почти потустороннюю красоту. Я провалилась в сон, убаюканная его молчаливой близостью, но последнее, что запомнилось, — его взгляд, глубокий и задумчивый, направленный на меня, словно он пытался разгадать меня, как древнюю рукопись. В этом взгляде было что-то, что заставляло сердце биться чуть быстрее: тайна, которую я еще не готова была раскрыть, и обещание, которое он, возможно, никогда не даст. Утро посвящаю себе, пытаясь привести мысли в порядок. Горячий душ смывает усталость, а скромный завтрак из консервов и черствого хлеба возвращает силы. Затем берусь за влажную уборку в комнате, вычищая каждый угол. Пусть за окном царит мрак и хаос, здесь, в моем убежище, воздух должен быть чистым. К тому же, я не хочу, чтобы тень Ады витала рядом, поэтому выбрасываю все, что может напоминать о ней. Позже одеваюсь в серую облегающую футболку с длинным рукавом из прочной, но мягкой ткани, с небольшими разрезами на плечах. Она подчеркивает мою фигуру, но не стесняет движений. На бедра натягиваю темно-синие джинсы. Высокие армейские ботинки, темно-коричневые, с крепкой шнуровкой и черная кожаная куртка-бомбер завершают мой образ. Я подхожу к треснувшему зеркалу, наношу коричневые тени на веки, подчеркивая взгляд, и крашу ресницы, чтобы глаза казались глубже. Бордовой помадой обвожу губы, добавляя лицу решительности и каплю женственности. Волосы расчесываю и оставляю распущенными, позволяя паре прядей свободно падать на лицо. Где-то в глубине души я хочу выглядеть притягательно, даже если сегодня мне суждено встретиться со смертью. Выхожу на улицу, прохладный воздух Оксфорда обжигает легкие, помогая мыслям выстроиться в четкую линию. План, что зрел в моей голове, наконец обрел ясные очертания, словно мозаика, сложившаяся в цельную картину. Вчерашнее послание, утверждавшее, что я — потомок Лонгина и от меня зависит нечто большее, не вызвало во мне трепета. Кто-то решил надо мной жестоко подшутить. Странно только, что лист тончайшего пергамента, на котором было написано письмо, рассыпался в прах прямо в моих руках, а затем и вовсе исчез, словно его никогда не существовало. Авель, ставший свидетелем этого, промолчал, но я уловила его взгляд: слишком пристальный, слишком заинтересованный, когда он смотрел на шкатулку и исчезающий лист. Шутка ли это или нет, я твердо решила вернуть Книгу и копье Лонгина. Они мои, и я не позволю Донован держать их в своих руках. Вопрос лишь в том — как? Именно поэтому я здесь, на улице, шагаю по выщербленному булыжнику. Мне нужно найти Яна. Что-то подсказывает мне, что он — тот, кто мне нужен. Вчера он незаметно отделился от отряда и скрылся из виду. Теперь его поступок мне на руку. Его никто не видел и вряд ли будут искать. Моя интуиция, все мое внутреннее чутье настраиваются, будто антенна, улавливающая невидимый сигнал. Словно я точно знаю, куда держать путь. Я предполагаю, что это дар — или проклятье — тех трех лет, что я была оторвана от этого мира. Что-то изменило меня, вплело в мою суть новую нить. Я вижу следы, невидимые для глаз, ощущаю тонкую, едва уловимую энергию, пульсирующую на уровне инстинктов, а может, и глубже. Будто передо мной открывается вторая реальность, наложенная на нашу: время в ней искривлено, а присутствие людей отпечатывается слабыми, трепетными колебаниями душ. Возможно, именно это чувство ведет меня к Яну. Я вижу его свет — рваный, хаотичный, то вспыхивающий ярко, то угасающий до тусклого мерцания, как маяк в бурю. Миновав вчерашнюю часовню, сворачиваю за угол и вдруг слышу хриплые вопли, шаги по крыше и скрежет металла. Я замираю, прижимаясь к стене, и осторожно выглядываю из-за угла. Высокая фигура в черном балахоне с маской Пьеро на лице стоит прямо на крыше одного из жилых домов. Охотник на демонов. Рыжая черепица под его ботинками хрустит. Его поза напоминает застывшую статую, замершую в ожидании. Вокруг него кружат искаженные силуэты отродий. По их выжидательным действиям понимаю, что они не спешат на него нападать, зная, что как противник он слишком силен. Только когда их численность становится больше, они набрасываются на него. Вижу, как он поднимает тесак. Медленно, не торопясь. Потом он совершает рывок, по-мясницки замахивается и рубит наотмашь, а потом довершает начатое, втыкая в тварь тесак по десять раз в одно и то же место. Сталь впивается в это уродливое тело, и все вокруг взрывается визгом, настолько пронзительным, что он режет воздух. Охотник скользит между оставшимися отродьями с нереальной точностью, будто танцует в кошмаре. Я вглядываюсь в его силуэт, и внезапная догадка пронзает меня: это Ян. Его высокий рост, длинные руки, уверенная осанка и неспешная, почти хищная грация движений выдают его даже сквозь балахон, скрывающий тело, и маску. Не нужно быть гением, чтобы сложить кусочки пазла. Он никогда особо не скрывался. Сначала внезапное появление в Роткове, едва мы засекли охотника у храмовых врат. И вот теперь здесь, среди оксфордских шпилей. Если бы это был не Ян, он не смог бы преодолеть такое расстояние в одиночку, да еще так быстро. Я продолжаю наблюдать, притаившись за углом, сердце колотится в груди. Ян расправляется с последним отродьем одним точным ударом, его нож вспарывает воздух с холодной уверенностью. Затем опускается на колено и вырезает куски плоти и кожи твари с хирургической точностью. После складывает их в плотный пакет, заливает внутрь какую-то едкую жидкость, от которой в воздухе витает резкий химический запах. Рядом, на обломок стены, садится ворон, его черные глаза поблескивают в тусклом свете фонаря. Птица наклоняет голову, словно изучая Яна, а тот бросает ей пару тихих, почти ласковых слов, которые я не успеваю разобрать. Закончив, он засовывает пакет в сумку, перекидывает ее через плечо и с кошачьей ловкостью спрыгивает с крыши на узкий выступ в стене, а затем на землю, едва касаясь булыжника. Я не могу упустить его. Пока он не растворился в переулках, я выскакиваю из-за угла и окликаю: — Подожди! Он замедляет шаг, но не останавливается. Приходится следовать за ним, чувствуя, как звук его шагов ритмично отдается в груди. — Я знаю, кто ты. Он хмыкает, не оборачиваясь, и говорит с хрипловатым оттенком, пропитанным горькой иронией: — Знание обо мне ничего не стоит. Мало кто из живых помнит меня. Для всех я просто бродяга с тесаком. Его слова подобны ножам, вонзающимся в тишину. В них сквозит тень старой боли, какой-то травмы, что оставила шрамы не на теле, а где-то глубже. Я не хочу вскрывать его раны, но отступать не намерена. — Мне нужна твоя помощь, — говорю твердо. — С чего ты взяла, что я буду тебе помогать? — отвечает он ровно, но в его тоне мелькает любопытство или усталое веселье. — Ты уже помог нам однажды, — не сдаюсь я. — Расчистил путь к храму в Роткове. Не ради же скуки ты это сделал. Он наконец останавливается, слегка поворачивая голову, и бросает через плечо: — А если ради скуки? В темных глазах светится вызов, но в них есть что-то притягательное, как темная мелодия, от