Вынужденные

В ванной стояла тишина, глухая, вязкая. Только редкие всхлипы нарушали её — будто капли, падающие в невидимую пустоту. Мелек сидела на полу, прислонившись спиной к стене, колени поджаты, руки обхватывают себя. Холод кафеля проникал сквозь тонкую ткань пижамы, но она будто не чувствовала этого. Слёзы текли медленно, упрямо. Не рыдания — нет, это было что-то тише, выжженное изнутри. Тело уже не дрожало. Плакала душа. Усталость лежала в ней тяжёлым свинцом, отравленным чувством — не боли даже, а пустоты. Ни один голос не звал её домой. Ни одно имя не стало ей крышей. Она была никем. Байбарс? Но разве это имя что-то дало ей, кроме страха и долга? Альбора? Сколько можно быть гостьей в доме, куда тебя насильно втащили, и при этом ждать, что тебя примут? Она сжала кулаки, уткнувшись лбом в колени, как будто так можно было спрятать лицо от всего мира. Голоса в голове — Кайя, Садакат, Демир — всё ещё звучали. Упрёки, угрозы, просьбы. И в них ни разу не прозвучало понимания. Ни разу никто не сказал ей: «Я знаю, как тебе больно». Когда кто-то постучал в дверь, Мелек даже не вздрогнула. Просто выпрямилась и вытерла лицо ладонями — быстро, машинально. Она знала, кто это. — Мелек, — голос Кайи был низкий, глухой, будто он и сам не до конца понимал, зачем пришёл. — Поговорим? — Не хочу, — коротко сказала она. И добавила уже громче: — Уходи, Кайя. Серьёзно. Он помолчал. Потом медленно сказал: — Прости меня. Просто… прости. Ответа не было. Ни словом, ни движением. Он постоял немного, и, видимо, ушёл — звук его шагов удалялся медленно, будто он шёл, всё ещё не решаясь уйти по-настоящему. Мелек осталась в ванной. Не открыла дверь. Не поднялась сразу. Просто сидела. Пустая. Плакать больше не получалось. Казалось, она всё уже выплакала. Но изнутри всё ещё что-то сжималось, ломалось, крошилось на мелкие осколки. Прошло несколько минут — может, десять, может, пятнадцать. Потом она наконец медленно поднялась, умыла лицо холодной водой, вытерлась. Не смотрела в зеркало. Что там можно было увидеть? Когда она вышла, в комнате было темно. Кайи не было. Она молча подошла к дивану, легла, не раздеваясь, укуталась в плед, будто в последний кусочек мира, который ещё принадлежал ей. Ей нужно было уснуть — до того, как он вернётся. Потому что завтра снова будет день. И снова — бой. Сон не шёл. Ни в какую. Мелек лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, с пледом, натянутым до самого подбородка, будто эта тонкая ткань могла защитить от всего, что происходило в её жизни. Глаза щипало от усталости, но мысли сжались в узел и не хотели отпускать. Всё, что произошло за этот день — сцена с Альей, крики Садакат, их с Кайей разговор — крутилось в голове, как запертая птица, не находящая выхода. И вдруг — громкий, пронзительный голос разрезал тишину. Где-то внизу, под окнами, послышалась резкая, сердитая речь. Госпожа Садакат. Узнаваемая интонация, полная презрения и злости. Снова с кем-то ругалась. Мелек вздрогнула и вжалась в подушку сильнее, как ребёнок, прячущийся от грома. Слова не были отчётливыми, но этого и не нужно — сам тон, наполненный ненавистью и упрёками, был красноречивей любой фразы. Минут через десять всё стихло. Но сон так и не пришёл. В голове осталась пустота и звонкая тишина, от которой гудело в висках. Её глаза закрывались, но не от спокойствия — от изнеможения. Щелчок двери прозвучал почти беззвучно, но она тут же насторожилась. Лёгкие шаги. Он. Она узнала его шаги. Почти неслышные, будто он боялся потревожить воздух. — Мелек, — негромко позвал Кайя. — Ты спишь? Она не ответила. Ни движения, ни жеста. Дышала ровно, как умеют только те, кто притворяется. Хотела ли она, чтобы он ушёл? Или остался? Она и сама не знала. В груди жгло, внутри было всё ещё сыро от слёз, которых никто не видел. Он подошёл ближе. Несколько секунд стоял, потом осторожно, почти трепетно, наклонился и поправил на ней плед. Она не выдержала — сжала пальцы под ним в кулак. Это прикосновение, такое простое и будничное, вызвало в ней не тепло, а новую волну боли. За то, как всё между ними устроено. За то, что даже в заботе есть стена. Кайя больше ничего не сказал. Не попытался заглянуть ей в лицо. Не позвал снова. Он просто отошёл — мягко, тихо — к своему креслу, которое давно уже стало его кроватью. Шорох ткани, когда он сел. Тихий вздох. Спинка кресла скрипнула, будто устав от того, что снова будет служить тем, чем не должна. Мелек лежала с закрытыми глазами. Не потому что спала. Потому что иначе не выдержит. Он не ушёл. Он остался. И это почему-то сделало ещё больнее. Сон подступил к Мелек медленно, словно вода к берегу. Он не ринулся на неё шквалом, а крался тихо, по краю — сначала в тяжести век, затем в затуманенном разуме. За окном лениво трепетали листья, и шелест листвы, казалось, превратился в чьё-то дыхание — родное, знакомое, тёплое. Под пледом становилось всё теплее, плечи понемногу расслаблялись. Тело больше не дрожало от гнева и бессилия, и мыслей, казалось, тоже не осталось. Только усталость, вязкая, глубокая, вытягивающая всё до последней нити. И вот она вновь была маленькой девочкой. Мама сидела рядом. Точно так же, как тогда — в кухне старого дома, где пахло корицей и сухим инжиром. Лицо её светилось — не от лампы, не от окна, а будто изнутри. В её глазах не было ни упрёка, ни боли. Только бескрайняя любовь. Она молча прижала Мелек к себе, нежно, как будто дочери опять было шесть лет. Мелек чувствовала тепло той груди, слышала стук сердца, чувствовала, как руки её матери гладят её волосы. Мир вокруг был — впервые за долгое время — тихим и безопасным. А потом появился Керем. Он стоял чуть поодаль, в своём привычном образе: свободно, с лёгкой улыбкой, в джинсах и серой футболке, с поднятыми бровями, как будто поддразнивал её. Он что-то говорил — губы двигались, но звуков не было. Впрочем, Мелек и не нужно было слышать: она знала, что он говорит. Она читала каждое движение его губ, каждую складку у глаз. Там было “я рядом”, “я скучал”, “я здесь”. Они были вместе — мама и Керем. По разные стороны от неё. А сама она — между ними. Как мост. Как дочь. Как любимая. На лице — впервые за много недель — жила тёплая улыбка. Но воздух вдруг изменился. Сначала в нём пропала сладость. Затем ушёл свет. Покой сменился напряжением — липким, гнетущим, таким знакомым. Тени начали сгущаться. Земля под ногами потемнела, и из этой густой, холодной тьмы вышел он. Демир. С каменным лицом. Без тени эмоции. Его глаза были не злые — пустые. В руках — пистолет. Мелек замерла. — Нет, — прошептала она во сне, но губы не слушались. Выстрел. Он был не просто громким. Он разорвал всё. Пространство. Время. Воздух. Словно небо над головой треснуло. Мелек вжалась в себя, вжималась в тёплое тело матери, как будто могла спастись. Но слишком поздно. Керем упал. Медленно. Молча. Без крови, как в фильме. Но ужас был такой, будто всё это происходило по-настоящему. Рядом с ним, на коленях, рухнула мама. С лицом, из которого ушёл свет. И в этот миг, когда оба самых близких ей человека лежали перед ней, безжизненные, земля начала проваливаться под ногами. Мелек закричала. Сначала внутри — диким, животным, беззвучным криком. А потом этот крик вырвался наружу. Настоящий. Надорванный. Такой, каким кричат только во сне, когда нет спасения. Она проснулась от чьих-то рук, трясущих её за плечи. — Мелек! Мелек, проснись! — голос Кайи, глухой, тревожный. Она распахнула глаза. Комната. Темнота. Тот же плед. Всё то же — и всё чужое. Воздуха не хватало. Всё тело было мокрым от пота. Волосы прилипли к вискам, грудь судорожно вздымалась. В глазах — ужас. В ушах — всё ещё стоял звон выстрела. А на щеках уже текли слёзы. Горячие. Бесконтрольные. Кайя смотрел на неё, не скрывая шока. — Эй… Ты… Всё хорошо. Это был сон, — тихо проговорил он, но сам не верил в это “всё хорошо”. Мелек не ответила. Она села, обняв себя руками, как будто пыталась собрать осколки. Её трясло. Она смотрела перед собой, в одну точку. И слёзы всё лились, текли по