Вынужденные

Казалось, прошла целая вечность. Все замерли у берега, напрягая глаза в мутной синеве воды, вглядываясь в рябь, в каждую волну, каждый всплеск, словно в них было заключено дыхание самого времени. И вдруг — шорох. Сначала лёгкий, почти неуловимый. Потом — явственный хруст веток. Из-за кустов, с другой стороны склона, появился Кайя. Он двигался тяжело, медленно, будто волок за собой весь вес мира. Промокший до костей, босой, с одеждой, прилипшей к телу, с каплями воды, стекающими по вискам и шее. Глаза — покрасневшие от напряжения, дыхание сбивчивое, плечи сгорбленные. Он еле держался на ногах. Подошвы ступней были поцарапаны, а на руке тянулась свежая порезанная линия — видно, заделся о камень в воде. Он выглядел так, будто вынырнул из самого ада. И он был один. Первой вскрикнула Наре: — Кайя! Где они? Где Джихан? Где ребёнок? За ней — голос Садакат: — Один? Он вышел один? Кайя едва успел поднять руку, отмахнувшись. Он пошатнулся, и если бы Мелек не бросилась к нему первой — он бы, возможно, упал. — Стойте! — резко сказала она. — Дайте ему дышать. Видите, он же еле стоит. Оставьте его в покое! Голос Мелек звучал твёрдо, как будто пробивался сквозь вату паники, обволакивающую остальных. Она поддержала Кайю за локоть, повела его в сторону, подальше от кромки воды. Его дыхание было рваным, глаза метались, как будто он всё ещё находился там, в глубине, в темноте, где течение тянет тебя вниз и в груди будто бы нет воздуха. Он сжал челюсть, делая усилие, чтобы не упасть перед всеми. — Кадир! — резко крикнула Мелек через плечо. — Принеси плед. Или куртку. Что угодно — он замёрз! Кадир мигом сорвался с места и понёсся к машинам. Наре подошла ближе, опустилась рядом, посмотрела в глаза Кайе и мягко сказала: — Садись. Всё, садись, пожалуйста. Ты спасал ребёнка, ты сделал, что мог. Просто посиди. Он не спорил. Он рухнул на ближайший плоский камень, как только Мелек подвела его. Его ладони дрожали. Он держал их открытыми, будто ещё чувствовал, как сквозь пальцы уходит вода. Мелек присела на колени, взяла его руки в свои. Они были холодные. Настолько холодные, что у неё самой перехватило дыхание. — Всё хорошо, — шептала она, не отводя взгляда. — Всё хорошо. Ты здесь. Слышишь? Здесь. Он кивнул едва заметно. Словно не верил. Веки подрагивали, в глазах стоял сумасшедший блеск усталости. На какой-то миг он взглянул на неё — и впервые за долгое время позволил себе слабость. Эта слабость пронзила её сердце. Он хотел спасти. Хотел защитить. И всё ещё боялся — не успел ли. А за спиной всё ещё стояла паника. Все метались, кто-то всматривался в воду, кто-то поднимался выше, чтобы охватить взглядом весь склон. Алья не находила себе места, стоя у самой кромки, судорожно сжимая руки. Мелек повернулась и крикнула: — Там кто-нибудь есть?! Видите кого-нибудь?! Но в ответ — только тишина. Озеро молчало. Только ветер хлестал траву, только листья на кустах дрожали, будто сами чего-то ждали. И вдруг… где-то глубже, в зарослях — снова движение. Шорох веток. Тяжёлые шаги. Кто-то продирался сквозь чащу, ломая сучья и дыхание было — рваное, прерывистое. Мелек резко подняла голову. Сердце застыло. — Джихан?.. — прошептала Наре. — Это он? Кайя повернул голову, медленно, будто боялся поверить. Глаза его метнулись в сторону кустов. И именно в этот миг… из-за деревьев вышел Джихан. На его руках — кто-то малый, дрожащий, окутанный в куртку. Мальчик кашлял, уткнувшись лицом в шею. Весь мокрый, грязный, дрожащий, но — живой. Он шёл медленно, будто каждый шаг давался с усилием. На плечо Джихана стекала вода с тёмных волос мальчика, тот тихо кашлял, подрагивал, но держался. Маленькие пальцы сжимали воротник куртки, вцепившись в неё с такой силой, будто в этой ткани было всё его спасение. — Дениз! — вскрикнула Алья, и её голос надломился. Не раздумывая ни секунды, она бросилась к ним, будто земля под ногами снова стала реальной только тогда, когда она увидела своего сына. — Дениз… мой мальчик… мой хороший… — вырвалось у неё, когда она обняла его. Он прижался к ней всем телом, мокрый, озябший, слипшиеся волосы прилипли ко лбу, губы посинели, но глаза были открыты. Он плакал — тихо, прерывисто. — Мама, я… я испугался… — выдохнул он сквозь кашель. — Там было темно. Я хотел… к Фыр-Фыру… Алья плакала, закрывая ладонями его лицо, прижимая его к груди, качая, как младенца. Она не могла надышаться. Каждый вдох казался криком. — Всё хорошо. Всё хорошо. Ты со мной, слышишь? Я здесь. Ты живой. — Голос её дрожал. Слёзы текли по щекам. — Мой мальчик… Господи, слава Тебе… Мелек подбежала к ним и, не сдерживая себя, обняла их обоих. Прижалась щекой к голове мальчика, ощущая под пальцами его слабое, но живое тепло. — Всё хорошо, маленький… ты дома. — Она погладила его по спине, голос её был сдавлен, слёзы текли свободно, но она даже не вытирала их. Мальчик посмотрел на неё снизу, губы дрожали: — Тётя Мелек… спасибо. Спасибо, что вы пришли… я боялся… — Больше никогда не уходи один, слышишь? — прошептала она. — Никогда. Он кивнул. — Спасибо, дядя Джихан, — добавил он, повернувшись к тому, кто его нёс. Джихан не ответил. Он стоял с мокрой рубашкой, тяжело дыша, уставившись в землю. Только его пальцы слегка сжались и разжались на воздухе — будто он пытался стряхнуть с себя остаток ужаса, который испытал, ныряя в ту воду. Мелек встала, повернулась, взгляд метнулся к Кайе. Тот всё ещё сидел на камне, слегка наклонившись вперёд, локти на коленях, глаза устремлены в землю. Плед, который принёс Кадир, теперь был накинут ему на плечи. Он не двигался, только грудь поднималась от дыхания. Она подбежала к нему, опустилась рядом на колени, не говоря ни слова. Только обняла его. Крепко. Без слов. — С тобой всё хорошо? — прошептала она, положив ладонь на его щёку. — Ты не поранился? Он медленно поднял взгляд. В этих глазах было всё: тревога, облегчение, страх, отчаяние, но где-то в глубине — радость. Он жив. Ребёнок жив. — Я… в порядке, — прошептал он. — Просто… не верил, что он всплывёт. Я держал его… и течение, оно… Он замолчал, и Мелек, не дожидаясь окончания, прижала его к себе. Он позволил ей. Его руки обняли её в ответ. На короткий миг — только они, только этот объятие, только ощущение, что они успели. В стороне Наре помогала Алье завернуть Джихана в одеяло. Садакат стояла, отведя взгляд в сторону, украдкой вытирая слёзы. Даже Кадир стоял неподалёку, молча, будто страж, охраняющий их возвращение к жизни. Воздух всё ещё дрожал от недавнего ужаса, но в нём появилась тишина. Мягкая, почти благоговейная. Та, что приходит, когда чудо всё-таки случилось. И в этом чуде — были их руки, их выбор, их любовь, их страхи, их боль. И в этом — была жизнь. Машина, в которую пересадили Джихана, уехала первой. Алья не отпускала сына ни на секунду, сидела с ним на заднем сиденье, обняв так крепко, будто боялась снова потерять. Джихан, молча, сосредоточенно вёл машину — никаких