которой кровь бежит быстрее. Я подхожу ближе, чувствуя, как воздух между нами тяжелеет. — Тогда помоги мне, Ян, — говорю я, намеренно выделяя его имя, вкладывая в него смесь решимости и мягкой мольбы. — Заодно развеешь свою скуку. Он медленно поворачивается ко мне. Одной рукой берется за маску, словно решая, стоит ли дать мне увидеть то, что скрыто. И, не отрывая взгляда, медленно снимает ее. — Догадалась, значит, — усмехается он. — Похвально, Лэйн. Я встречаю его взгляд, стараясь не дрогнуть под его проницательными глазами. — Это было не так уж сложно, — отвечаю я, добавляя в тон толику дерзости. — Маска не скроет тебя от тех, кто видит насквозь. — Я не прячусь. Мне просто... нравится этот образ. Итак, с чем тебе нужна помощь? Я делаю глубокий вдох, собирая мысли. — С тремя вещами. Но если поможешь хотя бы с одной, я буду благодарна. Он тихо присвистывает, его бровь приподнимается в игривом удивлении. — Смелая. Выкладывай. — Ты однажды упомянул падре Агапе, — начинаю я, внимательно следя за его реакцией. — Сказал, что я должна поговорить с ним о копье. Мне нужно найти копию копья Лонгина, того, что забрала Донован. Я уверена, ты знаешь больше, чем говоришь. Его лицо озаряет дурашливая улыбка, но в глазах светится что-то хитрое, почти хищное. — Копье Лонгина? — он пожимает плечами, будто это пустяк. — Известный артефакт. В Оксфорде был целый факультет, посвятивший себя его изучению. Не такая уж тайна. — И Книга, — продолжаю я, не давая ему уйти от темы. — Мне нужна копия, максимально похожая на оригинал. Ты знаешь Оксфорд как свои пять пальцев. Это очевидно, раз ты так легко ускользаешь от военных и Донован. А значит… — Значит, я знаю, где искать эти игрушки, — перебивает он. Его улыбка становится шире, но в ней нет тепла. — Хорошо, допустим. Вторая вещь? — Выкради настоящие Книгу и копье и подмени оригиналы. Пусть у Донован хранятся копии, — говорю я, понижая голос. — Тайно, разумеется. Ты мастер проскальзывать туда, где я бы точно провалилась. — А я-то думал, ты сама королева воровской ловкости, — в его тоне сквозит насмешка, но глаза внимательно изучают меня. — Если меня поймают, план рухнет, — парирую я, не отводя взгляда. — Я не так хороша в скрытности, как ты. — Допустим, — он кивает, его голос становится чуть серьезнее. — А третье? — Мне нужна твоя поддержка на тренировке с отродьями, — говорю я, чувствуя, как горло сжимается от напряжения. — У меня есть... способность. Я могу управлять их сознанием, но пока не уверена в контроле. Мне нужно практиковаться, но без риска. Ты можешь прикрыть меня, если что-то пойдет не так. Его бровь взлетает вверх, а в глазах появляется откровенное удивление. — Что? Разве не ты расправляешься с ними, как киборг-убийца? — не отступаю я, изучая его реакцию. Он улыбается, и скобы на шраме чуть натягивают кожу, словно вот-вот готовы разойтись. — Ты все продумала, — произносит он тихо, почти одобрительно. — Звучит, как план. — Если поможешь его реализовать, считай это твоим вкладом в спасение мира, — отвечаю я, глядя прямо в его глаза. Его улыбка становится шире, в зрачках отражается странная, почти лихорадочная искра. Он начинает приближаться. Медленно, шаг за шагом, будто давая мне время решить: остаться на месте или отступить. — Лэйн... — его голос опускается до бархатного шепота. — Я не тот, кто спасает мир. Я тот, кто смотрит, как он горит... И вопрос не в том, что можно спасти, а в том, заслуживает ли что-то спасения. Он останавливается достаточно близко, чтобы я уловила легкую горечь сигаретного дыма, исходящую от его одежды. Его взгляд движется по моему лицу, задерживаясь на глазах, потом на губах. — Тогда выбери меня, — я чуть склоняю голову, изучая его. — Уверена, что тебя это развлечет. — Договорились. Я в деле. Но не жди, что я стану твоим героем. Я просто... посмотрю, что из этого выйдет.

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

План Яна прост. Он ведет меня в музей Эшмола. По его короткому рассказу, залы здесь теперь почти пусты: шедевры живописи вывезли, но остальное по-прежнему лежит на своих местах. Центральный вход завален обломками, поэтому внутрь мы пробираемся через боковое крыло. Ян ловко приоткрывает створку высокого окна и ловко подсаживает меня, его руки на миг задерживаются на моей талии, обеспечивая опору, и я проскальзываю внутрь. Тишина внутри глухая, как в склепе. За нами, с тихим хлопаньем крыльев, влетает ворон, его черные перья блестят в тусклом свете. Я оглядываюсь на птицу, которая усаживается на подоконник, и не могу сдержать любопытства. — Этот ворон — твой питомец? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. Ян бросает на меня взгляд, его губы изгибаются в едва заметной улыбке, полной загадки. — Он не питомец. Он мой друг. И он всегда меня находит, где бы я ни был. — И как же ты подружился с вороном? — продолжаю любопытствовать. Он замедляет шаг на мгновение. — В этом мире, Лэйн, одиночество находит тебя первым, — говорит он тихо. — Я нашел его полуживым, с перебитым крылом, в руинах старой церкви. Починил, как мог. Он остался. Не из благодарности, а потому что, наверное, мы оба знаем, что такое быть никому не нужным. Его слова повисают в воздухе, и я чувствую, как что-то внутри сжимается. Ворон каркает, словно соглашаясь, и Ян бросает ему короткий взгляд, почти нежный. — Он видит больше, чем ты думаешь, — добавляет Ян, поворачиваясь ко мне. — И знает, где искать то, что нам нужно. Идем, Лэйн. Время не ждет. Копье, похожее на Лонгина, мы находим почти сразу. Оно зажато в руках древнегреческой статуи Ахилла, установленной в дальнем зале. Белый мраморный воин стоит в шаге вперед, обнаженный по пояс, с плащом, наброшенным на плечо. Его застывший взгляд устремлен куда-то поверх наших голов, а рука крепко сжимает древко копья. Я осторожно вынимаю копье из мраморных пальцев. Оно кажется почти живым, отзываясь легкой вибрацией на мое прикосновение. Я поворачиваюсь к Яну, стараясь скрыть волнение за небрежной улыбкой. — Ну, это оказалось проще, чем я думала, — говорю я, взвешивая копье в руке. — Но с Книгой, похоже, придется повозиться. Ян прислоняется к стене, скрестив руки, его темные глаза поблескивают в полумраке, а уголок губ приподнимается в лукавой усмешке. — Копье было разминкой. Книга... она спрятана лучше. Но я знаю, где искать, — отвечает он несколько насмешливо. Он кивает в сторону темного коридора, ведущего вглубь музея. Ворон, сидящий на плече статуи, каркает, словно подгоняя нас. — Идем, — продолжает Ян, отталкиваясь от стены и двигаясь вперед. — В хранилище на нижнем уровне есть архив. Если копия Книги где-то и есть, то там. Но предупреждаю: на нижних этажах могут быть не только пыль и древние рукописи. Я сжимаю копье крепче. — Но ведь ты со мной. Разве мне нужно чего-то бояться? — говорю я, шагая за ним. — И твой пернатый друг глядит в оба, он заметит опасность гораздо раньше нас. Ян бросает на меня взгляд через плечо и улыбается одними глазами. — Лэйн, ты начинаешь мне