подбородку, капали на плед. — Всё уже прошло, — снова сказал он. — Ты дома. Мелек подняла на него глаза. И в них было столько боли, что сердце Кайи сжалось. Дома? Домом был не этот особняк. Не эти стены. Дом остался там — в той улыбке, в тех объятиях, в голосе, который она никогда больше не услышит. Кайя всё ещё стоял рядом, слегка наклонившись к ней, будто не решаясь коснуться, но не в силах и отойти. Свет лампы мягко ложился на его плечи, отбрасывая тень на пол. Мелек, сжавшись под одеялом на диване, медленно приходила в себя. Влажные ресницы дрожали. Грудь вздымалась, как после долгого бега. Паника ещё не ушла, но голос Кайи наконец прорвался сквозь её страх: — Что ты видела? Мелек молчала. Долго. Просто смотрела на него. Потом отвела взгляд — куда-то в сторону, в темноту комнаты. — Маму, — прошептала она. — И… Керема. Мы были вместе, все втроём. Это было так… спокойно. Я была там, где чувствовала себя в безопасности. Просто счастлива. Голос дрогнул. Слёзы снова начали собираться в уголках глаз. — Но потом… всё изменилось. Вдруг появился Демир. С пистолетом. И выстрелил. Прямо в них. Я… я слышала этот звук, Кайя, будто в ушах всё лопнуло. Словно мир разорвался. Она всхлипнула, но не громко. Сдержанно. Пальцы сжались в ткань покрывала. — Он убил их, — еле слышно. — Даже во сне он отобрал у меня всё, что я любила. Молчание. Только дыхание. Кайя не знал, что сказать. Он не был человеком, легко разбрасывающимся утешениями. Но в его взгляде, в этой сдержанной неподвижности было что-то настоящее — тяжёлое, как камень. Он понимал. Хотел понять. И вдруг — Мелек резко села, глаза её потемнели. — Скажи… — голос был хриплый, испуганный. — Ты… ты же не убил Керема? Кайя вздрогнул. Чуть отшатнулся. Не от обвинения — от боли, которую услышал в этих словах. — Что?.. — он моргнул, глядя прямо на неё. — Зачем мне это? Зачем мне его убивать? Он не сердился. Но в его голосе прозвучало нечто острое. Обида, что она — она, единственная, кто хоть немного приблизился к его внутреннему миру — могла подумать такое. — Извини… — прошептала Мелек, — просто… Я ничего не знаю. Я никому не верю. Демир обещал, что Керем останется жив. Но теперь… даже это не даёт мне покоя. Она отвернулась. Плечи поникли. Кайя молчал. Потом, чуть тише: — Ты… всё ещё держишься за него. Почему? Мелек горько усмехнулась. — Потому что он был мой дом, Кайя. Не особняк. Не эти стены. Не фамилии. Когда я приехала в Нью-Йорк, одна, без семьи, без опоры — он стал рядом. Без условий, без требований. Мы были друзьями. Потом стали встречаться. Он был единственный, кто видел во мне просто меня. Кайя не сводил с неё взгляда. Лицо его было почти бесцветным, застывшим. Но в этой неподвижности что-то дрогнуло. — Ты сказала… тебя заставили уехать? Мелек обернулась. Глаза её блестели, но не от слёз. От ярости, которая бурлила под кожей, как расплавленный металл. — Конечно. Ты думал, я сама решила бросить школу, друзей, уехать туда, где никто меня не ждал? Она встала. В её голосе была сталь. — Помнишь, как я в одночасье перестала с тобой говорить? Просто отдалилась, будто ты стал мне чужим? Думаешь, это было моё решение? Это был Демир. Он уговорил меня, говорил, что вы враги. Сказал это так спокойно, между делом. Он закрыл глаза. Тень на лице стала резче. — Я плакала каждую ночь. А потом он отправил меня за границу. Потому что, видите ли, я слишком “неудобная”. А теперь… теперь вы все смотрите на меня, как на чужую. Как на Байбарс. Но это не я выбрала. Не я! Кайя всё ещё не двигался. Только его руки, сжатые в кулаки, выдавали напряжение. И тогда он заговорил. Голос его был тихим. Хрипловатым. — Я не знал, — сказал он. — Ничего этого. Ни про то, что ты ушла не по своей воле. Ни про то, что Демир… Он выдохнул. — Прости. И всё. Ни громких слов, ни объятий. Только это короткое, скупое “прости” — вырвавшееся из мужчины, который слишком давно держал всё внутри. Мелек ещё немного посидела, притихнув. Слёзы всё ещё стекали по щекам, но она больше не пыталась их вытирать — будто смирилась, дала себе право быть слабой хотя бы на эту ночь, в этой тишине, где никто не осудит, где она не Байбарс, не Альбора, не чужая, не враг, не невестка, а просто уставшая, разбитая, напуганная девочка, которой однажды сказали «молчи и уходи». Она больше ничего не говорила. Лишь вздохнула, опустив голову на подушку, отвернувшись к спинке дивана. Плечи её всё ещё дрожали время от времени, будто в теле шли отголоски сна. Но вскоре дыхание стало глубже, ровнее. Слёзы на щеках засохли, а напряжение ушло из лица, как у ребёнка, которого, наконец, оставили в покое. Кайя не ушёл. Он просто сел рядом — на пол, облокотившись на край дивана. Оперся локтем о колено, подбородком — о руку, и смотрел перед собой. Иногда — на неё. В её лице в полумраке было что-то такое тонкое, невинное, уязвимое — совсем не то, что она показывала всем днём. Та, кто дразнила его колкими словами. Та, что спорила и отбивалась, будто каждое слово было оружием. А сейчас она спала. И в этой тишине Кайя, сам того не осознавая, остался рядом. Он не знал, зачем. Просто не хотел уходить. Не мог. Может, впервые за долгое время он видел рядом человека, который так открыто, так беззвучно ломался — не от страха, не от слабости, а от того, что слишком долго боролся. Он и сам не понял, когда опустил голову на край подушки, напротив неё. Только его пальцы всё ещё едва касались одеяла, которым он, прежде чем она уснула, укрыл её чуть бережнее. Будто боялся, что если прикоснётся сильнее — она исчезнет. Утро пришло незаметно, как это всегда бывает после бессонной ночи и тяжелых снов. Свет проник в комнату сквозь полупрозрачные шторы — мягкий, рассеянный, будто тоже боялся потревожить. Было тихо. Слишком тихо. Мелек медленно приоткрыла глаза, замирая на миг, словно всё ещё не верила, что она проснулась, что это — уже утро, а не очередная сцена из сна. Грудь сжала тугая пустота, но по крайней мере — не паника. Уже нет. Сон ушёл, оставив после себя горечь и усталость. Она сразу почувствовала, что в комнате что-то изменилось. Обернулась — кресло было пустым. Кайя ушёл. Наверное, давно. И она даже не заметила. Мелек медленно села на диване. Под одеялом было ещё тепло, но она всё равно поёжилась. Провела рукой по лицу, словно хотела стереть следы сна, следы боли, себя прежнюю. Та, кто плакала, кричала в темноте, пряталась в ванной и в подушке — осталась в ночи. Сегодня должно было быть иначе. Она поднялась и пошла в ванную. Не спеша, будто каждое движение было частью какого-то ритуала возвращения к себе. Умылась холодной водой, смотрела на себя в зеркало — бледная, с усталыми глазами, чуть припухшими веками, но взгляд был уже ясным. Твёрдым. Живым. Мелек оставила волосы нетронутыми — пусть лежат как хотят, распущенные, свободные, немного небрежные. Это даже шло ей — напоминание о настоящем, а не о картинке для чужих глаз. На лицо нанесла лёгкий макияж — тон, чуть румян, немного туши и нюдовая помада. Всё просто, быстро. Как будто ей не нужно было больше прятаться. Не нужно было играть. Она подошла к двери, ещё раз оглянулась через плечо. Пустая комната, диван со смятым одеялом, кресло в углу. И вышла. Шаг за шагом — из темноты, из сна, из себя. Терраса, залитая мягким солнечным светом, казалась отрезанной от остального мира. Лоза над головой роняла на белую скатерть зелёные отблески, воздух был тёплый, но ещё не знойный, а на столе уже стояли чашки с чаем, свежий хлеб, сыр, маслины и курага. Пакизе только что разложила тарелки и ушла, оставив компанию в покое. Мелек сидела рядом с Альей, чуть поодаль — Джихан. Он ел как всегда сосредоточенно, но стоило ему заметить, что Мелек наливает себе чай, как тут же повернулся к ней с заговорщицкой улыбкой. — Тётя Мелек, а ты знаешь Фыр-Фыра? Мелек подняла брови: — Фыр-Фыра? — Ну да! — Джихан закивал, едва не расплескав компот. — Это мой конь! Ну… почти. Он маленький. Но он настоящий. И у него грива вот такая! — он вытянул руки в стороны, показывая нечто явно преувеличенное. Мелек