эмоций, только сжатая челюсть и взгляд прямо перед собой. Он тоже не успел отойти от всего. А вторая машина поехала следом — в сторону особняка Альборы. Наре сидела сзади с Садакат, обе молчали. В салоне пахло влажной одеждой, тряпками, травой и чем-то солоноватым — воздухом озера, тревогой. Мелек сидела впереди, рядом с Кайей. Он держал руль одной рукой, другой придерживал плед на плечах. Рубашка под ним всё ещё была влажной, он едва не стучал зубами, но молчал. Как и она. Они оба не торопились нарушить тишину. Когда наконец подъехали к воротам, небо уже серело от наступающего вечера. В саду перед домом было тихо, как будто само пространство здесь впитало в себя усталость этого дня. На крыльце Кайя остановился, немного замешкался. Он будто хотел что-то сказать, но не находил слов. Мелек посмотрела на него сдержанно, но мягко. — Тебе нужно в душ. Тёплый. Немедленно, — сказала она негромко, но безапелляционно. Он кивнул, но не двинулся. Она сделала шаг ближе, взглядом прогоняя его упрямство: — Я приготовлю тебе чай, хорошо? Он медленно поднял глаза на неё. В них было всё то, что он не умел выражать словами: усталость, благодарность, доверие и то новое, что между ними появлялось сейчас — медленно, но необратимо. — Хорошо, — хрипло сказал он. — Спасибо. Он зашёл внутрь. Мелек задержалась на ступеньках на пару секунд, глубоко вдохнула, прижав пальцы к виску. Только теперь она поняла, насколько вымоталась. В теле ощущалась не просто усталость — отдавалось всё: мышцы болели, веки налились тяжестью, даже кожа будто больше не хотела касаться воздуха. Но хуже всего была не физическая боль — а то, что внутри до сих пор было чувство, будто где-то там, у озера, она оставила кусок себя. И всё равно она развернулась и пошла на кухню. — Умю, я сама, — сказала она, когда та только открыла рот. — Но, госпожа Мелек, — запротестовала Пакизе. — Давай мы… — Нет. Спасибо. Один чай, не операция на сердце. Я справлюсь. Умю вздохнула: — Вот упрямая… прямо как он. — Вот именно, — кивнула Мелек и закинула в чайник столько заварки, будто собиралась отпаивать весь клан Альбора. К тому моменту, как чай настоялся, в голове уже прояснилось, даже немного полегчало. Она налила в любимую — немного потрескавшуюся — чашку Кайи. Добавила дольку лимона. Потом подумала, вытащила. Потом снова положила. Покрутила ложкой и фыркнула. — Вот с ним у меня всегда как с этим лимоном, — пробормотала она себе под нос. — Положишь — кривится, уберёшь — «где вкус». С подносом в руках она поднялась наверх. Дверь в комнату Кайи была приоткрыта. Она вошла без стука. Он уже вышел из душа, в сухой тёплой рубашке, волосы мокрые, тёмные пряди прилипли к виску. Он сидел в кресле возле кровати, как будто не решался лечь. Плед сполз на пол, и он, кажется, даже не заметил. Мелек подошла и, не глядя, поставила чай на прикроватный столик. — Ляг на кровать, Кайя, — сказала она устало. — Не беси меня. Он повернул голову, чуть приподнял бровь. — Как грозно. Прямо голос диктатора. — Ляг. Пока я сама тебя туда не положила. Он хмыкнул. — Охо, наша королева Мелек всё-таки решила спуститься к смертным… И заботиться о муже. Чудеса на виражах. Она скрестила руки и издала выразительное “пф”. — Не льсти себе, пожалуйста. Просто не хочу, чтобы завтра Садакат-ханым начала семейную войну за то, что её сыночек заболел от переохлаждения. Скажет, мол, злая американка угробила мальчика, не сварив ему чай. — Ты не варишь чай. Ты варишь месть, — сказал он, сделав первый глоток. Потом кивнул. — Но на этот раз… в точку. — Вот видишь, — с видом победительницы сказала Мелек, стянула с него плед и аккуратно накинула заново, как будто он был не взрослым мужчиной, а какой-нибудь Джихан младший. — Всё сама. Даже не пожалела свою королевскую спину. Он смотрел на неё, не смеясь. Просто смотрел. И в этом взгляде уже не было ни колкости, ни усталой бравады. Только настоящая благодарность. Тихая, мужская, без слов. — Знаешь… — тихо сказал он. — Не думал, что увижу этот день. Мелек — с пледом и чаем в руках. Добровольно. Она закатила глаза и пошла к двери. — Если хочешь, я ещё могу тебе и колыбельную спеть, — пробурчала она. — Но вряд ли тебе понравится моя манера. Я пою хуже, чем готовлю. Он усмехнулся ей в спину: — Не знаю… Сегодня мне всё нравится. Она остановилась, не оборачиваясь. Плечи чуть дрогнули. На миг — просто стояла. — Отдохни, Кайя. Она тихо прикрыла за собой дверь, и только тогда позволила себе выдохнуть. Глубоко, медленно. Как человек, который весь день держал спину прямо, зубы стиснутыми, и теперь наконец может согнуться, осесть, стать просто уставшей женщиной, а не фигурой в семейной шахматной партии. В доме было непривычно тихо. Даже стены, казалось, дремали. Мелек машинально направилась в сторону кухни — просто налить воды, умыться, может, остаться там, в полумраке, подальше от всего. Но её телефон завибрировал в кармане — резко, отчётливо, точно по нерву. Зеррин. Мелек нахмурилась. Время позднее, день был тяжелый, а Зеррин обычно не звонила просто так. Тем более — ей. Поколебавшись секунду, она всё же провела пальцем по экрану. — Алло? — Мелек, привет. Ты сейчас занята? Голос был тише обычного, почти неуверенный. Словно у Зеррин что-то застряло внутри, и она сама не знала, говорить ли дальше. — Занята быть — это ходить по потолку, — хрипло усмехнулась Мелек. — Я пока только по полу передвигаюсь. Что-то случилось? — Сегодня… у меня день рождения, — выдохнула Зеррин, будто сдалась. — И… Демир сказал, мол, давай сходим в ресторан. Ты же знаешь, как он… всё превращает в миссию. — Правда? — Мелек чуть оторопела. — Я и не знала. С днём рождения, Зеррин. — Спасибо… — ответ прозвучал как-то неловко, с паузой. — Я подумала… может, ты тоже придёшь? Мелек прищурилась, держа телефон чуть подальше от уха, как будто пыталась убедиться, что правильно услышала. — Подожди. То есть… ты зовёшь меня? К себе на день рождения?  — Ну… — сдавленно засмеялась Зеррин. — Это не «к себе», а в ресторан. И не «на праздник», а… просто, знаешь, посидеть. Я не хочу оставаться с ним одна.  — Так значит, я — щит? — Ты — женщина, с которой я провела этот сумасшедший день. Этого достаточно. Мелек прикрыла глаза рукой. Усталось разлилась под кожей. Ей хотелось лечь, укрыться одеялом, слушать тишину, может — просто поплакать. Но голос Зеррин… в нём впервые не было ни укора, ни сарказма. Только настоящая просьба. — Зеррин… я не уверена, что выдержу ещё и его. Я уже сегодня теряла ребёнка, ныряла в ледяное озеро, варила чай человеку, который выводит меня из себя и… — она выдохнула. — Я честно, устала. — Я знаю. — Голос Зеррин стал ещё тише. — Но если ты придёшь — мне будет легче. Считай это подарком. Один вечер. Просто… побудь рядом. Несколько секунд — тишина. Только лампа над столом трещала. Потом Мелек коротко сказала: — Ладно. Скидывай адрес. Я приду. — Правда? — Но предупреждаю: если он хоть раз заговорит тоном «я старший брат и я знаю лучше», я вылью ему кофе в тарелку. — Договорились, — с лёгким смехом ответила Зеррин. — Шоколадный торт за мной. Звонок оборвался. Мелек ещё долго смотрела на чёрный экран. Зеррин. День рождения. Демир. Ресторан. И она, уставшая до дрожи, но почему-то идущая туда…Она медленно встала. Пора переодеваться. Мелек вошла в комнату и, не говоря ни слова, направилась прямо в гардеробную. Каждый её шаг звучал уверенно, быстро, почти отрывисто — будто решение было принято, и теперь она просто воплощает его, не давая себе ни секунды на сомнение. Гардероб был тихим и прохладным. Мягкий свет сверху осветил её руки, когда она достала из вешалки аккуратное платье — тёмно-синее, с мягкими складками и строгим воротом. Подумав пару секунд, выбрала простые туфли на низком каблуке. Волосы быстро расчесала и собрала в низкий хвост. Минимум усилий — максимум собранности. Переодевшись, она села перед зеркалом и стала подкрашивать глаза. Быстро, уверенно, без излишеств. Ей не нужно было быть эффектной. Ей нужно было быть собой — спокойной, ясной, непроницаемой. В отражении мелькнула фигура: Кайя. Он лежал на кровати и наблюдал за ней с непониманием. — Куда ты? — хрипло спросил он, не двигаясь. Мелек продолжала краситься, не оборачиваясь: — У Зеррин сегодня день рождения. На секунду — тишина. Кайя приподнялся, опершись на локоть. Его лицо поменялось. Было в этом взгляде что-то тяжёлое, скрытое. Он сразу стал другим, глядя в пол. — И что с этого? — спросил тихо, почти отстранённо. Мелек открыла помаду, накрасила губы и только тогда ответила: — Демир устроил ужин в её честь. В ресторане. Она не хочет оставаться с ним одна. Позвала меня. Кайя сел на кровати. — Я поеду с тобой. Мелек вскинула брови и посмотрела на него в зеркало: — Не глупи. Лежи. Прими тёплый чай и забудь про ресторан. Ты весь день на ногах, нырял в ледяную воду, ты и так держишься на силе воли. Кайя нахмурился. — Ты сумасшедшая? — произнёс он, не повышая голоса, но в нём появилось напряжение. — После того, как он ударил тебя… ты правда собираешься пойти к нему одна? Мелек слабо усмехнулась и тихо покачала головой: — Ты же хочешь поехать ради Зеррин, да? Он скосил на неё взгляд, в котором мелькнуло что-то раздражённое и уязвлённое. Закатил глаза: — Если скажу “да”, — выдохнул он. — Я могу поехать с тобой? Мелек встала, поправила платье и взяла сумочку. — Ладно. Но не устраивай сцену, Кайя. У меня сегодня больше нет сил. Кайя кивнул. И, не говоря больше ни слова, пошёл к гардеробу, чтобы переодеться. Они ехали молча. В салоне машины стояла такая тишина, будто город вокруг них замер вместе с их мыслями. Только мягкий шум шин по асфальту, изредка мигающие уличные огни да дыхание — ровное, но напряжённое. Мелек смотрела в окно, но не видела ни домов, ни прохожих. Внутри всё было затянуто пеленой тревоги. Эта ночь слишком странная. Слишком острая. Кайя держал руль крепко, как будто пытался за него удержаться в этом вихре, что закручивал всё вокруг. Он ни разу не посмотрел в её сторону, но всё знал. Как сжаты её пальцы. Как она дышит, затаив воздух, чтобы не сорваться. Когда они остановились у ресторана, мягкий свет вывески заливал тротуар янтарным светом. Через окна доносилась негромкая живая музыка — скрипка, пианино, еле различимые голоса. Там, внутри, было тепло, красиво, нарядно. Совершенно чужой мир по сравнению с тем, через что они прошли сегодня. Мелек на секунду задержалась у машины, потом глубоко вдохнула, будто ныряла в холодную воду, и шагнула вперёд. Внутри ресторана пахло вином, карамелью и дорогими духами. Воздух был наполнен не фальшивым весельем, а скорее церемониальной вежливостью — люди улыбались, смеялись, поднимали бокалы, но глаза у всех были напряжённые, контролирующие. Их сразу заметили. В центре зала, за красиво сервированным столом, сидели Зеррин и Демир. На Зеррин было чёрное платье с открытыми плечами, на шее — ничего. Она смотрела на них, и в её глазах было что-то между облегчением и мольбой. А вот Демир… напрягся мгновенно. Его лицо застыло. Подбородок чуть поднялся. Взгляд стал тяжёлым, как свинец. Он не сказал ни слова, но вся его поза говорила: «Что вы здесь делаете?» Но Зеррин, не дав ему открыть рот, встала и направилась к ним сама. И хоть на лице была лёгкая улыбка, в плечах чувствовалась защита. Будто она понимала: одна неверная фраза — и всё сгорит. — Вы пришли, — сказала она просто. — Проходите. Мелек остановилась перед ней на мгновение. — Извини. Кайя настоял. Зеррин кивнула, коротко, сдержанно. Ни капли упрёка. Только усталость и благодарность в глазах. Они прошли к столу. Всё, как в театре: белая скатерть, сверкающие бокалы, свечи в хрустале. Только воздух был густой — почти вязкий от напряжения. Мелек села чуть в стороне от Демира. Рядом с ней — Кайя. Зеррин напротив, рядом с мужем. Четверо, как в шахматной партии. Только фигуры устали от игры. Обслуживание было безупречным: официанты молчаливо ставили блюда, наливая вино, не задерживая взгляда. Казалось, даже они чувствовали: за этим столом не вечер, а пороховая бочка. Демир первым нарушил тишину. — Интересно, Кайя, ты с детства любил быть не к месту? Или только в зрелом возрасте научился? Голос — ленивый, тягучий. Яд под обёрткой из иронии. Кайя не ответил. Он даже не моргнул. Только слегка потёр пальцами висок, будто стряхивал с себя это. Зеррин отодвинула бокал. Вздохнула. Смотрела в сторону, будто пыталась не слушать. Мелек напряглась. Ей хотелось взорваться, ответить, защитить Кайю — но она знала, он сам справится. Или, по крайней мере, думал, что справится. Некоторое время они ели в молчании. Музыка играла где-то далеко, словно не в этом зале, а в соседнем мире. Потом Демир жестом подозвал официанта. Маленькая бархатная коробочка, медленно положенная перед ним, уже предвещала беду. Он встал. Поднялся со всей театральной торжественностью, обошёл стол, остановился за спиной жены. Все взгляды — на нём. Он это знал. Он этого хотел. Медленно отодвинул волосы Зеррин. Пальцы скользнули по шее. Мягко, притворно нежно. Мелек резко напряглась. Сдержалась. Кайя поднял взгляд. Губы сжаты в тонкую линию. — С днём рождения, Зеррин, — произнёс он и застегнул ожерелье на её шее. Она не отстранилась. Только дыхание её стало тяжелее. Кайя встал. Резко. Пальцы Мелек вцепились в край скатерти. Она знала этот взгляд. Этот жар, поднимающийся снизу вверх. Он не собирался молчать. Кайя медленно пошёл вдоль стола. Его лицо было каменным. Глаза — как лезвие. Он шёл к Демиру. Никто не проронил ни слова. Но Зеррин, увидев это, — вскочила и бросилась к мужу. Вцепилась в него, обняла, прижавшись к его груди. Как будто хотела удержать, как щитом заслониться. Но было поздно. Всё уже сломалось. Мелек встала. Глаза её горели. Она схватила край скатерти и резко сдёрнула её. Посуда, приборы, еда — всё полетело на пол. Люди в зале замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то