нравиться, — шепчет он так, что меня пробирает дрожь. Мы спускаемся по узкой лестнице вглубь музея. Тени пляшут на стенах, и ворон, парящий над нами, издает тихое карканье, словно предостерегая. Чтобы разогнать напряжение, я нарушаю молчание: — Ян, почему ты сказал, что мне нужно поговорить с падре Агапе? Он замедляет шаг, его силуэт в потрепанном балахоне кажется еще более призрачным в тусклом свете. Его глаза поблескивают, но в них нет привычной насмешки. — Падре Агапе... — начинает он. — Он тот, кто вытащил меня из дерьма, когда я остался один. Я приподнимаю бровь, но не перебиваю, позволяя ему продолжить. — Мои родители сгинули, когда я был еще сопляком. Я о них ничего не помню. Падре нашел меня в руинах какого-то городишки на юге Италии, где он тогда служил. Он не из этих мест, не из Оксфорда. Родом из Неаполя, там он был священником. Взял меня к себе, воспитывал, как сына, хотя я был для него скорее головной болью. Мужчина усмехается, но без веселья. — Он пытался сделать из меня пастора, вдолбить в меня свои проповеди о смирении и долге. Но я... я не создан для молитв и церквей. Мне всегда хотелось бежать, ломать правила, дышать свободой, даже если она пахнет кровью. Я молчу, чувствуя, как его слова оседают в груди. Мы спускаемся ниже, и Ян продолжает свой рассказ чуть тверже: — Агапе знает о Книге и копье Лонгина, хоть и не является мистиком. Он одержим историей, древними текстами, артефактами. В его келье, в Неаполе, была целая библиотека, набитая рукописями, которые он собирал десятилетиями. Он изучал копье Лонгина, говорил, что оно и Книга — ключи к чему-то большему, к тому, что может либо спасти мир, либо уничтожить его. Поэтому я и сказал тебе о нем. Если кто-то и знает что-то об этих артефактах, так это он. Ян замолкает, и я замечаю, как ворон садится на перила лестницы, будто прислушиваясь. — Агапе всегда видел во мне больше, чем я сам, — добавляет он почти шепотом. — Даже когда я сбегал от него, дрался с местными или воровал еду, он не сдавался. Говорил, что я найду свой путь, если перестану бежать от себя. Я киваю, чувствуя, как его слова добавляют веса моему плану. — А ты? — спрашиваю я, не удержавшись. — Ты все еще бежишь от него? Или от себя? Ян останавливается, оборачивается, и в его взгляде мелькает что-то острое, почти уязвимое, но он быстро прячет это за привычной кривой улыбкой. — Может, и от того, и от другого, — отвечает он низким голосом, вкладывая в каждое слово легкий намек на вызов. — Но сейчас я никуда не бегу. — Хорошо, — говорю я, глядя ему в глаза, стараясь не выдать, как сильно его слова задели что-то внутри. — Если ты так уверен, что мне нужно поговорить с падре Агапе, то сможешь и отвести меня к нему. Ян слегка склоняет голову, и в полумраке его черты озаряются проблеском чего-то теплого, едва уловимого, но оттого еще более притягательного. — Раз уж мы теперь в одной упряжке, Лэйн, — отвечает он, — я не только отведу тебя к нему, но и прослежу, чтобы ты не вляпалась в неприятности по дороге. Его слова — легкие, насмешливые — цепляются за меня, словно тонкая нить, связывая нас чем-то большим, чем просто общая цель. Я ощущаю, как между нами вспыхивает искра. Это не страсть, а нечто глубже, чувство сопричастности, будто мы оба, два одиночества в этом разорванном мире, начинаем видеть друг в друге отражение собственных надежд. Его внимание задерживается на мне чуть дольше, чем принято, будто он сдерживает порыв сказать или сделать нечто большее. — С чего такая забота? — спрашиваю тоном мягче, чем ожидала. Ян чуть усмехается, как будто взвешивает, стоит ли отвечать прямо. — А если я скажу, что это — не забота, а любопытство? — говорит он. Пожимаю плечами. — Это тоже неплохо. Мы спускаемся вглубь музея Эшмола, минуя темные коридоры. Запах здесь стоит удушающий. Пахнет гниением и разложением. Возможно, здесь были зараженные, но выбрались наружу. Ян идет впереди, я за ним, а ворон кружит над нами, словно указывая путь. Наконец, мы достигаем хранилища на нижнем уровне. Это тесная комната, заваленная пыльными ящиками и стеллажами, которые гнутся под тяжестью архивов. — Здесь, — шепчет он, указывая на дальний угол, где стоит массивный деревянный сундук, украшенный выцветшей резьбой. Я подхожу ближе, сердце колотится от предчувствия. Сундук не заперт. Со скрипом откидываю крышку. Внутри, среди пожелтевших документов и глиняных табличек, лежит копия Книги, почти неотличимая от оригинала. Осторожно беру ее в руки. — Это она, — выдыхаю я, поднимая взгляд на Яна. — Теперь у нас есть все, Лэйн. Осталось только сыграть в эту игру до конца. Мы выбираемся из музея Эшмола на улицу, и прохладный воздух Оксфорда обжигает легкие, смывая напряжение. Вишнево-красное небо и разбитая луна над головой уже кажутся совершенно обычными. Я сжимаю копье и Книгу, чувствуя их тяжесть, но облегченно выдыхаю, повернувшись к Яну. Его высокая гибкая фигура в черном кажется почти частью теней, но глаза горят живым, хитроватым блеском. — Я не могу нести это с собой, — говорю я, понижая голос, чтобы никто не услышал. — Если патрули Донован заметят Книгу или копье в моих руках, то считай, что все было зря. У тебя есть какой-нибудь тайник? Ян наклоняет голову, словно он ждал этого вопроса. — Есть одно место, — отвечает он тихо. — Надежное. Никто из людей Донован туда не сунется. Он кивает в сторону узкого переулка, ведущего к заброшенной части города, и мы идем, стараясь держаться ближе к стенам домов. Здесь на удивление тихо. Ян ведет меня к заброшенной водонапорной башне на окраине Оксфорда, в районе, где патрули Донован почти не появляются, опасаясь обрушения старых конструкций. Внутри башни, среди ржавых труб и зарослей плюща, обнаруживается скрытый отсек, встроенный в основание старого резервуара. Доступ к нему возможен через узкую металлическую панель, замаскированную под ржавую плиту, которую Ян открывает с помощью лома. Внутри — тесное, но сухое пространство с каменным полом, идеально подходящее для хранения небольших предметов, таких как Книга и копье. — Я нашел это место, укрываясь от погони после одной из вылазок, — говорит он, опускаясь на колени и отодвигая каменную плиту. — И с тех пор использую его как тайное убежище для своих находок. Мы пробираемся внутрь. Ворон, следующий за нами, садится на край трубы, каркает, словно одобряя выбор. — Спрячь их здесь, Лэйн, — продолжает Ян, отряхивая руки. — Это место надежное. Я выпрямляюсь, встречая его взгляд. — Теперь начинается вторая часть плана, — говорю я, чувствуя, как в горле застревает ком напряженного ожидания. — Я помню. Вот как сделаем: я подменю оригиналы, и как только они окажутся здесь, ворон даст тебе знать. Придешь и заберешь их. Я киваю, ощущая, как доверие к нему становится еще крепче. — Спасибо, Ян. — В моем голосе невольно проскальзывает тепло. — Буду ждать твоего пернатого друга с визитом. Он смотрит на меня. — Не спеши благодарить, Лэйн. Просто не дай Донован нас переиграть. Мы прощаемся, и я возвращаюсь в «Адам».