улыбнулась: — Правда? А познакомишь меня с ним? — Конечно! — гордо сказал Джихан. — Только мама говорит, что он пони. А я говорю — конь. Просто он… ну, пока растёт. — Пони, сынок, пони, — вставила Алья, чуть качнувшись на стуле. — Но да, у него характер как у настоящего жеребца. — Мама, а когда мы поедем к нему? — На выходных, как и обещали. — А можно я с тётей Мелек поеду? Алья, ничего не успев сказать, удивлённо приподняла брови, а Мелек уже чуть откашлялась, чтобы скрыть смех. — Ну, сынок, ты же дяде Джихану пообещал, что в этот раз поедешь с ним. Он тебя заждался. — Но с ним скучно! Мы только пять минут на конюшне и всё. А я хочу с тётей Мелек. Она всё время дома, и я её люблю! Мелек расплылась в неожиданной нежной улыбке: — Ой, спасибо тебе. Но может, мы с тобой как-нибудь отдельно съездим? — Вот! Видишь! Она тоже хочет! В этот момент со стороны двери послышался голос: — А ты у её мужа спросил? Кадир появился с чашкой кофе, присел небрежно на край стула и расправил рубашку. — А почему я должен спрашивать? Она же не его собственность, — насупился Джихан. — Ну… всё равно. Надо уважать, — Кадир сделал серьёзное лицо, но в глазах блестел смех. — А если она занята? А если у неё дела с мужем? — Тогда я поеду с тётей Пакизе! Рядом как раз появилась Пакизе, неся ещё одну тарелку с сыром. Услышав своё имя, она остановилась и прищурилась: — Что тут происходит? — Тебя назначили напарницей пони-прогулки, — заметила Алья. — Ну, если Джихан обещает не спорить, то можно. — Обещаю! — тут же кивнул Джихан. — Подожди. — Кадир отставил чашку и посмотрел на Пакизе. — А ты у меня спросила? — С какой стати? — Потому что я твой парень. — Ах ты… — Пакизе фыркнула, подошла к нему и с видимым удовольствием дала ему подзатыльник. — Да будь ты проклят, Кадир! Все рассмеялись. Даже Алья, которая всю неделю ходила мрачной, улыбнулась искренне. Мелек смотрела на это, и сердце её немного оттаивало. Что-то было в этих утренних глупостях… живое. Настоящее. Как будто в этой семье, со всеми их тайнами и страхами, всё-таки оставалось место простому счастью — хоть на время завтрака. Они сидели за столом, уже доедая завтрак. За разговором и шутками даже не заметили, как солнечные лучи стали ярче, а чай в чашках — прохладнее. Джихан, устав от сидения, нетерпеливо дожидался разрешения встать и, получив его, моментально соскочил со стула. — Я пойду! Фыр-Фыр ждёт! — прокричал он, уже убегая куда-то за угол. — Тише, не упади! — напомнила ему Алья, но уже без особой строгости. Тишина, оставшаяся после его весёлого шума, была мягкой и уютной. Лишь ветерок шелестел листьями винограда над головой. Мелек откинулась на спинку стула, глядя куда-то вдаль, в залитый солнцем двор. Она чувствовала, как внутри стало чуть спокойнее, будто эти обычные утренние разговоры и добрый смех вымыли из неё вчерашнюю тревогу. — Вы очень хорошего мальчика воспитываете, — мягко сказала она, обращаясь к Алье. — Весёлый, открытый. С ним легко. Алья чуть улыбнулась и поправила салфетку на коленях. — Спасибо. Я стараюсь. Иногда чувствую, что не справляюсь, но он будто сам всё чувствует и даёт мне силы. Мелек кивнула и на секунду замолчала, потом, чуть понизив голос: — А вы… где работаете? Я хотела спросить ещё в первый день, но тогда было совсем не до этого. Алья повернулась к ней всем корпусом, убрав прядь волос за ухо: — Я работаю в районной больнице. Гинеколог. — Вы врач? — удивлённо переспросила Мелек. — Почему-то я представляла вас дизайнером. Или, может, преподавателем. У вас такая манера говорить… будто вы умеете удержать бурю внутри одним взглядом. Алья мягко засмеялась: — Ну, иногда и в больнице надо уметь удерживать бурю. Особенно, когда у тебя пациентка на грани срыва, а рядом её свекровь, и обе ждут, что ты скажешь что-то умное. Мелек улыбнулась, в её глазах впервые за утро промелькнуло живое тепло: — Я уважаю таких женщин, как вы. Вы не только заботитесь о семье, но и находите в себе силы быть нужной другим. Это по-настоящему красиво. Алья коснулась руки Мелек — легко, по-женски, без напора: — Не недооценивай себя, Мелек. Ты тоже держишься. И поверь, это вижу не только я. Мелек молчала, глядя в чашку, а потом, будто между прочим: — А можно я вас буду звать невесткой Альей? Алья рассмеялась, не от удивления, а от радости — будто ждала, когда Мелек сама это скажет: — Конечно, можно. Но, думаю, ты уже и без разрешения можешь это делать. Ты ведь теперь своя. Мелек подняла глаза и кивнула — едва заметно, но в этом кивке было чуть больше уверенности, чем вчера. Когда завтрак подошёл к концу, терраса начала медленно пустеть. Алья, бросив взгляд на часы, поспешно сложила салфетку и встала: — Мне пора в больницу. Сегодня операция у одной пациентки. — Удачного дня, невестка Алья, — с лёгкой улыбкой сказала Мелек. — И тебе, Мелек. Постарайся сегодня не думать о плохом, — тихо добавила Алья, будто чувствовала, как под плотной оболочкой улыбки у Мелек бурлит тревога. Когда та скрылась за углом, Мелек осталась одна. Её пальцы, до сих пор лежавшие на чашке с чаем, крепче сжали керамику, как будто зацепились за последнее, что ещё держит её в покое. Но покоя не было. Сон из прошлой ночи не отпускал. Он тенью висел за плечом, то и дело возвращаясь звоном выстрела в ушах, лицом матери, и телом Керема на безмолвной земле. Всё это казалось абсурдом — всего лишь кошмар, всего лишь бессмысленная игра разума. И всё же… Что, если?.. Она поднялась, почти резко. Не объясняя себе, зачем. Просто почувствовала — ей нужно знать. Не жить в сомнении. Не ходить по дому с этим тупым тревожным камнем в груди. Нужно увидеть Демира. Нужно услышать его голос. Посмотреть ему в глаза. И если надо — вытащить из него правду, пусть даже силой. Потому что если он действительно сделал что-то с Керемом, она… она не простит. Никогда. Даже себе, за то, что позволила этому случиться. Мелек вернулась в комнату, переоделась в простую, но аккуратную одежду. Тонкая белая блузка, свободные тёмные брюки, чуть собранные волосы. Она не хотела выглядеть красивой. Хотела выглядеть решительной. Сердце стучало, когда она спускалась по лестнице. На ходу накинула легкую куртку, схватила телефон, ключи, и уже в дверях сказала Умю: — Я ненадолго. Не волнуйтесь. — Госпожа Мелек, вы уверены, что не хотите, чтобы вас отвезли? Кадир может… — Не надо, — мягко, но чётко отрезала она. — Я сама. Садясь в такси, она впервые за долгое время почувствовала себя чем-то цельным. Будто наконец не бежит от чего-то, а идёт навстречу. Пусть и в огонь. Но лучше сгореть в огне, чем медленно гнить в страхе. Ей нужно было узнать. Сегодня. Сейчас. Ворота открылись с ленивым скрипом — будто и они удивились, увидев её. Двое охранников, обычно молчаливые, смотрели на Мелек чуть дольше, чем следовало. Один из них, словно неуверенный, хотел было что-то сказать, но она прошла мимо, не удостоив взглядом. В её походке чувствовалась решимость. Не гнев, не истерика — молчаливое, тяжёлое намерение. В доме было всё по-прежнему: тот же прохладный мрамор у входа, тот же полумрак в холле, тот же сухой запах тяжёлых штор и полированной мебели. Мелек остановилась на пороге, будто вдыхая прошлое, но тут же отмахнулась от этой глупой слабости. Охранники у двери молча переглянулись, и один из них, даже не спрашивая, открыл створку. Она прошла мимо — уверенно, с прямой спиной, но в душе всё было словно перекошено: страх, усталость, тревога. На лестнице никто не встретил её. Она направилась прямо в кабинет, словно вернулась туда, где её всё ещё боялись — или ненавидели. Она не стучала. Просто толкнула дверь и вошла. Демир сидел за столом, погружённый в какие-то бумаги. Его запястье покачивало перьевую ручку — медленно, почти лениво, как будто время было в его власти. Услышав шаги, он поднял голову, и в его взгляде вспыхнуло удивление, переходящее в раздражение. — Что ты здесь делаешь, девочка? — голос его был холоден, почти издевательский. — И без мужа ещё? Разве не ты говорила, что больше никогда не вступишь со мной в разговор? Мелек не