шепнул «что происходит?» — но никто не вмешался. Она шагнула к брату. Её голос разнёсся по залу — чистый, сильный, отточенный: — Ты специально делаешь это, да?! Ты знаешь, что она любит Кайю, и всё равно продолжаешь играть с ней, использовать её, унижать! Только чтобы доказать, что ты всё ещё можешь управлять её жизнью! Демир смотрел на неё с ледяным бешенством. — Замолчи! — рявкнул он. — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Он шагнул к ней. Резко. Рука дёрнулась. Но Кайя уже стоял между ними. Молча. Непоколебимо. Как стена. Кайя не отступил. Ни на шаг, ни на полтона. Он подошёл к Демиру вплотную, в его движениях не было ни секунды колебания, ни капли страха. В его глазах был только один вопрос — не к тому, кто перед ним, а к самому себе: как долго он ещё будет сдерживаться? И в следующую секунду он схватил Демира за ворот рубашки, с такой силой, что ткань заскрипела на швах. Демир дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но не успел. — Ты смеешь поднимать руку на мою жену? — произнёс Кайя. Его голос был низким, глухим, опасным. Не криком, не вспышкой — чем-то намного страшнее. Это был голос мужчины, которому больше не на кого рассчитывать, кроме себя. Который выбрал свою сторону. И теперь стоял за неё до конца. Лица были близко. Между ними — дыхание и гнев. И то, что должно было случиться много лет назад, но всё откладывалось — как буря, что копится над землёй, но не разражается. — Ты не понимаешь, во что лезешь, — процедил Демир, пытаясь вырваться, но Кайя держал намертво. — Я всё понимаю, — выдохнул Кайя. — Ты слаб. И всегда был. Только сильный способен отпустить. А ты… ты хотел владеть. Семьёй, сестрой, её страхами. Демир дернулся — его кулак дёрнулся на автомате, но тут же Зеррин кинулась к нему, вцепившись в его плечо, в руки, в грудь, будто пытаясь не дать ему сделать ни шага, ни удара. — Демир! — выкрикнула она. — Всё, пожалуйста. Всё, хватит. Ради меня, прошу тебя. Это не тот вечер. Это не то место. Прошу тебя… Её голос дрожал. В глазах была не только паника, но и страх за то, что вот-вот их всех увлечёт в пропасть, откуда уже не выбраться. На несколько секунд воцарилась странная тишина — со всех сторон смотрели глаза. Музыка всё ещё играла, но как будто из другой реальности. Демир отступил первым. Он выдернул воротник из рук Кайи, поправил рубашку, бросил взгляд на Мелек, потом на жену — тяжёлый, раздражённый. Его губы скривились, но он промолчал. А Кайя остался стоять. Не шевелясь. Только дыхание выдаёт в нём человека — быстрое, резкое, как у бегуна, пересёкшего поле в полночь. Мелек шагнула ближе. В её лице было и напряжение, и обида, и усталость. Она взяла Кайю за руку — как будто удерживала, как якорь. — Пойдём, — только и сказала она. Глухо. Ровно. Без театра. Он посмотрел на неё. Медленно кивнул. Перед тем как уйти, Мелек на секунду задержалась. Она подняла глаза на Зеррин. И не сказала ни слова. Только взгляд — короткий, несказанный, но наполненный всем: прости, я не хотела, ты знала, он знал, ты не остановила, но всё равно прости. А потом они ушли. Мир вокруг них шептал, гудел, таращился — но для них он уже не существовал. Только тишина между двумя сердцами, выбившимися из ритма. Когда они вышли из ресторана, ночь будто встала стеной. Ни один из них не говорил ни слова. Тяжесть пережитого висела между ними, как плотный воздух перед бурей. Машина стояла чуть в стороне от входа, холодная, тёмная, как продолжение самой ночи. Кайя обогнул капот, резко открыл водительскую дверь и сел, не дожидаясь Мелек. Та молча заняла место рядом. Он завёл мотор, и машина с рывком сорвалась с места. Он ехал быстро. Слишком. Асфальт пролетал под колёсами, как киноплёнка. Свет от фар выхватывал участки дороги, обочины, кусты. За окнами мелькали огни города, будто смазанные мазки кисти на тёмном холсте. Мелек сидела молча, глядя вперёд. Несколько минут она терпела, прежде чем заговорить: — Успокойся. Я не планирую умереть так быстро… и так легко, — бросила она тихо, но достаточно отчётливо, чтобы он услышал. Он сжал руль сильнее. Ничего не ответил. Они не свернули к особняку. На перекрёстке Кайя резко повернул налево, на узкую дорогу, ведущую вверх, к холмам. Мелек поняла — он не может сейчас просто вернуться. Ему нужно было пространство. Высота. Тишина. Через двадцать минут они уже были на вершине. Машина остановилась на смотровой площадке, с которой открывался вид на весь город — будто звёздное небо перевернулось и осыпалось вниз, прямо на улицы. Лёгкий ветер продувал склоны, приносил запах травы и далёкой воды. Кайя заглушил двигатель, но остался сидеть, сцепив пальцы на руле. — Когда он прикасался к ней… — проговорил он наконец, не отрывая взгляда от города внизу. — Я не чувствовал ревность, Мелек. Я чувствовал ярость. Тихую. Пронзающую до костей. Как будто у меня что-то украли. Что-то, что я давно потерял, но не отпустил. Он замолчал, проглотил дыхание. — Сегодня я понял. Она — теперь жена другого. Неважно, любит ли. Неважно, как смотрит. Всё. Она чужая. Мелек посмотрела на него — долго, с теплом, без осуждения. Потом, сдвинувшись ближе, положила ладонь ему на руку. Говорила мягко, но с уверенностью: — Не переживай. Зеррин всё равно тебя любит. Ты это знаешь. Она просто… не может выбрать себя. Ей страшно. Но в ней всё ещё живёт то, что было между вами. Кайя повернул к ней голову. Их взгляды встретились. В его — тишина. Как будто её слова что-то задели, но он не знал, как это выразить. И потому просто молчал. А потом, после долгой паузы, отвёл глаза и посмотрел снова на город. Мелек тоже замолчала. Несколько минут сидели в тишине. Лишь ветер шелестел в листве и где-то внизу одиноко гудела машина на трассе. — Спасибо, — наконец сказала она, — за то, что защитил меня. Перед Демиром. Кайя чуть качнул головой. Улыбки не было, но в лице появилась мягкость. — Ты теперь моя жена, Мелек, — сказал он. — Ты моя ответственность. Я не смогу сидеть и смотреть, как тебя кто-то бьёт. Не важно кто. Это всё. Не нужно благодарности. Мелек посмотрела на него с какой-то новой тоской. Как будто не знала, что сказать. Или как признать, что это его «ты теперь моя жена» уже звучит иначе. По-настоящему. Позже они вернулись в особняк. В доме было тихо, будто всё замерло — выжидало. Только их шаги — усталые, глухие — отдавались в тишине. Как только дверь в комнату закрылась за ними, Мелек прошла внутрь, не включая верхний свет, и направилась прямиком в гардеробную. Не спеша переодевалась, сбрасывая с себя усталость вместе с платьем и макияжем. Шаг за шагом возвращаясь в своё спокойствие. Кайя остался стоять у окна, расстёгивая ворот рубашки. Он, казалось, не торопился. Молча переваривал вечер. Наконец, когда Мелек вышла в пижаме и мягком халате, он посмотрел на неё и было сказал что-то, но она его перебила первой. — Ты ляжешь на диван. Я — на кровати. Он удивлённо посмотрел