⫘⫘⫘⫘⫘⫘

На базе по-прежнему витает напряжение, будто воздух пропитан невидимым электричеством. Моя следующая цель ясна: найти того парня с красными следами пощечин. Я видела его вчера. И если он действительно убил генерала Ллойда и меня, то я хочу знать, зачем. В столовой его нет. Замечаю Ноа и Лестера за дальним столом, но делаю вид, что не увидела их, чтобы не тратить время и не отвлекаться от поисков. Схватываю выданную порцию консервов, почти на бегу набиваю желудок, запиваю чай одним глотком и тут же выхожу в коридор. Двигаюсь в сторону главного штаба, рассчитывая, что он может быть там. Несколько военных преграждают путь и требуют жетон. Я спокойно показываю его, не меняя выражения лица. На вопрос о цели визита отвечаю сухо: — Контрольная проверка. Эти слова всегда действуют безотказно. Донован держала дисциплину железной хваткой, но никогда не посвящала солдат в детали мероприятий руководства. Им неизвестно, проводится ли проверка на самом деле, и это незнание связывает им руки. Для них «проверка» — приговор: они обязаны пропустить. Так открываются передо мной двери. На верхнем этаже, где расположена вся верхушка штаба во главе с Донован, стоит тишина, будто само здание затаило дыхание. Коридоры слишком чистые, слишком опустевшие, и от этого по спине пробегает холодок. В стенах старого корпуса Оксфорда есть глубокие ниши — идеальные укрытия на случай, если придется скрываться. Я держу это в уме, двигаясь дальше. В конце коридора выделяется дверь — двойная, широкая, с тяжелой резьбой и позолоченными ручками. На ее фоне остальные выглядят почти бедно. Именно оттуда доносится приглушенный шум голосов. Я замедляю шаг, стараясь идти как можно тише, и замираю прямо у косяка. Щель между створками едва заметна, но достаточно широка, чтобы заглянуть внутрь. Затаив дыхание, я смотрю одним глазом. Сцена, разворачивающаяся в главном кабинете штаба «Адам», застает меня врасплох и заставляет оцепенеть на месте. — Руки опусти и держи по швам. Понял? Не смей трогать мои волосы и не мешай, — хрипло говорит Донован. Она стоит на коленях перед тем солдатом, которого я и искала. Его лицо все в красных отметинах. Фиолетовый фингал под правым глазом пульсирует в такт его учащенному дыханию. Он стоит перед Донован с слегка спущенными армейскими штанами, расстегнув перед ее лицом ширинку и обнажая напряженные мышцы живота, покрытые каплями пота. Перед ней нависает тяжелый пульсирующий член, который профессор держит одной рукой. Она направляет головку себе в рот, облизав ее. Ее язык скользит по уздечке, вызывая у солдата глухой стон. А затем начинает двигать ритмично головой туда-сюда. Даже я бы сказала безжалостно, с легким щелчком челюсти при каждом глубоком погружении. Мужчина сжимает кулаки, боясь сделать неверное движение. Извращенные, вытянутые тени от их движений колышутся на стене. От неожиданности увиденного я открываю рот. Что-то кричит внутри меня, что лучше немедленно уйти, пока меня не заметили, но другая половина требует смотреть дальше. Я дрожу, стараюсь не дышать и продолжаю смотреть. Донован работает с телом солдата, как с хирургическим инструментом, ее голова ускоряется, двигая резче. Никогда не видела, чтобы кто-либо делал это настолько механически, настолько бездушно, даже не испытывая затруднений с дыханием. Неужели она делала это с ним много раз? Натренировалась? Ее губы скользят по венозному члену, вниз повисает тонкая струя слюны, готовая вот-вот шлепнуться на пол. Она обхватывает двумя руками его за ягодицы и прижимает бедра плотнее к себе, как будто хочет заглотить полностью. Вижу только его мошонку, уткнувшуюся в ее рот. Мужчина оглушительно стонет, кончая. Довольная, Донован проводит тыльной стороной ладони по влажным губам, оставляя блестящий след. — Постой пока там. Я с тобой еще не закончила на сегодня, — говорит она хрипло и оборачивается, зовя кого-то еще. Кого я не видела из-за недостаточного угла обзора. — Ты следующий. Подойди. К ней подходит еще один солдат со спущенными штанами — высокий, широкоплечий, с руками, сжатыми в кулаки. Донован берет его член в ладонь, словно проверяя вес оружия, прежде чем губы смыкаются вокруг плоти с влажным щелчком. Первый солдат, отойдя на шаг, не сводит с них горящего взгляда. Его кулак ходит по своему полуопустевшему члену с истеричной механичностью, капли спермы размазываются по пальцам. Слышу стоны, прерывистое дыхание солдата, смешанное с хриплым клекотом Донован, хлюпающие звуки, слишком громкие в каменных стенах, и не могу сдвинуться. Вся моя сущность сопротивляется увиденному, но я продолжаю наблюдать за ними. Внезапно я чувствую легкое, почти призрачное дыхание на затылке, холодящее кожу. Мое тело напрягается, и я медленно, едва дыша, поворачиваю голову. Это Авель. Его присутствие заставляет мое сердце рухнуть в пятки. Глаза, глубокие и непроницаемые, смотрят на меня с едва уловимой искрой любопытства. — Что ты там увидела интересного, Лэйн? — шепчет он над самым ухом так близко, что я почти ощущаю его горячее дыхание на коже. Его голос стелется по спине мурашками. Чувствую, как адреналин во мне смешивается с чем-то еще — запретным, жарким, ненормальным возбуждением, которое я не хочу признавать. Увиденное за дверью, эта странная, механическая сцена, бросило меня в смятение, и теперь я ощущаю предательскую дрожь, жар, который растекается по телу. Если Донован заметит Авеля здесь, его схватят, и весь мой план рухнет. Я стискиваю зубы, стараясь унять бешено колотящееся сердце. За дверями по-прежнему слышится непристойно-громкая симфония из причмокивающих звуков, хлюпающих всхлипов Донован и прерывистых вздохов. И ангел это отчетливо слышит. Я стою перед ним, мешая ему подсмотреть. Его зрачки постепенно расширяются, поглощая радужку. Он смотрит сначала на меня, потом туда. — Можно, я тоже взгляну? — шепчет он. Я мотаю головой и зажимаю ему рот рукой, чтобы он не произнес больше ни слова, потому что там, за дверями, вдруг слышится напряженная тишина, от которой мое сердце колотится так, будто готово разорвать грудь. Авель смотрит на меня непонимающе, а я продолжаю держать ладонь на его губах, не давая ничего сказать, и прислушиваюсь к зловещему затишью, готовому в любой момент взорваться. Влажный щелчок разрывает воздух, когда Донован освобождает член, оставляя его блестящим и опухшим. Ее пальцы впиваются в бедра солдата, оставляя белые отпечатки на загорелой коже. Она обращается к тому, с красными пятнами на лице: — Сходи, посмотри, что там снаружи, проверь коридор. Возвращайся и дверь за собой закрой. Звук тяжелых шагов приближается, отдается в ушах, как удары молота. Я хватаю Авеля за руку и тяну к ближайшей нише в стене, молясь, чтобы нас не заметили. К счастью, он не сопротивляется, его движения плавные, почти бесшумные, как у призрака. В последний миг, когда дверь со скрипом приоткрывается и в проеме показывается голова того парня, я вжимаюсь в