ответила сразу. Она закрыла за собой дверь, встала у стола и посмотрела на него — так, будто видела впервые. — Просто скажи мне одно, — произнесла она. — Ты не трогал его? — Кого? — Демир вскинул бровь. — Твоего поэта-любовника? Как его… Керем? Она кивнула. Губы сжаты в тонкую линию. В голосе не было ни дрожи, ни угрозы — только усталость. Он молчал с минуту, а потом откинулся в кресле и усмехнулся. — Я дал тебе слово, что он останется жив. Ты же знаешь: я всегда держу слово. Пока ты держишь своё. — То есть — ты ничего с ним не сделал? — Я же сказал. Не переигрывай, Мелек. Это был просто сон? Она кивнула снова. Но внутри будто что-то ломалось. Не потому что он был невиновен, а потому что ей пришлось сюда прийти, чтобы проверить. — Я ненавижу, что мне приходится тебе верить. — Её голос был тихим, но твёрдым. — А ты думаешь, мне приятно, что я должен считать тебя своей сестрой? — спокойно ответил Демир. — Ты сделала свой выбор. Альбора. Значит, веди себя соответствующе. Не бегай сюда при каждом кошмаре. Мелек уже повернулась, чтобы уйти, но остановилась в дверях. — Это ты вынудил меня сделать этот выбор. Не забывай об этом. Ты вырвал меня из моего дома, из моей жизни, и бросил в вашу мясорубку. А теперь хочешь, чтобы я молчала и была удобной? Ты ведь знаешь меня лучше. — Вот именно, — бросил Демир, не поднимая глаз от бумаг. Его голос звучал сухо, но с каким-то ледяным подтекстом. — Я знаю, какая ты, Мелек. Тишина повисла между ними, тяжёлая и вязкая, как дым от чужих сигарет, впитавшийся в стены их общего прошлого. Мелек не ответила — просто стояла, напротив его стола, не опуская головы, сдерживая дрожь в пальцах. Она знала, что он сейчас сделает. Он не мог молчать долго. И действительно… — Ты знакома с Угуром Кылынчем? Имя ударило в грудь, как остро натянутая струна — резко, болезненно, но без внешней реакции. Мелек чуть приподняла бровь, сохраняя спокойствие. — Угур Кылынч? — переспросила с лёгкой насмешкой. — Это ещё кто? Очередной твой цепной пес? Она не опустила взгляда, наоборот — с вызовом смотрела на брата, притворяясь, что впервые слышит имя. И пусть внутри всё сжалось — она не даст ему ни намёка, что знает о разговоре, подслушанном в доме Альбора. Демир смотрел на неё с лёгкой ухмылкой, словно ждал именно такой реакции. — Лучше бы я тогда отдал тебя Шахину, — тихо сказал он, глядя куда-то в сторону. — С его отцом я теперь работаю. Там хотя бы всё ясно и чисто. Без сюрпризов. Мелек усмехнулась, но в этой усмешке не было ни грамма веселья. — О, конечно. Давай я разведусь с Кайей, и ты снова выставишь меня на рынок. Продашь первому, кто предложит тебе наибольшую выгоду. Сделаешь из меня монету для размена в своей маленькой войне. — Она подошла ближе, понизив голос. — Отдай меня всем своим союзникам. Как мешок зерна. Хотя подожди… — Мелек склонила голову, глядя ему прямо в глаза. — Не думаю, что твой дорогой Эджмель станет брать бывшую невестку. Даже у него должен быть какой-то вкус. Демир с усмешкой покачал головой, а потом спокойно, будто произносил самое будничное в мире замечание, сказал: — Кайя же принял. Примет и он. Мелек замерла. И в эту секунду она ощутила, как в ней что-то сломалось. Медленно, будто по одному шву. — Что ты сейчас сказал? — А что? — Демир откинулся в кресле, сцепив пальцы перед собой. — Я же не знаю, чем ты занималась с Керемом в Испании. А ещё уверен, что с Кайей у вас не было первой ночи. Разве не так? Слова упали, как яд в воду. Медленно растекаясь, отравляя каждую каплю. Мелек долго смотрела на него. А потом — резко, без предупреждения, с болью, с гневом — размахнулась и ударила его по щеке. Звук удара прозвучал оглушающе в глухом кабинете. Демир вздрогнул, отшатнулся, но не ответил. — Ты хочешь знать, чем я там занималась с Керемом? — выдохнула она, почти не веря, что вынуждена это произносить. — НИЧЕМ. Я не твоя игрушка, не твоя валюта, не твоя вещь. Я чиста. Да, ЧИСТА. Если тебе это так важно — запиши себе где-нибудь. Она стояла перед ним, пылающая от ярости и боли, с глазами, наполненными влагой, но не позволившими ни одной слезе упасть. — Он — не как ты. Он не требовал за доброту плату. Он не угрожал. Он не говорил мне: «Если ты не подчинишься, я разрушу всё». Он был рядом. Он был моим другом. Моим домом. Тогда, когда ты выкинул меня за границу, как мусор. Когда ты вырвал меня из жизни, из школы, из города. Он был рядом. Мир в кабинете будто сужался до этой сцены — двух родных людей, между которыми осталась только ненависть и вечный вопрос: а можно ли вернуться назад? Демир отводил взгляд, не произнося ни слова. Лишь напрягал пальцы и сжимал их в кулак. — Ты думаешь, мне легко было всё это забыть? — продолжала Мелек, теперь уже тише, но не слабее. — Ты заставил меня уйти. Ты заставил меня порвать с друзьями, с мечтами. Ты сам оторвал меня от дома. А теперь смеешь говорить, что я недостойна? Что кто-то меня «принял»? Она выпрямилась. Голос её стал ровным, стальным. — Запомни, Демир. Я не вещь. И если бы не ты, я бы сейчас была свободной. Я бы не стояла в этом доме. Не терпела бы всё это. Я бы выбрала свою жизнь. Он не ответил. И Мелек больше не ждала. Она резко развернулась, шагнула к двери, и рука уже легла на холодную бронзовую ручку… но вдруг остановилась. Внутри всё еще бушевало, как шторм, и тишина Демира только сильнее подлила масла в огонь. Она стояла так секунду, две — потом резко обернулась, вернулась к его столу, как будто ей всё было мало. — Где Зеррин? — спросила она. Её голос был твёрдым, почти безэмоциональным, как ледяное лезвие. Внутри трясло, но снаружи она была камнем. Демир поднял взгляд, из-под лба, медленно, с усмешкой, от которой хотелось вырвать этот стол и выбросить в окно. — Тебе-то какое дело? — процедил он. — У своей матери она.  — А знаешь, — сказала Мелек, сжав кулаки и подойдя чуть ближе, — ты же не уверен, что Шейда не была близка с братом Джихана. Кто знает… вдруг она полюбила его? Всё произошло за долю секунды. Демир вскинул глаза, налитые кровью. И прежде чем она успела понять, что сказала — он рванулся вперёд и ударил. Не сильно, не с размаха, но точно. От злости, от ярости, от бессилия. Как дикарь, потерявший контроль. Щека вспыхнула от боли. Мелек пошатнулась, ударилась о край кресла и рухнула на пол, глухо стукнувшись плечом. Пол показался ледяным. Воздух вылетел из лёгких. Она не кричала. Просто замерла. Её глаза медленно наполнились слезами — не от удара, от унижения. Оттого, как просто этот человек, её брат, позволил себе причинить ей боль. В который раз. В этот момент распахнулась дверь. Глухой стук подошвы. Надим. — Ты с ума сошёл?! — закричал он, влетев в кабинет, как буря. Его глаза метались между сыном и лежащей на полу дочерью. — Ты что наделал, Демир?! Он бросился к Мелек, опустился рядом, осторожно коснувшись её плеча, пытаясь помочь подняться. Но Мелек резко отмахнулась от него, резко, с отвращением, будто от огня. — Не прикасайся ко мне… — прошипела она, глаза сверкали. — Была бы мама сейчас здесь — она бы вас обоих на куски порвала! Демир фыркнул, зло, с ухмылкой, словно только и ждал этих слов. — Мама? — его голос стал холодным, жестким. — А ты вообще знаешь, чья это была идея отправить тебя в другую страну? Мелек резко обернулась к нему. В глазах — шок. — Что?.. — Именно. Это была её идея. Именно она попросила. Чтобы ты уехала. Подальше. Как можно дальше. Это её слова. — Не неси чушь! — голос Мелек срывался. — Не смей говорить так о ней! Она бы никогда… — Говорю как есть. Хоть раз в жизни услышь правду, — перебил он, спокойно, по-змеиному. — Она боялась за тебя.  — Хватит! — крикнула Мелек, срываясь, сжимая кулаки так сильно, что побелели костяшки. — Хватит! Не порть мне воспоминания хотя бы о матери! Не отнимай у меня и её… Ты отнял всё! Детство, свободу, теперь хочешь — и её? Она вышла из дома, не оборачиваясь. Даже не вытирая слёз, которые всё ещё стекали по щекам, будто не боясь быть увиденной такой — сломанной, разбитой, раздавленной. Ей было всё равно. В этом доме, где родилась, в этих стенах, где прошли её детство и юность, ей не осталось ни крупицы тепла. Только обиды, раны, удары — теперь и в прямом смысле. Дверь громко захлопнулась за спиной, и свежий воздух ударил в лицо, резанул, как нож. На ступенях уже стоял он. Высокий, тёмный силуэт, знакомый до боли — и всё ещё чужой. Кайя. Он стоял с каменным лицом, но глаза… глаза выдали, что он уже знал. Кто-то ему сообщил. Или он сам почувствовал. Мелек, шедшая будто на автопилоте, на секунду замерла, встретившись с ним взглядом. Щека горела, дыхание сбивалось, губы дрожали. Она ничего не сказала. Только опустила взгляд и обошла машину с пассажирской стороны. Кайя без слов открыл переднюю дверь. Она села, аккуратно, сдерживая дрожь. Он захлопнул её за ней, обошёл, сел за руль. Двигатель завёлся с лёгким рывком. Ни один из них не сказал ни слова. Машина тронулась с места, плавно выезжая со двора Байбарсов, оставляя за собой дом, где всё было слишком — слишком громко, слишком больно, слишком неправильно. Внутри салона было тихо. Слышалось только, как работает двигатель и как её дыхание понемногу выравнивается. Кайя краем глаза посмотрел на неё — не резко, не навязчиво. Щека её всё ещё пылала красным, взгляд был опущен. Она держалась за край сидения так, будто это был единственный якорь в реальности. Он хотел что-то сказать. Извиниться? Успокоить? Спросить? Но слова застряли где-то в горле. Она выглядела как человек, которого только что вытолкнули из жизни. Не женщина — руины. Он крепче сжал руль, разогнался. Пусть едет. Пусть будет рядом. Пусть её заберёт хотя бы на время — подальше от тех, кто её ломает. Мелек сидела с закрытыми глазами, будто сил не было даже смотреть в окно. Но слёзы, уже не жалкие, а обессиленные, всё ещё текли. Тихо. Беззвучно. Машина продолжала тихо плыть по дороге, будто пространство между ними тоже пыталось затаить дыхание. Улицы тонули в мягком утреннем свете, воздух за окнами казался плотным, как молчание в салоне. Но, наконец, Мелек заговорила, не поворачивая головы: — Демир, похоже, что-то подозревает. Он спрашивал у меня про Угура Кылынча. Кайя сразу бросил на неё короткий взгляд, в котором промелькнули тревога и сосредоточенность. — Но не переживай, — продолжила Мелек спокойно, почти устало. — Я ничего ему не рассказала. Сделала вид, будто впервые слышу это имя. Хотя он явно копает. Кайя молча кивнул. Он ничего не сказал, но в пальцах, сжимающих руль, появилась лёгкая напряжённость. Она заметила это. — Ты встретился с Зеррин? — спросила она спустя пару секунд, всё так же не глядя. Кайя удивился: — Да. Откуда ты узнала? — Демир сказал, что она ушла в дом своей матери. — Мелек пожала плечами. — А я не думаю, что ты пропустил бы возможность увидеться с ней. Это было бы на тебя не похоже. Он тяжело выдохнул, чуть сбавляя скорость. — Знаешь, что она мне сказала? — его голос стал тише, хриплее. — Чтобы я забыл её. Сказала, что Демир делает всё это, чтобы я страдал. Что он хочет отыграться на мне — так же, как страдал сам, когда мой брат женился на Шейде. Мелек скривила губы в усмешке, горькой и усталой. — Типичный Демир. Все виноваты, кроме него. Кайя не ответил. Несколько секунд тишины повисли между ними, прежде чем он добавил: — Она сказала ещё кое-что. Чтобы я… полюбил тебя. Слова будто зависли в воздухе. Мелек резко повернула голову к нему. В её глазах мелькнуло что-то — то ли ирония, то ли боль, то ли неуверенность. — А я скажу тебе другое, Кайя. Не люби меня. Он бросил на неё быстрый взгляд, хмурясь. Но Мелек продолжила, спокойно, без надрыва, но с холодной ясностью: — Не люби меня… как и я не полюблю тебя. Она отвернулась к окну, словно между ними пролегла стена. В голосе не было ярости, только то бесконечное утомление, которое остаётся после долгой боли. — В твоём сердце вечно будет жить Зеррин, — сказала она. — А в моём — Керем. Мы вынуждены быть друг с другом, Кайя. Но любим других. И это никогда не изменится. Кайя сжал зубы. В его глазах что-то промелькнуло, но он ничего не сказал. Он продолжил ехать вперёд, молча. А Мелек, прижавшись лбом к стеклу, всё смотрела на бегущие деревья, будто где-то там, за этим дорогами и мостами, была её настоящая жизнь. — А что ты делала у Демира? — голос Кайи прозвучал спокойно, но под кожей этих слов пряталась острая настороженность, как лезвие под тканью рубашки. Он не посмотрел на неё, глядя на дорогу, но Мелек знала — ждёт правды. Она отвернулась к окну, за которым мелькали каменные заборы, деревья, палящее солнце, и проговорила почти шёпотом: — Я хотела убедиться, что он не тронул Керема. Он резко повернул к ней голову. Не с упрёком, не с ревностью, нет. С каким-то… непониманием. Словно не мог до конца осознать — зачем она вообще пошла туда. Зачем сунулась в логово волка, не предупредив никого, даже его. — Мелек… — Я знаю, это глупо. — Она перебила его, чувствуя, как у неё снова сжимается горло. — Я просто… мне нужно было знать. Просто слышать это. Пусть даже из его уст. Я проснулась и не могла дышать. После сна, где он… где он убил Керема. И маму. Я знала, что это всего лишь кошмар. Но ощущение… оно было таким настоящим, что я не могла сидеть спокойно. Он не ответил сразу. Несколько секунд молчал, будто борясь с чем-то внутри себя. Потом вдруг резко затормозил и свернул на обочину. Машина мягко замерла. Он медленно повернулся к ней. Его взгляд был прямым, почти безжизненно спокойным. Но Мелек почувствовала — за этой тишиной скрывалась буря. — Это Демир тебя ударил? Мелек вздрогнула. Она не думала, что он заметит. Не думала, что спросит так прямо. Но он увидел. Конечно, увидел. Она не отвечала. Просто медленно кивнула. В ту же секунду Кайя выдохнул медленно, но тяжело, будто пытался сдержать рвущийся наружу гнев. Его руки на руле дрогнули. Челюсть сжалась. — Я убью его, — произнёс он тихо. Не в порыве, не в крике. Холодно. Решительно. Словно уже знал, как и когда. — Нет, — Мелек тут же среагировала, коснувшись его руки. — Не сейчас. Не нужно. — Как это — не нужно? — он резко развернулся к ней. — Он ударил тебя, Мелек! Ты… — Он посмотрел на неё, будто не узнавал. — Как ты вообще могла пойти туда одна? Без меня? — Потому что ты не был рядом, Кайя, — вырвалось у неё. — Потому что я не знала, к кому ещё идти. Я больше никому не могу доверять. Он отвёл взгляд. На его лице мелькнула тень боли. Несколько секунд прошли в тишине. Лишь дыхание, напряжение и гул от машин, проносящихся по трассе позади. Кайя внезапно открыл бардачок, порывшись, достал маленький тюбик. Крем. И протянул его ей. — Это поможет. Отёк уйдёт, — его голос снова стал низким и ровным. Мелек медленно взяла в руки мазь, не отводя взгляда от его лица. И только потом, с едва заметной полуулыбкой, спросила: — Откуда у тебя? Он на миг усмехнулся, склонив голову набок. — Ну знаешь ли… Альборам тяжело живётся без драк. У нас в машине всегда есть аптечка. И холодная голова. Иногда. Она улыбнулась — на этот раз чуть ярче. Словно впервые за долгое время её кто-то видел. Кто-то заметил не только внешнее, но и внутреннее. И в этой дороге, в этой обочине, в этой маленькой аптечной мази было больше участия, чем в целых днях их вынужденной жизни под одной крышей. Она не сказала «спасибо». Он не сказал «извини». Но в этот короткий момент, между словами, между взглядами, будто родилось нечто новое. Нечто, что могло однажды стать чем-то большим. Пока машина снова трогалась с места, Мелек всё ещё держала тюбик в руке, сжимая его, как будто ту маленькую надежду, которую ей так долго никто не давал. Мелек аккуратно нанесла мазь на щёку, стараясь не смотреть на своё отражение в зеркальце — взгляд отражённый казался ей чужим, слишком уставшим, с прожитой болью, которая не успела зажить. Она почувствовала лёгкое жжение, но промолчала. Не стоило жаловаться на то, что уже не изменить. Когда она закончила, убрала мазь обратно в тюбик и бросила взгляд на дорогу. И сразу заметила — они свернули. Её взгляд метнулся на дорожный знак, потом на извилистую тропу впереди, и в животе вдруг