на неё, приподняв бровь. — Что? — Я серьёзно. У тебя уже и шея болит. Ты и так ночами спишь на этом кресле, как будто я — мина замедленного действия. — Она махнула рукой на старый кожаный стул в углу комнаты. — Сегодня — нет. Диван хотя бы мягкий. — А ты? — Я на кровати. Впервые за неделю посплю как человек, — с иронией отозвалась она и отвернулась, поправляя подушки. — Не переживай, я не пущу по тебе ток, если ты ночью вдруг подойдёшь к тумбочке. Кайя вздохнул, но не стал спорить. Мягко провёл рукой по шее, сжав зубы от боли, и пошёл к дивану. Комната погрузилась в мягкую полутьму. Только дыхание и слабый свет ночника на прикроватной тумбе. Минуты проходили в молчании. Уже почти засыпая, Мелек вдруг сказала, не открывая глаз: — Спасибо, Кайя… за то, что ты тогда встал. Между мной и ним. Он тоже не двигался, лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. — Ты моя жена, — тихо сказал он. — Это… не обсуждается. Кайя опять дал тот же ответ, но Мелек не воспринимала это. Но впервые это слово не было формальностью. Не было просто констатацией. Мелек ничего не ответила. Но её дыхание стало ровнее. Глубже. Теплее. Ночь в особняке стояла тихая, вязкая, будто пропитанная остатками тревоги. Всё улеглось — события вечера, спор за столом, злость, взгляды. И хотя они не говорили об этом вслух, всё еще жужжало внутри. В комнате было полутемно. За окном шелестел ветер, редкие фонари тускло подсвечивали сад. Мелек лежала на кровати — в который раз прокручивая день в голове. Тело наконец поддавалось усталости, тянуло ко сну. Она несколько раз повернулась с боку на бок, подмяла под себя подушку, укрылась. Ей было непривычно одной на широкой кровати, но она настаивала: Кайя ещё не оправился, пусть не валяется на кресле, как прежде. Диван, хоть и не постель, но куда мягче. И компромисс казался справедливым. Он согласился. Ну, почти. Может, именно поэтому, когда она проснулась в середине ночи — сразу поняла: что-то не так. Сначала это было неосознанно — где-то на уровне кожи. Воздух как будто дрожал. Потом дошёл звук: короткий вдох, тихое движение. Едва заметный стон. Не громко. Но достаточно, чтобы сон отошёл, как вода от берегов. Мелек приподнялась. Села. Осмотрелась. И сразу поняла — дело в Кайе. Он сидел на краю дивана, полуразвернувшись к спинке, опирался локтем о подлокотник, другой рукой держал лоб. Дыхание неровное. Голова опущена. Плечи будто налились свинцом. Он даже не заметил, что она смотрит. — Кайя?.. — хрипло, сонным голосом. Он чуть дёрнулся, повернул голову. И только в этот момент Мелек поняла, насколько он бледен. Или, скорее, неестественно раскраснелся — щеки будто вспыхнули, глаза блестели. Чуть влажные волосы прилипли ко лбу. Он попытался усмехнуться. — Всё нормально. — Угу, вижу, — тихо сказала она и уже встала, накинула на себя шаль и подошла. Наклонилась, приложила ладонь к его лбу — и тут же отдёрнула. — У тебя жар. Настоящий. Не “чуть прохладно”, а “пора вызывать пожарных”. — Немного знобит, — пробормотал он, слабо улыбаясь. — Ты чего встала? — Потому что мой муж полыхает как казан с айраном. Дай-ка сюда. Ложись. — Мелек… — он потянулся было отстраниться. — Я на диване, ты на кровати. Мы же договорились. — Договорились — когда ты был вменяем. Сейчас у тебя лицо как у перепаренного помидора. Ложись на кровать. Он покачал головой: — Нет. Ты уже улеглась. Не хочу, чтобы ты… — …спала на диване, зная, что ты тут полуживой? — она вскинула бровь. — Не строй из себя мученика, Кайя Альбора. Я не собираюсь утром рассказывать на похоронах, как ты гордо умер от соплей на диване, потому что был «мужиком». Он попытался усмехнуться. Но тут же передёрнулся — озноб пробежался по телу, дыхание сбилось. — Всё, встал, пошёл, — скомандовала она, мягко, но без права на отказ. Он хотел ещё что-то сказать, но не успел — она уже подхватила его под локоть, аккуратно помогла подняться, придержала за талию. Он, шатаясь, но без сопротивления, позволил вести себя к кровати. — Это просто температура, — пробормотал он, когда она укрыла его одеялом. — Да? Ну вот и лечись. Молча. — Спасибо, жена, — хрипло усмехнулся он, проваливаясь в подушку. — Не начинай. Ещё скажи, что тебе теперь апельсинов принести и спеть колыбельную. — А ты споёшь? — Только если хочешь оглохнуть. Она накрыла его пледом, принесла воды, сунула в руку жаропонижающее, всё это время ворча под нос, что «нужно было спать нормально, а не играть в героя». Он не спорил. Когда она снова села рядом и убедилась, что он принял лекарство, Кайя посмотрел на неё снизу вверх. — Я всё равно сплю на диване, — упрямо. — Твоя проблема. — Она встала, взяла подушку и с лёгкой ухмылкой отправилась к дивану. — Раз уж ты такой упёртый, я посплю тут. Но знай: если ты упадёшь в обморок ночью — я в тебя не попаду, когда буду кидаться тапком. Он усмехнулся. — Спокойной ночи, Мелек. — Болей тише, Кайя. Комната снова погрузилась в полумрак. Только теперь в ней было немного теплее. Комната стояла в тишине. Только стрелка настенных часов раз за разом отмеряла ночь. Мелек лежала на диване, укутавшись с головой, но сон так и не приходил. Казалось, тело было уставшим, а мысли — на взводе. Всё крутилась одна и та же тревога: как он там? Жар спал? Стало ли легче? Она полежала ещё пару минут, уговаривая себя остаться. “Он взрослый мужчина, не младенец.” “Ты уже всё сделала.” “Не начинай опять”. Но это были только слова. Сердце упрямо нашёптывало другое. И в итоге — победило. Мелек тихо сбросила плед, встала и прошла босыми ногами по ковру. Наклонилась над Кайей. Он спал, повернувшись набок, губы слегка приоткрыты, дыхание всё ещё тяжёлое, но не хриплое. Щеки всё такие же тёплые — она осторожно коснулась его лба. Жар немного спал, но не ушёл окончательно. Она вздохнула. Затем нагнулась, поправила ему плед, укутала плечо, которое успело остыть, потом пошла на кухню, разогрела воду, заварила чай с лимоном и мёдом. Вернулась. Поставила чашку рядом на тумбочку, но будить не стала. Пусть спит. Пусть организм борется. Она стояла над ним какое-то время. Смотрела, как чуть дрожат ресницы, как на виске выступил пот, как будто тело само выжимало из себя болезнь. И почему-то всё это не вызывало отстранённости. Наоборот — внутри росло что-то тёплое, колкое, слишком живое. Сострадание, нежность, злость на него — за упрямство. И… всё это было непривычно, слишком близко. Не желая больше вставать, она села прямо у подножья кровати. Прислонилась спиной к деревянной раме, подтянула ноги к груди. Её дыхание постепенно замедлилось. Кайя пошевелился во сне, пробормотал что-то нечленораздельное и повернулся лицом к ней. Мелек едва заметно улыбнулась, глядя, как он снова затих. “Сумасшедший,” — прошептала она, не без тепла. Она не заметила, как её веки начали тяжелеть. Голову клонило набок, тело обмякло, руки ослабли. В какой-то момент она всё же опустила щеку на колени, обняв ноги руками. Сон накрыл её