Авеля, прижимаясь к нему в тесной нише. Моя ладонь снова ложится на его губы, заглушая любой возможный звук. Его глаза — прозрачные, как арктический лед, — смотрят на меня с удивлением, смешанным с любопытством и чем-то еще, неуловимо притягательным. Я замираю, чувствуя приятную твердость его тела, и в этот момент улавливаю аромат: тонкий, почти призрачный шлейф утреннего тумана, смешанный с легкой сладостью полевых цветов. Слишком утонченный для мужчины, но идеально подходящий Авелю, будто он соткан из воздуха и света. Мое сердце колотится, и я не знаю, от страха ли, или от этого странного, запретного притяжения, которое он вызывает. Из коридора доносятся тяжелые шаги и резкий звук застегивающейся ширинки, от которого я невольно вздрагиваю. Когда фигура парня проходит совсем близко, я сильнее вжимаюсь в Авеля, чувствуя тепло его тела и ритмичные удары сердца, отдающиеся в моей груди. Его близость обжигает, и я почти не дышу. Авель, кажется, становится еще более внимательным, его взгляд, прозрачный и глубокий, цепляется за меня с нарастающим интересом. Я подношу палец к своим губам, второй рукой медленно убирая ладонь с его рта, и тихо шиплю: — Тс-с. Ангел слушается меня и не произносит ни слова. Но его глаза горят чем-то неестественным. Любопытством? Азартом? Желанием? Он одет в одежду Грега, простую, человеческую, которая сидит на нем странно, но удивительно гармонично. В такой тесноте, когда мир сжался до узкого отрезка времени, где я стою в нише, вжавшись в него, кажется, что время тянется бесконечно. Грудью ощущаю его черную рубашку из плотной ткани. Она слегка облегает его поджарый торс. Рукава он закатал до локтей, обнажив предплечья. Упираю взгляд ниже его подбородка, в шею, и еще ниже. Несколько пуговиц расстегнуты сверху, открывая ключицы и намек на крепкую грудь. Эти пуговицы магнетизируют меня. Хочется расстегнуть все до низа. И я сглатываю, сдерживая свой глупый порыв. Низом ощущаю темные брюки карго с кожаным ремнем с металлической пряжкой, практичные, с потертостями на коленях, но сидящие идеально, подчеркивающими длинные ноги и узкие бедра. Пояс слегка спущен, будто ангел не придает значения тому, как на нем сидит одежда. Вся эта одежда Грега, практичная и удобная, так странно сидит на этом ангеле, будто специально подчеркивает его неземную красоту. Пепельно-белые волосы по-прежнему зачесаны назад, отдельными прядями спадая на плечи. От его близости во мне поднимается целый вихрь чувств — сложных, противоречивых, которых я не в силах до конца понять. Разум словно окутан туманом: оцепенение, смятение, странное смущение и внезапное, предательское волнение смешиваются воедино, оставляя в животе легкое трепетание, будто там вспорхнула стая бабочек. Он наклоняется ближе, его дыхание обжигает кожу едва уловимым теплом, а губы оказываются опасно близко — достаточно протянуть миг, чтобы стереть расстояние. Его шепот слышится так, будто сам воздух дрожит от искушения: — Ты пахнешь любовью. Почему? Или это не его голос такой дразнящий, а мое сознание придает ему опасные оттенки? Я поднимаю на него взгляд в замешательстве. Что он имеет в виду, задав такой вопрос? Он ощущает мое неестественное желание? От одной этой мысли я краснею. Или же он всего лишь уловил аромат духов, что я нанесла на кожу и волосы после утреннего душа? Легкая смесь фиалки, кедра и ванили. Флакон я нашла еще в Роткове и решила оставить, словно маленькое напоминание о себе самой, о женственности, которую мир так настойчиво пытается у меня отобрать. Слышу приближающиеся шаги солдата в коридоре, который вышел проверить по приказу Донован. Того, с пощечинами. Убийцу генерала Ллойда. Мое сердце гулко бьется. И я смотрю на Авеля и не отвечаю. Солдат проходит мимо, заходит в кабинет к Донован и закрывает за собой двери, щелкнув замком. Выдыхаю. Хватаю Авеля за руку, увлекая за собой. Он молча поддается, не сопротивляясь. Его крылья по-прежнему чахлые. Замечаю кровоподтеки на перьях. Кровь совсем недавно стекала по изломанным краям и еще не успела высохнуть. Пытался ли он их расправить? Пробовал летать? Чувствовал ли он боль или, может, радость от первого взмаха? Я не должна об этом думать, но эти мысли крутятся в моей голове. Моя ладонь сжимает его теплую руку, и это тепло, такое человеческое, почти обжигает. Внезапно издалека доносятся грубые голоса солдат, и я, не раздумывая, толкаю Авеля в узкую нишу, что, к нашему счастью, оказывается прямо рядом. Мы вжимаемся в тесное пространство, и я замираю, переставая дышать. Военные появляются из-за угла, их шаги гулко отдаются в коридоре, приближаясь к нам. Мое сердце стучит так громко, что кажется, они вот-вот его услышат. Авель молчит, его дыхание ровное, почти неслышное, в отличие от моего, сбившегося от напряжения. Я снова вжимаюсь в него. Пока солдаты идут по коридору, ангел рассматривает меня, словно изучая каждую черту. Голова его склоняется ниже. Он утыкается носом в мои волосы. Прикрывает веки и совершает несколько глубоких, медленных вдохов, будто пытается запомнить меня через этот запах. Руки его непроизвольно обвиваются вокруг моего тела. Эти объятия ни на что не похожи. На этот раз он не сжимает меня в тисках как тогда, в часовне, а мягко окутывает своими руками. На миг вдруг осознаю, что испытываю блаженство, но адреналин от того, что нас могут заметить военные, сковывает мой разум, не давая поддаться. Авель не выдерживает и легонько касается губами моего виска. Просто прислоняет губы, не целуя, а оставляя едва ощутимый след. Я чувствую буквально кожей, как ему хочется прикосновений, касаний, близости, как он жаждет ласки. Просто мягко осязать меня кончиками пальцев, исследовать губами или просто ощущать мое тело в тишине этого мгновения. Я снова упираю в него взгляд, пытаясь понять, что кроется за его глазами. Его зрачки слегка затуманены — то ли страстью, то ли какой-то глубокой, почти болезненной нежностью. Когда наши глаза встречаются, он замирает, словно осознав, что переступил невидимую грань. Его губы отстраняются от моего виска, и он слегка отодвигается, но в моем взгляде не было укора или запрета. Я просто поражена. Его неожиданная близость, такая интимная и непрошеная, застала меня врасплох. Он почти не знает меня. Или... все-таки знает? Мысли кружатся, цепляясь за образы прошлого. Почему его лицо всплывает в моих воспоминаниях о Каине: о тех моментах, когда я была с ним, в той душевой, в объятиях, полных жара и отчаяния? Что связывает нас, и почему мое сердце сжимается при этой мысли? Солдаты вдруг останавливаются где-то поблизости, недалеко от нас, и начинают перебрасываться фразами: — Вчера видел, как Донован Вана на колени поставила, — хриплый шепот пропитан похабным восторгом. — Сначала сама взяла за щеку, потом заставила возвращать «любезность»... А мне смотреть приказала. Сука бессердечная. Авель в этот момент напрягается. Его руки крепче начинают меня сжимать. — Зато трахается