что-то ёкнуло. — Мы не туда едем, — сказала она, глядя на Кайю. — Кайя, куда мы едем? Он не ответил сразу. Только сдвинул брови и, не отрывая взгляда от дороги, спокойно произнёс: — Сейчас увидишь. Мелек молча отвернулась к окну, чувствуя, как поднимается волна тревоги. Ей не хотелось сюрпризов. Ни добрых, ни плохих. Ей хотелось только стабильности, покоя… Но эти желания были для кого-то другого, не для неё. Кайя не сказал ни слова, когда они подъехали. Просто притормозил у знакомых ворот, заглушил мотор и открыл ей дверь. Всё происходило будто в полусне — будто кто-то другой управлял её телом, а она сама оставалась позади, в каком-то своём, отстранённом времени. Никаких табличек, никаких указателей. Только лёгкий ветер, зелень, и на пригорке в тени старого платана — свежий камень. Белый, ещё чистый, без налёта времени. Новый. Мелек медленно поднялась по тропинке, будто всё это время шла сквозь воду. Ноги подгибались. Когда она дошла до могилы, пальцы дрожали. Она присела, не сразу взглянув на камень. Всё внутри сопротивлялось — потому что это был последний шаг. Финальный. Имя. Имя на камне. Сидет Байбарс. Никогда раньше она не видела её могилу. Когда матери не стало, она была слишком далеко, слишком беспомощна, слишком заперта в той клетке, в которую её загнали. Всё прошло без неё. И похороны. И траур. И прощание. Только теперь она действительно поняла, что матери больше нет. Не голосов по телефону. Не писем. Не запаха духов в коридоре. — Привет… — прошептала она, сев на колени и прислонив ладони к холодному мрамору. — Прости, что не пришла раньше. Губы задрожали, и она уткнулась лбом в край плиты. Как будто в объятие. Как будто могла почувствовать тепло, которое хранила в памяти. — Я даже не знала, где ты, мама. Никто не сказал. Ни один из них. Они просто… просто живут дальше. А я не могла прийти, не могла поговорить с тобой. Слёзы потекли сразу. Бесшумно. Горячо. — Ты ведь всегда хотела, чтобы я была счастливой, да? Чтобы я нашла того, кто будет заботиться. Кто будет рядом. Кто будет домом. Я тоже этого хотела. Я думала, что так и будет. С ним. Она помолчала. Сжала в кулаки подол юбки. — Но всё оказалось иначе, мама. Я вышла замуж не по любви. Я не с ним, а рядом. И каждый день мне напоминает, что я не своя. Не в этом доме. Не в этой семье. Не здесь. Меня словно вырезали из чего-то живого и пересадили туда, где я не могу прижиться. И знаешь, самое страшное… — она подняла взгляд к небу, будто искала там глаза матери, — …я даже не знаю, кто я теперь. Я не Байбарс. Не Альбора. Просто ничья. Ветер тронул её волосы, словно ласково. Мелек прикрыла глаза, вдыхая запахи трав, пыли, лета. И вдруг — впервые за долгое время — позволила себе быть слабой. Не бороться. Не держаться. Просто быть рядом с мамой. Хоть немного. — Ты бы сейчас обняла меня, правда? Сказала бы, что я справлюсь. Что всё пройдёт. Что ты рядом… А я бы поверила. Потому что ты была моим домом, мама. Не стены. Не фамилии. Не обещания. А ты. Она обхватила себя руками, как будто пытаясь восполнить эту пустоту. — Я думала, что в Испании нашла новый дом. С Керемом. С его родителями. С новой жизнью. Но Демир забрал и это. Как будто ему мало было украсть у меня детство. Теперь он украл даже мой сон. Мою веру. Губы дрожали. Слёзы капали на камень. — Прости. Я знаю, ты бы не хотела видеть меня такой. Сломанной. Растерянной. Но мне больше некуда идти. Ты — всё, что у меня было. Всё, что у меня есть. Ты была единственным человеком, который любил меня не за выгоду. Не за долг. А просто так. Она провела рукой по мрамору, по буквам имени. Будто гладила родную ладонь. — Я вернусь. Я обещаю. Только теперь я знаю, куда мне возвращаться. Она шла медленно, не вытирая больше слёз, позволив им течь так, будто в этом было что-то очищающее. Платан остался позади. Камень с её мамой — тоже. И всё равно казалось, что та держит её за руку. Нежно, невидимо. Как только Мелек вышла за кованые ворота кладбища, увидела Кайю. Он стоял, прислонившись к машине, с непроницаемым лицом. Но глаза… глаза были полны тревоги и чего-то ещё, не поддающегося объяснению. Он не сделал ни шага навстречу, не нарушил её молчание. Только ждал. Терпеливо. Спокойно. Как будто знал, что именно сейчас — это её боль, её время. Мелек подошла и, прежде чем он успел хоть что-то сказать, просто бросилась к нему в объятия. Слёзы всё ещё стекали по щекам, но теперь они были тише, горче. Она обняла его крепко, как ребёнок — без стеснения, без слов. — Спасибо, — прошептала она, почти неслышно. — Спасибо тебе, Кайя… Он опустил руки на её спину. Осторожно. Нежно. Будто боялся, что она разобьётся прямо у него в руках. Он не сказал: «не плачь», не сказал: «всё будет хорошо» — просто позволил ей быть слабой, не осуждая, не требуя объяснений. — Пойдём, — только и сказал он, когда она сама немного отстранилась. Он открыл переднюю дверь, помог ей сесть. Плавно захлопнул за ней и сел за руль. На какое-то время в салоне стояла тишина. Только шорох ветра за стеклом и равномерный гул мотора. — Спасибо, что привёз меня туда, — тихо сказала Мелек, глядя в лобовое стекло. — Я даже не знала, где она. Никто не сказал. Ни Демир. Ни отец. Они просто… похоронили её. Как будто она была… не человеком. А страницей, которую пора закрыть. Кайя молчал. Но его рука на руле крепче сжалась. — Она бы гордилась тобой, — вдруг сказал он. — Очень. Мелек чуть улыбнулась. Улыбка эта была разбитой, но в ней было тепло. Пока машина везла их обратно в особняк, мир за окном казался размытым. Города будто не существовало — только серая тень домов, редкие прохожие, дождь, укрывшийся в облаках, и шум мотора, похожий на чужое дыхание. В салоне было тихо. Кайя не спрашивал, не торопил. Он дал ей время. Мелек сидела, слегка опустив голову. Её пальцы всё ещё хранили тепло мрамора, когда она прикасалась к могиле. Она долго молчала, пока наконец не заговорила — едва слышно, сдавленно, но Кайя сразу насторожился, словно именно этих слов и ждал. — Демир сказал… — она на миг замолчала, словно сглатывала нож. — Сказал, что это мама хотела отправить меня за границу. Что она… сама попросила, чтобы меня увезли. Как будто я… как будто я была чем-то, что надо прятать. Он мельком взглянул на неё, но промолчал. — Я не знаю, правда ли это, — продолжила Мелек. — Не знаю… и знать боюсь. Но даже если это так… я не могу на неё злиться. Понимаешь? Она говорила и не смотрела на него. Смотрела перед собой — будто видела не лобовое стекло, а другое время, другую себя. — Может, она хотела уберечь меня. Может, она… видела, что будет дальше. Всё это — Демир, его одержимость властью, их войны, боль. И решила: пусть лучше дочь будет далеко… но жива. Без ран. Без кандалов. — Мелек горько усмехнулась. — Наивно, да? — Не наивно, — тихо сказал Кайя. — По-матерински. Мелек кивнула. Медленно, будто соглашалась с самой жизнью. — Я думаю, если бы я осталась… что-то ужасное бы случилось. Может, я бы умерла. Или… я бы потеряла себя. Не знаю. Иногда мне кажется, мама спасла меня. Пусть даже её больше нет. Она всё равно продолжает спасать меня — даже сейчас, оттуда. Она резко отвернулась к окну, чтобы он не видел, как слёзы снова блеснули на её ресницах. Кайя не стал говорить ничего. Просто убавил скорость. Чтобы дорога длилась дольше. Чтобы ей не пришлось слишком быстро возвращаться в дом, где всё — боль и прошлое. И, может быть, чтобы дать себе ещё немного времени рядом с ней. Пока она ещё верит, что не одна. Внутри машины стояла странная тишина. Мотор заглох, двери открылись почти одновременно. Она уже не плакала, только быстро провела рукой по щеке, смахивая следы слёз. Воздух был тяжёлым, как перед грозой. И стоило им подойти ближе к входу в особняк, как они сразу почувствовали — что-то случилось. Двери в холле были распахнуты настежь, по дому бегали слуги. Один из охранников пробежал мимо, не поздоровавшись, что само по себе было необычно. У лестницы кто-то громко звал имя. Голоса — приподнятые, тревожные, резкие. Особняк словно жил чужой, надломленной