там — у изножья кровати, рядом с ним. Может быть, не самым удобным образом, зато — в тишине, где наконец не было паники, голосов и споров. Только он. И она. И ночной покой, который они так долго не могли себе позволить. Утро ворвалось в комнату медленно. Серое небо за окном, приглушённый свет и запах влажного воздуха после ночного дождя. Мелек проснулась не сразу. Спина затекла, шея ныли — она сидела, прислонившись к изножью кровати, на полу, завернувшись в край пледа. Несколько секунд она не понимала, где находится и почему так тихо. Потом подняла взгляд — и увидела Кайю. Он спал, глубоко и, кажется, впервые за долгое время — спокойно. Мелек вздохнула. Ночь была тяжёлой: жар, его упрямство, её ругань вперемешку с заботой. И всё равно — она не ушла, не легла обратно на диван. Так и осталась рядом, держа его ладонь. Она аккуратно поднялась, пошла в ванную, умылась, собрала волосы. Хотела переодеться, выглядела сегодня удивительно спокойно — и не потому, что внутри было легко. Просто после такого вечера всё казалось тише. Она думала: приготовить завтрак, потом разбудить Кайю. Может быть, предложить то, что давно хотела — поехать вдвоём в библиотеку. Не как «муж и жена», не как две воюющие крепости под одной крышей, а как… двое, у которых есть нечто общее, даже если они ещё не поняли что именно. Может быть, это будет её способом сказать: спасибо тебе. За защиту. За молчание. За то, как ты схватил Демира, не задумываясь. Мелек только собиралась достать телефон, чтобы проверить время, как он сам загорелся. На экране — Зеррин. Мелек нахмурилась. Раннее утро и звонок от Зеррин — сочетание нехорошее. — Да? — ответила она. — Мелек… — голос был глухим, хриплым, как будто Зеррин всю ночь не спала. — Я… я этой ночью пыталась убить Демира. Мелек застыла. В коридоре стояла, как вкопанная. — Что? — прошептала она. — Где? — В его комнате, — выдохнула Зеррин. — Я… не выдержала. Взяла нож, он лежал на тумбе. — Ты ударила? — Нет. Он перехватил руку. Только порезала его немного. Потом… всё изменилось. — Зеррин, он тронул тебя? — Нет. Но… — снова пауза. — Мелек, я переспала с ним. Добровольно. Мелек отшатнулась от стены. — Что ты несёшь? — Я не знаю, как это случилось, Мелек. Просто… после попытки убить его я почувствовала, что всё уже неважно. Он смотрел на меня, говорил что-то — и я позволила. Всё. — Зеррин, ты… — она провела ладонью по лицу. — Ты в своём уме? Ты сама говорила, как он тебя ломал. Как унижал. Как… — Я знаю, — перебила та. — Я знаю, и мне стыдно. Но… самое страшное — я не жалею. Он… защитил меня. Перед твоим отцом. Когда тот хотел меня ударить, Демир встал между нами. Как будто… он не совсем демон. Мелек не сразу нашла, что сказать. Небо за окном всё ещё было серым, как и её мысли. — Ты понимаешь, что это разрушит тебя? Он не изменится. Он просто привязал тебя к себе ещё сильнее. — Я не знаю. Я просто… сказала тебе. Потому что ты — единственная, кому я могла. — Знаешь, Зеррин, — Мелек сказала тихо, но твёрдо. — Иногда любовь — это не когда ты прощаешь всё. А когда уходишь, даже если болит. Они ещё немного помолчали. Потом Мелек отключила звонок и осталась стоять в коридоре. В комнате Кайя всё ещё спал. Она посмотрела на приоткрытую дверь и подумала: сейчас — тишина. Но внутри уже начиналась новая буря. Через несколько минут она опять вошла в комнату. Он всё ещё лежал, лицо в полутени. Она подошла ближе, присела на край кровати и медленно, осторожно, пальцами коснулась его лба. Температура была — слабая, но была. В этот момент он чуть пошевелился, глаза приоткрылись. — Эй… — хрипло. — Ты опять здесь? Мелек усмехнулась, выпрямилась и откинула волосы назад. — Конечно. Кто ж ещё будет терпеть твоё нытьё и жар? Кайя хрипло выдохнул, прищурившись. — Утро уже? — Утро, — подтвердила она. — Я думала, если ты почувствуешь себя лучше, мы могли бы поехать… кое-куда. Но пока молчу, не паникуй. Он приподнял бровь, не спрашивая — просто наблюдая за ней. Она не улыбалась, но в её голосе не было тревоги. В её взгляде — решимость и что-то очень человеческое. А про Зеррин… она просто молчала. И знала — будет молчать. Она старалась даже забыть это. Позже Кайя, промолчав, встал с кровати первым. Он выглядел всё ещё немного бледным, но упрямо держался на ногах, словно даже болезни не позволял взять над собой верх. Мелек не стала его останавливать. Он ушёл завтракать — как всегда, не сказав лишнего, просто слегка кивнув ей перед тем, как скрыться за дверью. А она осталась в комнате. Сердце колотилось не оттого, что он ушёл, а оттого, что осталась одна со своими мыслями. Она чувствовала себя натянутой струной: не до конца проснувшейся, не до конца успокоившейся после вчерашнего, не до конца уверенной в завтрашнем. Когда Пакизе постучалась, она чуть не вздрогнула. — Мелек ханым, вы спускаетесь? Мелек, не оборачиваясь, продолжала стоять у окна, будто рассматривала ветви гранатового дерева во дворе. — Нет. Я… Я бы хотела позавтракать в комнате. Не хочу сидеть сегодня с Садакат-ханым, — тихо ответила она. Пакизе кивнула, хотя Мелек не видела её жеста, и ушла. Через несколько минут появилась снова — с подносом, на котором всё было как она любит: тонкий сыр, маслины, хлеб с тмином, мёд и чашка свежего чая. — Спасибо, — сказала Мелек, садясь на диван. Она попробовала чай, но ела рассеянно. Мысли не отпускали. В голове всё ещё пульсировал утренний звонок от Зеррин, от которого ей до сих пор хотелось закрыть глаза ладонями и просто не знать. Не помнить слов. Не пытаться понять, как после такого можно дышать рядом с Кайей. Она посмотрела на его место — пустую чашу на прикроватной тумбе, сложенное одеяло. Он вышел, ничего не сказав, и она была благодарна ему за это молчание. Кайя вернулся тихо, как и уходил. Дверь щёлкнула, но Мелек не сразу повернулась. Она всё ещё сидела на подоконнике, поджав ноги, с чашкой давно остывшего чая в руках. Лишь когда он прошёл внутрь и бросил короткий взгляд на неё, она поставила чашку на столик и встала. — Гулять пойдём, — сказала она просто. Кайя приподнял бровь, чуть насмешливо, как будто проверяя: серьёзно ли она это говорит. — Гулять? — Да, — подтвердила она. — Просто… пойдём. Я хочу тебя кое-куда отвезти. Сюрприз будет. Не дергайся, я за рулём не собираюсь гонять. Он скрестил руки на груди, покосился на окно — за стеклом было облачно, с моря тянуло ветром. — Мне не особо до сюрпризов, если честно. Тем более ты сама говорила, чтобы я лежал и не двигался. — Считает, что я непоследовательная женщина, — театрально вздохнула Мелек, наклоняясь к шкафу за своей сумкой. — Да, Кайя, представляешь, у женщин есть такое — настроение. Иногда меняется. Иногда хочется сделать что-то хорошее для человека, который вчера тебя защищал. Даже если он упрямый и плохо спит. Кайя не ответил сразу. Он смотрел на неё, как будто оценивая: правда ли всё это или какой-то её очередной ход. Но в её глазах не было капли иронии — усталость, да, но и мягкое, почти детское упрямство. — Ты хоть скажешь, куда? — Неа. Это же сюрприз, — усмехнулась она, уже переобуваясь. — Ну ладно, — Кайя нехотя подался вперёд. — Но если это спланированная засада с участием мамы, ханым, я тебя не прикрою. — Ха, — Мелек расплылась в довольной улыбке. — Она не умеет молчать больше двух минут. У неё бы уже на лбу было написано: «ловушка». Они оба оделись, не торопясь — привычно, спокойно, почти как будто делали это не впервые. Не обсуждая — просто помогая друг другу мелочами: она протянула ему пальто, он поправил ей платок, чтобы не зацепился за молнию. А потом они вышли. Ветер слегка шевелил края её пальто, солнце проглядывало сквозь облака. Мелек держала ключи от машины в руках, и в её походке было что-то лёгкое. Почти как у человека, который решил — не думать сегодня о том, что не под силу исправить. Они ехали в тишине. Дорога тянулась ровной лентой за окнами, и всё вокруг будто замерло — даже ветер, даже звуки. В машине слышался только негромкий шум двигателя и чуть приглушённое дыхание. Кайя вёл сосредоточенно, взгляд вперёд, руки крепко держали руль, будто за него — за эту простую рутину — можно было спрятаться от мыслей. Он ничего не спрашивал, а Мелек молчала, смотрела в окно. Но долго молчать она не умела. Да и не любила. Через минут десять она слегка выпрямилась, потянулась к экрану и включила музыку. По салону сразу разлилось лёгкое тепло — старый турецкий хит, немного грустный, но с таким мелодичным ритмом, что тело само хотело покачиваться в такт. Она не спрашивала, не предупреждала. Просто включила. Просто дала этому звуку заполнить пустоту между ними. И тут же запела. Сначала тихо, почти под нос, глядя в окно. Потом — чуть громче, с тем особенным выражением лица, когда человек поёт для себя, но и будто наполовину для кого-то рядом. — Если ты сейчас начнёшь танцевать, я остановлюсь, — бросил Кайя, не отрываясь от дороги, но уголки его губ всё же дрогнули. — А ты попробуй, — улыбнулась Мелек и потянулась к следующей песне. — Эта веселее. Началась ритмичная, быстрая мелодия. Она щёлкнула пальцами в воздухе, повернулась к нему, чуть покачиваясь на сиденье, и вдруг — подмигнула: — Подпевай. — Нет. — Подпевай, Кайя, — протянула она, почти по-детски, с той самой интонацией, от которой невозможно было отделаться. — Или я поставлю ту самую песню, где поётся про несчастного влюблённого, которого бросила девушка, и он потом каждый вечер пил айран один. — Это шантаж, — хмыкнул он. — Это я, — поправила она. — А я, как ты знаешь, в гневе страшна. Он перевёл взгляд на неё на пару секунд. Она сидела с таким видом, будто петь с ней — дело чести. И он, скрипя сердцем, всё же выдохнул: — Если я начну петь, ты потом перестанешь это вспоминать? — Конечно нет, — с искренней радостью призналась она. — Я это запомню навсегда. И он, помедлив, всё же подхватил знакомую строчку. Немного хрипло, неуверенно, сбиваясь. Но Мелек тут же подхватила, весело и громко. И под окнами их машины теперь не только музыка — теперь смех. Настоящий, звонкий. Так они и ехали — двое взрослых, уставших людей, которым вдруг захотелось, хоть на миг, почувствовать себя живыми. — Останови здесь, — сказала Мелек, когда до поворота оставалось меньше километра. Кайя удивлённо перевёл взгляд с дороги на неё. Он, конечно, был не в восторге от того, что не знает, куда они направляются, но Мелек всю дорогу вела себя как человек, у которого в рукаве припрятана какая-то личная маленькая революция — и он, хоть и ворчал, внутренне чувствовал, что сопротивляться бесполезно. — Что? Почему? — Хочу пройтись. Пешком, — она посмотрела на него сбоку, с той лёгкой полуулыбкой, которую он помнил ещё со школы. — Доверься. Кайя фыркнул, но не стал спорить. Машина свернула на обочину. Она вышла первой, захлопнув дверь, не оборачиваясь, будто была уверена, что он пойдёт за ней. И он пошёл. Конечно, пошёл. Тропа была знакомой. Пыльная, с неровными камушками, обрамлённая высокой травой, влажной от недавней росы. Вверху — яркое голубое небо, пронзительное, почти безоблачное. Воздух звенел цикадами. И с каждым шагом в груди Кайи росло какое-то почти болезненное предчувствие. Он догадался первым — на повороте, когда через деревья проглянуло здание. Скромное, старое. Белёные стены, облупившиеся ставни. Покатая крыша, запорошенная временем. Его сердце глухо ударило в груди. — Неужели ты… всё ещё помнишь? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, с каким-то странным оттенком — будто где-то глубоко в нём что-то дрогнуло. Мелек остановилась, обернулась через плечо и сдержанно кивнула. — Конечно помню, — спокойно ответила она. — Это ведь ты меня сюда привёл, Кайя. Разве я могла забыть? Они стояли перед старой библиотекой. Их библиотекой. Тайным местом, куда они ходили школьниками — прятаться от мира, прятаться друг от друга, а потом и друг в друге. Столько раз сидели тут, не в силах признаться в том, что чувствуют. Они притворялись, что спорят о книгах, но на самом деле спорили с самими собой. Мелек подошла к двери и толкнула её. Она всё ещё скрипела — тот самый, до боли родной звук. И пахло внутри так же: пыль, бумага, немой воздух, густой и успокаивающий, как мягкое одеяло. В глубине зала, за стойкой, сидела пожилая женщина. В очках, с аккуратно собранными седыми волосами. Она оторвалась от книги и посмотрела на них. Сначала — просто как на гостей. Потом её взгляд прищурился. — Постойте… — Она поднялась. — Не может быть… Вы… Это вы? Мелек застыла. Улыбнулась. Неловко. — Да, — кивнула она. — Мы когда-то приходили сюда. Очень давно. — Господи, — женщина приложила ладонь к груди. — Я вас помню! Вы же всё время вдвоём приходили. Десять лет назад, если не больше… Я думала, вы… — Она замялась, потом посмотрела на их руки, на кольца. — Так вы всё-таки поженились? Мелек опустила глаза на кольцо на пальце. Внезапно оно стало тяжёлым. До этой секунды оно было будто невидимым — просто часть спектакля, формальность. Но сейчас — как будто потянуло всё её тело вниз, к земле, к правде. Она посмотрела на Кайю. Он тоже стоял напряжённый, как будто откуда-то изнутри ему под кожу вернулось прошлое. — Да, — только и сказала Мелек. — Мы женаты. Женщина растроганно кивнула и отступила, пропуская их внутрь. — Добро пожаловать домой, — сказала она. — Ваша полка всё ещё на месте. Левая сторона, у окна. Они прошли внутрь. Ноги ступали по старому деревянному полу, чуть поскрипывая. Всё было как прежде — лампы, рассеянный свет, книги, бесконечные ряды слов, запах, который можно было носить в памяти всю жизнь. Только они стали другими. Но библиотека встретила их так, как будто они и не уходили. Они шли между стеллажей молча. Кайя не задавал вопросов. Он смотрел по сторонам, будто не хотел упустить ни одной детали: потрескавшийся лак на деревянных подоконниках, рябины в пыльных стеклах, кружево паутины на потолке. Всё казалось