как последняя шлюха, — смеется второй голос совсем по-животному. — Говорят, когда злится, вообще зверюга. Третий голос, более молодой, неуверенно вклинивается: — Слышь, а че Дерек-то весь красный ходит? Будто ему утюгом по морде провели… — Не справился с ее «особым заданием», — следует ответ. — Давно это было. Не распространяется. Но видать, не просто так рожу прячет… Раздается грязный хохот: — Может, пройдемся к ней? Присоединимся к веселью? — Иди один, если хочешь в дисциплинарку угодить, — резко обрывает кто-то. — Давай лучше под дверью постоим... послушаем, как она там кого-то «воспитывает». Шаги постепенно отдаляются, но остаются в пределах слышимости. Мы все еще в западне. Сквозь тишину прорываются приглушенные смешки и ленивые посвистывания солдат. Выходить сейчас — безумие: нас заметят мгновенно. Я замираю, оставаясь в его объятиях, чувствуя, как его тепло надежно заслоняет меня от всего вокруг. Когда голоса удаляются достаточно далеко, Авель наклоняется чуть ближе, и его шепот скользит по моей коже, будоража сильнее любого прикосновения: — Почему я чувствую, будто они говорят о чем-то низменном? Я закусываю губу, стараясь унять дрожь, вызванную не только страхом быть замеченной, но и близостью ангела. — Они говорят о грязном, — шепчу я едва слышно. — Ты прав, чувствуя это. Ангел продолжает вдыхать мой аромат, и от близости его губ, рук и тела я начинаю дрожать. Его дыхание на моей коже ощущается теплым прикосновением перышка. Он шепчет: — А то, что ты прижимаешься ко мне, и я ощущаю что-то... невероятное, — это тоже низменное? Он снова касается губами моего виска, на этот раз едва-едва. Просто потому что не сдержался. Я не знаю, как ответить на его вопрос. Из меня не самый лучший учитель. Я отравлена странными отношениями с Каином и сложными чувствами. Но сейчас я не хочу об этом думать и все же выдавливаю из себя: — Не знаю. Это должно быть другое. Я не сильна в вопросах морали. Опускаю глаза, немного зардевшись от смущения. Наверное, я перегнула палку, что так вжалась в него. Но эта ниша слишком тесна, и другого выхода, кроме как вдавиться в ангела всем телом, у меня нет. Внезапно я чувствую, как низ живота касается чего-то неоспоримо твердого и выпирающего на уровне его бедер. Авель возбудился. И его возбудила я. Мое сердце пропускает удар, когда я понимаю, что на нем, похоже, нет нижнего белья. Его возбуждение отделяет только ткань брюк Грега, которая ничего не скрывает. Жар заливает меня, и я инстинктивно пытаюсь отстраниться, отступить хоть на сантиметр. Мне неловко. Ангел непонимающе смотрит на меня с недоумением. Пальцы ангела цепляются за края моей куртки, и я чувствую, как его руки за моей спиной смыкаются чуть сильнее, невольно притягивая меня ближе. Это не грубый захват, а мягкое, почти неосознанное движение, словно он боится, что я растворюсь и исчезну. — Я сделал что-то не так? — хрипло спрашивает, выдавая свое желание, с легким беспокойством. Губы его чуть приоткрыты. В глазах плещется странная смесь: невинность существа, не понимающего человеческих условностей, и древняя, голодная осознанность. Я смущена до предела. Уже и сама не рада случившемуся. К тому же из-за него моя кровь словно закипает, и это делает меня ужасно уязвимой, слишком нуждающейся. Совсем не узнаю себя. От той замороженной Лэйн, стоящей на краю разлома, кажется, уже ничего не осталось. — Нет, — тихо отвечаю я, стараясь взять себя в руки и не выдать пылающих щек. — Это не ты. Это... я. Голова кружится… Я краем глаза смотрю на него и успеваю уловить улыбку, мелькнувшую на его губах. Не ухмылку, не насмешку. А нечто обезоруживающее, от чего становится только теплее. Он притягивает меня к себе еще крепче и, обжигая кожу горячим дыханием, шепчет: — Ты так красиво смущаешься. Его слова зачаровывают, словно заклинание, и я не могу отвести взгляд от его прозрачных глаз, в которых тлеет что-то неземное. — Все, что я делаю, кажется неправильным, — бормочу я, опуская взгляд. — Но я просто хочу тебя уберечь. — Ты хочешь быть ангелом-хранителем для настоящего ангела? — изумленно шепчет он. — О таком я не слышал. И, думаю, не услышу никогда. — Я... — начинаю я. Но он перебивает: — Тебя смущает, как мое тело отзывается на тебя? — Авель задает вопрос слишком прямо, и я чувствую, как пламя смущения охватывает меня с новой силой. Я чувствую, как щеки вспыхивают еще сильнее. Хотела бы я просто отмахнуться, оставаться невозмутимой, сделать вид, что ничего не заметила, но его прямота сбивает с толку. — Это просто физиология, — стараюсь объяснить. — Все в порядке. — Нет, — отрицает Авель. — Не просто... Это нечто волшебное. Авель не отводит от меня глаз. Стоит мне встретить его взгляд, как я тону в прозрачных радужках, где ледяная глубина будто плавится, искрясь чем-то неуловимо теплым. Его ладони медленно скользят по моей спине, мягко, но с легким нажимом, побуждая меня прижаться к нему бедрами. Затем одна рука поднимается выше, касаясь моей щеки, а потом зарывается в волосы, перебирая пряди с такой нежностью, словно он боится их повредить. Боже, он так тактилен. Или, может, просто изголодался по прикосновениям? — Я тебя возбуждаю? — резко спрашивает. Теряю дар речи. Я была возбуждена еще до его появления из-за той сцены в кабинете Донован. Но он... Он как будто подлил масла в огонь. И теперь я не то, что возбуждена, я плавлюсь от тысяч узлов в своем паху, стягивающихся и лишающих меня контроля. — Немного, да... — признаю. Он поднимает снова ладонь и проводит по моей щеке, очерчивая контур, совсем невесомо. — Я бы удивился, если бы ты поцеловала меня сейчас. Ты ведь не поцелуешь? Он сказал это с вызовом, но без насмешки, тихо, почти уязвимо, выдав ожидание, обнаженное до предела, от которого я задерживаю дыхание. Я сглатываю, чувствуя, как горло сжимается от внутреннего смятения. Нет, это не входило в мои планы. Авель — брат Каина, а я уже запуталась в этих отношениях, разрываясь между двумя огнями. Но, боже, как сильно я хочу его поцеловать. С того самого момента, как наши взгляды впервые встретились, с первого его вздоха, пропитанного ароматом утреннего тумана. Мои пальцы невольно сжимают края его рубашки, ткань под ними кажется слишком тонкой, почти не разделяющей нас. Я привстаю на цыпочки, тянусь к его губам, но замираю, борясь с собой, с этим всепоглощающим наваждением, которое грозит утянуть меня в пропасть. Авель понимает. Он все понимает. Этот ангел хоть и кажется неопытным, но все схватывает на лету. Он решает действовать сам. Он наклоняет голову, касается легко губами лба и щеки. Оставляет на коже едва ощутимые поцелуи. Затем его рука скользит по моему лицу, пальцы мягко приподнимают подбородок, и я невольно прикрываю глаза, отдаваясь этому мгновению. — Ты красивая, Лэйн, — шепчет он. — В этих пустых нишах, в темных углах... я с тобой. Как хорошо, что мы можем здесь прятаться. Эти слова, такие простые, но искренние, заставляют мое