жизнью. Кайя резко остановился. — Что здесь происходит? И в ту же секунду навстречу им вышел Джихан — в напряжении, сжимая кулаки, лицо хмурое, как перед бурей. Он не сказал ни “здравствуй”, ни “привет”. —Что случилось? — резко спросил Кайя, уловив выражение лица брата. Ответ был коротким: — Джихан пропал. — Как это пропал? — Джихан, — сжал зубы Джихан. — Он был в своей комнате, когда Умю пошла проверить его, он там не оказался. Мелек замерла. Её дыхание перехватило. Она машинально сжала руки в кулаки — слова “маленький Джихан” прозвучали как удар. — Соберите всех, — скомандовал Джихан громко, повернувшись к домочадцам. — Всем, кто в доме, всем, кто во дворе — срочно искать! Обшарьте всё: кладовки, прачечную, террасу, сад, чердак, хлев, все комнаты. Пусть охрана проверяет камеры, въезды, задние ворота, всё. Быстро! Слуги сорвались с места. Женщины в доме бросились в разные стороны, кто-то начал звать по имени. Мелек, едва осознав, что делает, шагнула вперёд. Её лицо побелело, она не ощущала ног. Всё остальное отошло на задний план — разговор с Кайей, боль, их ссора, вся жизнь до этой минуты. В груди застыло одно: он маленький. Ему может быть страшно. Он может плакать. Может… — Мы найдём его, — сказала она глухо, сама себе. — Он ведь просто мог спрятаться. Просто спрятался… — Мелек, — тихо проговорил Кайя, глядя на неё. Она посмотрела на него. Он был в напряжении — всё его тело выдавало внутреннюю тревогу, но лицо сохраняло холодное спокойствие. Только в глазах — бешеный ритм страха. Кайя стиснул зубы. — Я пройду по северному саду, — сказал он. — Возьми женщин, обыщите жилые комнаты. — Хорошо. Они разошлись в разные стороны, но не успели сделать и нескольких шагов, как с верхнего этажа раздался крик. — Алья! — это была Нарэ. — Алья! Что с тобой?! Мелек метнулась к лестнице. Наверху, в коридоре, стояла Нарэ, поддерживая Алью. Та стояла, закрыв рот рукой, плакала в голос. Плечи её тряслись, волосы растрепались. — Он… он просто исчез, — говорила она сквозь слёзы. — Вдруг его Эджмель забрал?  Мелек тут же обняла её, не задумываясь. — Алья… дыши. Мы ищем его. Он никуда не мог уйти. Слышишь? Это особняк. Мы его найдём. — Он мог испугаться! — захлёбывалась Алья. — Он боится темноты. Он боится незнакомых… Он совсем один… — Мы не оставим его одного, — твёрдо сказала Мелек. — Всё хорошо. Я с тобой. Нарэ с тобой. Мы найдём его. Он где-то рядом. Нарэ молча кивнула. Сама еле держалась. Губы её дрожали, но она старалась сохранять лицо. Мелек перевела дыхание и снова обратилась к слугам: — Проверили гардеробные? За шторами? Под лестницей? — Да, госпожа. Везде. Камеры не видели, как он выходит. Но их обзор закрыт возле кухонного входа. — Там есть дверь во двор? — Да. Мелек стиснула зубы. Всё внутри неё сжималось. Время будто тянулось. А сердце стучало, как колокол. Снизу донёсся голос Джихана: — Он не мог уйти сам! Не верю! Он где-то рядом. Ищем дальше! Прошёл уже час. Джихан обошёл весь особняк. По несколько раз. Он лично проверил каждый угол, чердак, котельную, навесы. Охрана прочесала весь внутренний и внешний двор, конюшни, теплицы, сад до последнего куста. Всё было тщетно. Ребёнка нигде не было. Сердце Альи разрывалось. Мелек держала её за руки, не отпуская, стараясь говорить спокойно, но голос у самой дрожал. Нарэ ходила по кругу, звоня всем возможным людям. Садакат стояла, уперев руки в бёдра, и смотрела в пустоту, как будто могла вырвать ответ прямо из воздуха. — А вдруг… вдруг Эджмель правда узнал? — проговорила Садакат, хрипло. — Этот шакал Угур. А если он всё рассказал? Про Борана. Про ребёнка… Повисла тишина. Затем Кайя медленно поднял голову. — Тогда нам нужно поехать в дом Шахина. Когда машины свернули с главной дороги, пейзаж будто потемнел. Высокий серый забор, оплетённый плющом, старый камень особняка, тусклые фонари — всё выглядело так, словно замерло в ожидании. Кайя сбросил скорость. Его взгляд был жёстким, сосредоточенным. Он бросил короткую фразу, больше себе, чем остальным: — Это дом Шахина. Мелек напряглась. Она знала: Шахин — брат Зеррин. Сын Фидан. Сын Эджмеля. Здесь всё было связано кровью. Старые счета. Семейные обиды. Но сейчас все дороги вели сюда. Потому что страх за ребёнка был сильнее любого старого конфликта. Ворота медленно распахнулись, как будто нехотя. Машины въехали во двор — вычищенный, ухоженный, пугающе тихий. На широких каменных ступенях уже стояли трое: Фидан — прямая, сухая; Шахин — крупный, властный, с застывшим выражением лица. — Вот и вся делегация, — язвительно бросила Фидан, сложив руки на груди. — Услышали, что мой сын ведёт переговоры с другими кланами — и сразу примчались? Садакат шагнула вперёд, взгляд её был острый, как лезвие. — Замолчи, Фидан. Сейчас не время для яда. Вы и так украли у моего сына землю. Или теперь ещё и ребёнка? — Мама, стой, — резко сказал Джихан, перехватив её за руку. Голос его был натянут до предела. Он едва сдерживался. Мелек почувствовала, как напряжение сгущается. Внутри неё тревога нарастала с каждым шагом, с каждым словом. Её ладони вспотели, сердце колотилось, но она держалась рядом с Альей, не отпуская её руку. Шахин сделал шаг вперёд. Голос у него был сухой, но не грубый — он будто пытался сохранять контроль: — Что происходит? Почему вы здесь? И тогда из-за спины Кайи и Джихана вышла Алья. Она выглядела так, будто держалась из последних сил. Говорила ровно, почти тихо, но в каждом слове звучала бездна: — Моего сына нет. Мы не можем его найти. Фидан даже бровью не повела. Шахин нахмурился, бросил короткий взгляд на мать, но ничего не сказал. — Мы подумали… — сказал Джихан, сдерживая дыхание. — Шахин, твой отец… Он мог бы… зайти так далеко? — Опять Эджмель, — фыркнула Фидан. — Всё валите на него. Он сидит в тюрьме! Что он может сделать маленькому ребёнку? Джихан сделал шаг ближе, в глазах у него сверкнуло. — В своё время он пытался убить Кайю, — произнёс он холодно. Мелек застыла. Она резко повернула голову, глядя на Кайю. Её глаза округлились. На лице — ни слова, только шок. Кайя встретил её взгляд. В его глазах не было ни страха, ни оправдания — только твёрдое, спокойное «да». Один немой взгляд: Потом расскажу. — Хватит, — вспыхнул Шахин. — Хватит обвинять моего отца! Он бы никогда… — Мы теряем время, — перебил Джихан. Он говорил чётко, глухо, как человек, у которого горит земля под ногами. — Если вы ни при чём — хорошо. Тогда не мешайте. Он развернулся. Кайя последовал за ним. Остальные — за ними. Никто не прощался, никто не оглядывался. Когда машины выехали с территории особняка, небо начало стремительно темнеть. Навстречу им поднимался ветер — сухой, беспокойный. Словно всё в воздухе знало: на карту поставлено больше, чем просто судьба одного ребёнка. Когда они покинули дом Шахина, в машине, где ехали Мелек, Алья и Наре, стояла тишина. Не просто мрачное молчание, а какая-то парализующая пустота. Ни одна из женщин не могла подобрать слов. Алья сидела, как раненая птица. Глаза её были сухими, но взгляд — расфокусированным. Она будто всё ещё всматривалась в окно в надежде увидеть маленькую фигурку сына. Наре молча гладила её по спине, не пытаясь говорить — просто была рядом. Мелек обняла Алью с другой стороны, прижимая её к себе, как родную. В этой машине все были не сёстрами по крови — а сёстрами по боли. Когда они снова въехали во двор особняка, солнце уже клонилось к закату. Воздух стоял густой, натянутый, как струна. Охрана по-прежнему прочёсывала территорию. Слуги бегали, кто-то переговаривался в рации. Во двор вошли Кайя и Джихан. Не дожидаясь объяснений, Джихан сразу направился в дом. Алья пошла с ним — с порога, как загипнотизированная, она почти бежала. Мелек осталась рядом с Кайей. Он стоял, опустив взгляд, но весь был напряжён до предела. Как будто в любую секунду готов был сорваться с места. Ладони его сжались в кулаки. Он смотрел в пустоту. Мелек подошла ближе. Протянула к нему руки, положила их на его плечи, крепко. — Мы найдём его, Кайя, — сказала она тихо. — Обязательно. Ты слышишь? Мы