сердце трепетать, как лист на ветру. Я неосознанно тянусь к нему, и он опускает голову ниже, находя мои губы. Сначала это только проба. Короткие, мягкие поцелуи, нежные, ласкающие. Он словно изучает меня, пробует на вкус, и каждый его поцелуй посылает искры, разжигающие тепло в груди. Я чувствую, как мое сопротивление тает, и отвечаю, сначала робко, затем смелее, позволяя себе утонуть в этом моменте. Его губы становятся настойчивее, но все еще бережны, а рука, лежащая на моей талии, начинает гладить меня по спине, спускается ниже и оглаживает бедра, слегка прижимая к горячему телу. Он отстраняется на мгновение, и я чувствую его дыхание. Оно прерывистое, неровное, совсем не такое, как у бессмертного. Потом его губы снова завладевают моими, на этот раз глубже, отчаяннее. — М-м... — этот звук вырывается у меня сам собой, когда его язык осторожно касается моей нижней губы. Его язык осторожно скользит внутрь, и я поддаюсь, позволяя случиться жадному, но все же нежному поцелую. Мир сжимается до одного мига: остаются только его губы, его дыхание, вкус, от которого у меня кружится голова. Я уже не могу думать, лишь тянусь навстречу, отвечая все смелее, будто боюсь, что если хоть на миг остановлюсь — потеряю его. Авель стонет тихо, низко, так, что вибрация проходит сквозь мое тело, и у меня перехватывает дыхание. Его ладони не знают покоя: одна жадно скользит по моей талии, другая смело обнимает бедра, прижимая меня ближе, еще ближе, так, что я чувствую его выпирающее желание под брюками всей кожей. Тело предательски откликается. Жар расползается от живота к каждой клеточке, и я дрожу, но не от страха. Он целует меня настойчивее, и теперь поцелуи уже не просто ласкают, а требуют, берут, подчиняют. Его пальцы зарываются в моих волосах, голова отклоняется назад, и я позволяю ему завладеть моим ртом полностью. Мне нечем дышать, но я не хочу воздуха. Я хочу только его. Когда он, наконец, отрывается, губы его влажные, дыхание сбивчивое, горячее. Ангел прижимается лбом к моему, шепчет охрипшим, сбивчивым голосом: — Ты даже не представляешь, как сильно я тебя хочу. Я замираю от его слов, и сердце бьется так яростно, будто вот-вот вырвется наружу. Его признание окутывает меня теплом и тревогой одновременно. Я знаю, что обожгусь, прикоснувшись к этому запретному огню, но не могу не прикоснуться. Его ладонь нежно гладит мою щеку, большим пальцем он проводит по губам, будто вспоминая вкус моего поцелуя. И снова наклоняется, уже не спрашивая, не сомневаясь. Поцелуй снова захватывает меня, как волна, тянет на дно, и я тону в нем, не сопротивляясь. Я отвечаю жадно, отчаянно, будто все, что сдерживало меня раньше, растворилось в руках ангела. Авель тихо выдыхает сквозь поцелуй, и этот звук срывает у меня дрожь. Его пальцы сильнее обхватывают мои бедра, прижимают к себе так близко, пытаются приподнять меня и усадить на себя. Я ощущаю силу его тела, но все его движения лишены грубости, они полны ненасытного желания быть ближе, глубже. Я обвиваю его шею руками, поддаюсь, позволяя себе забыть обо всем, что ждет за пределами этой ниши. Он слегка прикусывает мою губу, и я едва слышно стону. Звук слышится тихо, чтобы услышали солдаты за стеной, но достаточно громко, чтобы он ощутил, как сильно я хочу его тоже. Его дыхание сбивается, губы скользят по моей щеке, к виску, к шее. И я чувствую, как горячо и нетерпеливо он дышит, как каждая его искра страсти передается мне. Я снова дрожу, но уже не от страха, а от предвкушения, от невозможного притяжения, от которого не спастись. — Лэйн... — его шепот касается моей кожи. — Я чувствую, что должен избавить нас от одежды. Но если это произойдет, дальше я уже не остановлюсь. Вижу, как в глазах Авеля тлеют последние искры самообладания. В этой тесной нише, окруженные холодным камнем и угрозой солдат, чьи шаги все еще эхом отдаются в коридоре, мы балансируем на краю пропасти. Наши чувства — опасная искра, способная спалить все, ради чего я борюсь. Слишком многое поставлено на кон. Я медленно отстраняюсь, чувствуя, как его взгляд, полный отчаянного желания, цепляется за мои губы, будто за спасательный круг в бурном море. Его ладони скользят по моим плечам, мягко, почти разминая, но он замирает, сдерживая себя, не позволяя снова наклониться ко мне и завладеть моими губами. — Авель, — шепчу я, прислушиваясь к затихающим звукам за стеной. — Кажется, коридор опустел. Он напрягает слух, его прозрачные глаза слегка щурятся, и он кивает, почти неосознанно. Его руки неохотно разжимаются, отпуская меня, и я чувствую, как воздух между нами становится легче, но все еще дрожит от неутоленного желания. Я осторожно поворачиваюсь, выглядываю из ниши. Коридор пуст, солдаты ушли. Шагнув наружу, я оборачиваюсь и тихо зову Авеля за собой. Мы движемся бесшумно, крадучись по темным коридорам, пока не спускаемся по узкой лестнице в другое крыло базы. Внезапно чей-то голос окликает меня, резкий, но знакомый. Я замираю, оборачиваюсь. Авеля нет. Он исчез, как призрак, снова растворившись в воздухе, как это было уже не раз. Сердце сжимается от досады. Опять я его потеряла. Я смотрю на того, кто меня звал. Это Грег. Он стоит в конце коридора, небрежно махая рукой, приглашая подойти. — Лэйн, где ты пропадала? — Грег перехватывает меня в коридоре, в его тоне слышатся нотки тревоги, но глаза тут же теплеют, когда он меня видит. — Я уже начал волноваться. Идем, мы с ребятами ждем тебя. — Что-то случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как напряжение снова сжимает грудь. — Случилось, — отвечает он, кивая в сторону зала. — Я всю ночь возился с наблюдениями за Луной и кое-что выяснил. Грег ведет меня в зал, где за приставленными друг к другу партами сидят Ноа, Лестер и Анна. Анхея стоит у окна, скрестив руки на груди. Ее осанка напряжена, словно она держится на расстоянии. Странно, что они доверились ей, ведь она может проболтаться Донован. Я бросаю на нее взгляд, и Анхея, словно уловив мои мысли, поворачивается ко мне. — Лэйн, хватит смотреть на меня, будто я уже всех сдала, — говорит она. — Я не Пилеон. Расслабься. Я не уверена, стоит ли посвящать ее в наши дела. — А если тебе снова понадобится лекарство, а у нас его не будет? — парирую я, не отводя глаз. — Пойду к Донован, — отвечает она, пожимая плечами. — Но о ваших планах она от меня ничего не узнает. Лестер вмешивается, говорит неожиданно мягко: — Анхея всегда нас выручает, Лэйн. Дай ей шанс. — Ребята, — перебивает Грег, поднимая руку, — мои открытия — не секрет. Слушайте. Анна наклоняется ближе, ее голубые глаза блестят от любопытства. — Ты говорил что-то про Луну? — спрашивает она. — Да, — кивает Грег. Следующие его слова он произносит очень серьезно: — Помните, я говорил, что осколок не реальный? Так вот. Я взялся доказать это. Телескопа я не нашел, но это меня не остановило. В лаборатории базы был старый спектрометр, и я провел анализ света от Луны. — Попроще, чувак, — ворчит