найдём его. Он поднял на неё глаза — полные напряжения и благодарности. Не сказал ни слова, но коротко кивнул. В этот момент её прикосновение было как глоток воздуха. Единственное, что не давало сойти с ума. Спустя несколько минут дверь распахнулась, и во двор стремительно вышли Джихан и Алья. — Умю! — позвал Джихан громко. — Умю, иди сюда, быстро! С кухни выбежала Умю — в фартуке, руки вытирала полотенцем, лицо испуганное. — Да, бей, я здесь! — В комнате Джихана… на полу морковка. Что это? Умю замерла, потом кивнула быстро, запинаясь: — Сегодня приезжали торговцы… овощи, фрукты. Госпожа Садакат заказывала. Машина стояла у ворот. — И что с морковкой? — Маленький Джихан подошёл ко мне, попросил морковок. Сказал, что возьмёт их с собой к… — она вдруг запнулась. — К Фыр-Фыру. Джихан резко развернулся. — Он ушёл с морковкой. А водитель торговцев заезжал во двор? — Нет, только подъехал к воротам. Не заезжал внутрь. — А калитка открыта была? — Я не помню, бей… — виновато пролепетала она. — Может, кто-то не закрыл… Алья закрыла рот рукой. Её голос дрожал: — Он мог… он мог выйти и сесть в ту машину. Наступило зловещее молчание. Джихан посмотрел на Кайю: — Едем. Солнце уже клонилось к закату, когда они въехали на пыльную территорию склада — широкую, неровную, забитую ящиками и старыми тележками. Воздух здесь пах пылью, овощами и бензином. Несколько грузовиков стояли под навесами, их рабочие неспешно перегружали ящики — кто-то курил, кто-то спорил на повышенных тонах. Обычная суета конца дня. Но для четверых, выскочивших из машины, это был не просто склад. Это была — последняя надежда. Алья побежала первой. — Сынок! Дениз! — звала она, подходя к ближайшему грузовику. Её голос дрожал, срывался. Один из рабочих, мужчина с полотенцем на шее, обернулся с непониманием. — Эй! Здесь мальчик не пробегал? Маленький. С морковкой в руках, в светлой рубашке! — Простите, госпожа… кто? — мужчина озадаченно поморщился. — Мы тут с утра — только товар. Подбежали остальные. Кайя уже осматривал кузова. Мелек пошла вдоль фургонов, заглядывая внутрь каждого — под ящики, под тент, будто могла угадать, в каком прятался ребёнок. — Где та машина, которая была у особняка Альборы?  — резко спросил Джихан. — У ворот стояли. Кто из вас был там? Рабочие переглянулись. — Эм… кажется, Мустафа и Ибрахим ездили туда. Где они? — Я! — отозвался один, в рабочем жилете. — Я оставлял товар у калитки, точно. Мы недолго. Минут пять. — Вы кого-нибудь видели? — резко спросил Кайя, подступая к нему. — Ребёнка? Мальчика? — Нет-нет! — испугался тот. — Клянусь, господин, никого не было! Мы только коробки передали. И сразу поехали. Мы… — Не лги! — голос Кайи резко сорвался. — Ты уверен? Ты смотрел назад, в машину? Ты видел, как уезжали?! Он уже почти подступал к нему вплотную, но вдруг чья-то рука мягко, но уверенно легла ему на плечо. — Кайя… — Мелек стояла рядом, в глазах тревога, но и решимость. — Успокойся. Он напуган, ты не получишь ответов, если кричишь. Она обхватила его обеими руками, не отрывая взгляда. Он замер, взгляд по-прежнему тяжёлый, но дыхание стало глубже. Он кивнул, шаг назад — только один, но этого было достаточно, чтобы вновь обрести контроль. И вдруг — голос Альи: — Подождите… Это что? Она наклонилась к открытому кузову одного из грузовиков и достала… игрушку. Маленькую, пластиковую машинку. Жёлтую. С треснувшим колёсом. — Это его… — прошептала Алья. — Это игрушка моего сына. Она была у него утром. Я её узнала. Кайя снова повернулся к рабочим, теперь голос его был глухим, тяжёлым: — Как она здесь оказалась? Отвечайте. — Клянусь, мы не знали! — выдохнул тот же мужчина. — Мы даже не видели, как она… Может, он залез, пока мы не смотрели?.. Но мы оставили товар и сразу поехали. Сразу! Мы думали, всё… — Куда вы поехали? После особняка? — резко перебил Джихан, уже доставая ключи из кармана. — В депо… — пробормотал мужчина. — На склоне. Там разгружаемся. Всегда туда. Это недалеко, вниз по трассе и направо. Джихан посмотрел на Кайю. — Едем. Показывай дорогу. Все снова запрыгнули в машину. Теперь внутри не было слов. Только напряжение, сгустившееся до предела. Мелек прижималась к Кайе, сжимая его руку. Он не отстранялся. Он сидел, опершись вперёд, и смотрел вперёд, будто готов был выскочить ещё до остановки. Справа Алья держала в ладони машинку — крепко, как драгоценность. Словно этот кусок пластика стал связующей нитью между ней и сыном. Их путь лежал к депо. Туда, где, возможно, мальчик всё ещё был. Один. Со своей морковкой. Среди пустых ящиков и старых вагонов. Скрип тормозов пронзил тишину, и машина остановилась у покосившегося забора старого депо на окраине города. Здесь не было ни людей, ни движения. Только пыль, сухая трава и груды деревянных ящиков, сложенных кое-как у бетонных стен. Всё место казалось заброшенным, мёртвым, выцветшим — как старое воспоминание. Все выскочили из машины, будто воздух внутри стал непереносимым. Сердце Мелек стучало так, будто било в грудь изнутри. Она почувствовала, как ладони стали липкими от пота, и тут же стерла его о юбку, но дыхание оставалось тяжёлым, обрывочным. — Дениз! — закричала Алья. — Дениз, откликнись! Они разбежались. Джихан и Кайя пошли вдоль обветшалого здания, проверяя каждую дверцу, заглядывая в старые боксы. Садакат и Наре направились в противоположную сторону, туда, где начинался узкий проход между скалами. Мелек побежала следом за Альей, не отпуская её даже на шаг. Все кричали. Все звали. Но в ответ — только эхо. И вдруг Алья остановилась. Резко. Её рука указала вдаль, за склад, туда, где начинался склон. Воздух здесь был тише, прохладнее. Сквозь пыль и заросли виднелись тёмные силуэты камней и кое-где блеск воды. — Посмотрите туда… — прошептала Алья, словно ей не хватало воздуха. — Скалы… Они рванули туда, как будто ноги сами несли их. Бежали почти наощупь, перепрыгивая через кучи веток, срываясь, задыхаясь. Склон становился круче. Между камнями, будто среди ущелий, промелькнул блеск воды. Мелек увидела озеро — небольшое, но с сильным течением у берегов, куда сбрасывали дренаж со склада. Вода была мутной, холодной, подёрнутой рябью. — Вон! — закричал кто-то. И все, как по команде, застынули. На другом берегу, между двух валунов, стояла маленькая фигура. Он держал в руках что-то оранжевое — морковку? — и смотрел на них, чуть прищурившись от закатного света. Это был Джихан. Мир на секунду остановился. Тишина стала гулкой, как в подземелье. — Сынок! — закричала Алья. — Стой там! Мы здесь. Он сделал шаг. Ещё один. Поскользнулся. И — упал. — Джихан! — вскрикнули одновременно Кайя, Алья, Мелек и Джихан. Вода сомкнулась над его головой. Морковка всплыла первой, будто издевательский знак. Рябь пошла по кругу. Поток оказался сильнее, чем казался издалека. Кайя уже снял куртку, не раздумывая. Следом — Джихан. Они ринулись вниз, мчась к воде, не чувствуя боли от острых камней под ногами. Мелек бросилась за ними, но кто-то перехватил её за талию. — Отпусти меня! Я умею плавать! — кричала она, вырываясь. — Он же там! Он один! — Невестка, стой! — удерживал Кадир. — Не надо, там сильное течение! Но она не слышала. Всё внутри неё было паникой и ужасом. Рядом Алья билась в истерике, вырываясь вперёд: — Это мой сын! Пусти меня! Спасите его! Он один! Я не отпущу его! — Мы найдём его! Мы достанем его! — закричал кто-то из охраны. Обе фигуры скрылись в мутной воде. Рябь смяла их очертания, будто поглотила. Они исчезли. Мелек стояла на краю, застывшая, как в литой бронзе. Наре прижала её к себе, обе дрожали. Рядом Алью обняла Садакат, неожиданно, по-матерински крепко, без лишних слов. Только плач. Только крики: — Где он?! Где мой сын?! Верните его! Прошу вас… — Дыши, Алья… держись, — шептала Наре, хотя сама едва не падала. Их крики сливались с ветром, с плеском воды, с паникой. Каждая секунда была вечностью. Каждая минута — пыткой. Их сердца были в воде. Сразу трое — ребёнок, брат, муж. И не было ничего страшнее — чем ждать, не зная, вернётся ли кто-то из них на поверхность.