Лестер, скрестив руки. — Не сыпь терминами. Грег усмехается, но продолжает. Его торчащие дреды, беззаботный внешний вид и теплые карие глаза резко контрастируют с лекторским тоном, которым он рассказывает: — Нормальный спектр Луны показывает линии базальта, анортозита, железа — без аномалий, вроде пыли или газов, которые были бы, если бы Луна раскололась. Если бы «катастрофаи» была реальной, спектр изменился бы — больше пыли, осколков, искаженное отражение света. Но я получил стандартный лунный спектр, прямо как в старых архивах Оксфорда. Ноа, лениво поправляя очки, хмыкает с привычным флегматизмом: — Ну, вот и все. Вселенская катастрофа отменилась. А я уже прикидывал, сколько нам осталось до конца света. Я качаю головой, все еще пытаясь осмыслить услышанное. — Как такое возможно? — спрашиваю удивленно. — Мы что, все видим какую-то иллюзию на небе? Грег кивает. Его лицо светится азартом, будто он только что разгадал головоломку. — Похоже на то, Лэйн. Спектр не лжет. Луна цела. То, что мы видим... это подделка. Лестер, откинувшись на стуле, фыркает и поправляет свою футболку. — Берите выше, чуваки. Это прям какое-то реалити-шоу. Типа, мы все в «Трумэн-шоу», и куча народу лайкает нас в прямом эфире. Помните тот фильм, где чел лапал небо и менял фильтры, как в инсте? Ноа закатывает глаза, его голос сочится сарказмом: — Ага, Лестер, найди лестницу, залезь на купол неба и ткни пальцем в звезды. Может, в тиктоке завирусишься. Анна, сидящая в стороне, молчит, ее пальцы нервно теребят край рукава. Обычно она первая, кто бросается в научные дебаты, но сейчас ее мысли где-то далеко. Я знаю, что ее гложет: Дмитрий, его задержание и тайны Донован. Ее ясные глаза, всегда готовые излучать тепло, теперь затуманены тревогой. Она наконец поднимает взгляд, говорит твердо: — Если это иллюзия, то кто-то очень постарался. Спектральный анализ Грега подтверждает, что Луна не разрушена, но... — она замолкает, хмурясь. — Это может быть проекция. Голограмма. Или что-то хуже. Донован могла бы использовать технологии базы для такого обмана. — Зачем? — спрашиваю я. Анна пожимает плечами, устало откинувшись на спинку стула: — Чтобы держать нас в страхе. Чтобы мы не задавали вопросов. Или... чтобы скрыть что-то. Моя тетя никогда не делает того, что не дает результата. Лестер фыркает, но его шутливый тон не скрывает напряжения: — Окей, Анна, но я бы не стал на твоем месте рассчитывать на родственные чувства. Но, реально, если это фейк, то кто-то мощно зафигачил постановку. Прям Оскар за эффекты. Ноа, скрестив руки, бросает на него взгляд, полный пессимизма: — Постановка или нет, нам от этого не легче. Если Луна цела, а мы видим «осколок», значит, кто-то играет с нашими мозгами. И я не уверен, что хочу знать, кто и зачем. Я оглядываю их всех. Мы все на грани, и эта новость про луну только подливает масла в огонь. — Нам нужно выяснить, кто за этим стоит, — говорю я, стараясь звучать тверже, чем чувствую. — Если это Донован, то она скрывает что-то большее, чем просто поддельное небо. Грег отзывается с полной готовностью довершить начатое и разобраться во всем: — Я могу попробовать еще раз проанализировать данные. Если это проекция, то должен быть источник. Какой-то передатчик, сигнал. У нас на базе есть старое радиооборудование. Может, удастся засечь. Анхея, до этого молчавшая у окна, внезапно вмешивается: — Я могу помочь. Хочу быть полезной хоть в чем-то, — говорит она. Я смотрю на нее, чувствуя, что в ее словах нет лжи. Обвожу всех собравшихся взглядом — Грег, Ноа, Лестер, Анна — и вижу в них смесь надежды и напряжения. Глубоко вдыхаю, собирая решимость, и говорю: — У меня есть план. Если мы его реализуем, то, возможно, не только раскроем тайны «Сибири» и вытащим Дмитрия, но и получим шанс выжить в этом кошмаре. Грег наклоняется ближе, его глаза загораются любопытством. Остальные тоже подаются вперед, ловя каждое слово. Я излагаю суть, не вдаваясь в детали, но достаточно, чтобы зажечь в них искру. План сплачивает нас, связывает крепче, чем просто долг или случай. Мы больше не отряд. Мы соратники, мы плывем в одной лодке через бурю. И я знаю: если кто-то из них упадет за борт, я сделаю все, чтобы вытащить. Все кивают, их лица полны решимости, и мы договариваемся начать завтра. Один за другим они покидают зал, их шаги отдаются эхом в пустом коридоре. Мой взгляд задерживается на Анне. Ее лицо выглядит осунувшимся, кожа бледнее обычного. Знаю, ее гложет тревога за Дмитрия, но в ее облике есть что-то еще: болезнь или истощение. Она ловит мой взгляд, но ничего не говорит, лишь слегка щурится, будто пытается разгадать мои мысли. А потом сжимает губы, отгораживаясь от вопросов, и исчезает вместе с остальными, оставляя меня в тишине с тяжестью нашего плана на плечах. Я пробираюсь к своей комнате, шаги гулко отдаются в пустом коридоре, но мысли все еще кружатся вокруг плана, Анны, Дмитрия, ребят и того, что мы только что обсудили. Усталость тянет плечи вниз, но я заставляю себя идти вперед. У самого порога, проходя мимо окна, я замираю. Сквозь мутное стекло вижу их. Двух ангелов, стоящих посреди улицы под хмурым небом. Каин и Авель. Двое братьев наконец встретились. Мое сердце сбивается с ритма, падая куда-то в бездну. Дождь начинает моросить, и темно-бордовое небо, вязкое, как жидкий сироп, затягивается плотными тучами, гася последние лучи света. Каин стоит неподвижно, белые волосы, намокшие от дождя, прилипли ко лбу. Он кажется высеченным из камня и похож на неподвижную статую, но его глаза пылают алым, обещая бурю. Мой шрам на руке в ответ на его полыхание начинает гореть и зудеть. Авель стоит напротив. Он выглядит мягче. Черты лица ангела почти эфирные, с прозрачными глазами, в которых отражаются капли дождя, словно звезды в озере. Он смотрит куда-то вдаль, и его уязвимая красота, облезлые крылья и поза готовности принять неизбежное контрастируют с мрачноватой аурой Каина. Мое дыхание замирает. Они оба — как две стороны одной монеты, и я чувствую, как влечение к ним разрывает меня изнутри. Каин — мой огонь, который манит и пугает, его присутствие будит во мне что-то дикое, необузданное, воспоминания о нашей близости, полной жара и страсти. Авель — свет, мягкий и опасно притягательный, его нежность в нише все еще горит на моих губах, как след от поцелуя. Я не могу понять, чувствую ли что-то более глубокое к кому-то одному из них, чем страсть, и эта неопределенность заставляет мое сердце колотиться быстрее. Но сейчас нет времени разбираться в чувствах. Если прожектор базы зацепит их, особенно Авеля, военные заметят его в ту же секунду. Я не могу этого допустить. Не раздумывая, я бросаюсь к выходу, выбегаю на улицу, где дождь уже хлещет сильнее, пропитывая мою одежду. Холодные капли бьют по лицу, но я бегу к ним, к этим двум ангелам, чьи бледные фигуры в свете молний кажутся почти нереальными. Глаза Каина горят алым, и это не сулит ничего хорошего.