вырезанным из далёкой, очень тёплой памяти. И одновременно — нереальным. Мелек медленно провела рукой по корешкам книг, будто проверяла, всё ли на месте. Те самые сборники, к которым они возвращались раз за разом. Поэзия. Философия. Даже фантастика — Кайя когда-то упрямо пытался втянуть её в неё, а она только дразнила: «Ты просто не хочешь, чтобы я читала что-то романтичнее, чем ты сам». Он остановился у окна. Сел. Окно было всё в трещинах, но открывалось — и сквозняк лениво тронул полку. Он не смотрел на Мелек, просто сказал: — Тут пахнет летом. Тем самым, когда ты уехала. Мелек подошла и тоже села — напротив. Как в ту весну, когда они скрывались от всех под видом учёбы, а на самом деле пытались научиться быть ближе. Тогда не вышло. Сейчас — казалось, кто-то заново перелистывает те же страницы, только пальцы дрожат больше. — Я думала, ты забудешь это место, — сказала она. — Или нарочно забудешь. Он хмыкнул, опёрся на подоконник. — Некоторые вещи ты не выбираешь, Мелек. Они просто становятся частью тебя. Как это место. Как ты. Она отвела взгляд. — Я хотела привезти тебя сюда, чтобы… — она не договорила. — Чтобы ты знал: я помню. И что даже если всё пошло не так… есть что-то, что мы не потеряли. Он посмотрел на неё. Долго. — Ты всё ещё думаешь, что мы всё потеряли? Она не знала, как ответить. Потому что, честно — не знала. Иногда ей казалось, что да — потеряли всё, до нитки, включая самих себя. Иногда — что они всё ещё держат нить, просто оба боятся её натянуть. Мелек перевела взгляд в окно, где ветер качал ветки. Где-то вдали лаяла собака, тихо, как фон. Всё было мирным, почти невозможным. Она медленно вздохнула и прошептала: — Иногда я думаю, что мы просто не знаем, как быть счастливыми. Кайя наклонился вперёд, локти на коленях. Несколько секунд они просто молчали, пока он, наконец, не сказал: — А может, надо просто перестать бояться хотеть этого. И в эту секунду, в тишине старой библиотеки, среди запылённых книг и чужих историй, она вдруг почувствовала: может, не всё ещё потеряно. Он смотрел на неё долго — не как мужчина на женщину, и не как человек, который что-то хочет сказать, но боится слов. Он смотрел, как будто пытался понять, где заканчивается прошлое и начинается она настоящая — взрослая, сильная, немного колючая, но такая же упрямая в своих чувствах, как тогда, десять лет назад. — Почему ты молчала? — наконец спросил он. Мелек чуть приподняла бровь. — О чём? — О том, что хочешь привезти меня сюда. О том, что всё ещё помнишь. О нас. Она вздохнула и села ровнее, чувствуя, как кольцо на пальце будто впервые стало весомым. Будто до этого оно было символом, а теперь — реальностью. — Потому что боялась, что это ничего для тебя не значит, — честно ответила она. — Что для тебя это просто пыльная библиотека из детства. Что ты уже не тот Кайя, что сидел здесь и читал мне стихи, когда я притворялась, что сплю. Кайя усмехнулся — коротко, с оттенком грусти. — Я, может, и не тот. Но ты — всё ещё ты. И когда ты зашла в эту библиотеку… я понял, что всё, что было тогда, никуда не делось. Просто лежало в нас, как книга, которую давно не открывали. Он встал. Подошёл к старому столику у окна и взял с полки потрёпанную тонкую книжку — та самая, с заломленными уголками, где на полях были когда-то их пометки. Он перелистнул страницу. Там — их каракули. Её почерк — округлый, летящий. Его — прямой, уверенный. Как два разных языка, которые, почему-то, всё равно понимали друг друга. — Ты всё ещё веришь в это? — спросил он, не оборачиваясь. — Во что? — В то, что любовь — это не красивое слово, а глагол. Действие. То, что нужно делать каждый день. Даже когда больно. Даже когда страшно. Мелек медленно подошла и положила ладонь на страницу, рядом с его рукой. — Я не знаю, верю ли… но, кажется, хочу снова научиться. Они стояли так — среди книг, среди шорохов прошлого, которое слишком долго молчало. Потом Кайя накрыл её руку своей. — Тогда, может, попробуем? Мелек посмотрела на него, и впервые за долгое время в её глазах не было ни страха, ни обиды. Только усталость — и готовность. — Только без поэзии. Слишком затратно для нервов, — буркнула она, и он тихо рассмеялся. — Как скажешь, госпожа Байбарс. — Альбора, — поправила она. — Пока по документам — Альбора. Он снова усмехнулся. — Тогда тем более. Всё серьёзно. С любовью и с налогами. Они вышли из библиотеки немного другими. Точнее — чуть ближе к самим себе. И к друг другу. Они шли молча, то по асфальту, то по краю травы, солнце пробивалось сквозь листву, ложилось пятнами на их плечи. Становилось теплее, и день только начинал разгораться. Мелек чуть сбавила шаг, сдерживая внутри тепло от того, как Кайя украдкой смотрел на неё. Не впрямую, не влюблённо, нет — просто будто пытался разобраться. Понять, что только что с ними произошло. — Не думай, что это будет каждую неделю, — сказала она с прищуром. — Не жди, что я стану твоей проводницей по ностальгии. — Даже если бы ты была, я бы заблудился, — отозвался он хрипло. — Я не тот мальчик, который рисовал для тебя схемы в тетрадке. — А я уже не та девочка, которая тайком хранила их в ящике под подушкой, — усмехнулась она. И в эту самую минуту с их пути свернул маленький силуэт. Из высокой травы, как будто специально — аккуратно и уверенно, как хозяин жизни, вышел бело-серый котёнок. Совершенно чистый, ухоженный, с блестящей шерстью и наглым видом. Он сел прямо на обочину, поднял глаза и уставился на Мелек. — Посмотри на него, — ахнула она и остановилась. — Ну просто икона невинности. — Мелек… — в голосе Кайи тут же прозвучало предостережение. — Не начинай. Ты даже не знаешь, откуда он. — Ну и что? Он же не медведь. — Она уже опустилась на корточки. — Иди сюда, малыш… Котёнок, будто услышав приглашение, легко подошёл и ткнулся ей в ладонь лбом. Кайя выдохнул. — Всё. Началось. — Не бурчи. — Она подняла глаза, не выпуская котёнка. — Разве можно пройти мимо такого? — Да. Можно. И нужно. Мы не можем просто взять его и… — А почему не можем? У тебя аллергия? — Нет, — буркнул он. — Но у меня есть здравый смысл. У нас нет ни лотка, ни корма, ни условий. Надо хотя бы к ветеринару показать. — Ты хочешь оставить его одного посреди дороги? — Я хочу не превратить дом в зоопарк. — Один кот — это не зоопарк. Это инвестиция в доброту, — парировала она и прижала котёнка к груди. Тот тут же замурлыкал. Кайя сцепил руки на затылке, закатил глаза и пробормотал: — Боже… как же ты упряма. — Вот и привыкай, — весело бросила она. — Мы с ним теперь — пакетом. — Пакетом? — Ну да. Берёшь меня — берёшь и его. Он посмотрел на неё, потом на кота, потом снова на неё. — Я передумал. — Уже поздно. Он выбрал меня. — Он просто голодный. — Как и я. — Она усмехнулась и направилась к машине, не дожидаясь его ответа. Кайя медленно пошёл следом, с видом человека, который понимает, что проиграл в битве, о которой его даже не спросили. И всё же в его взгляде мелькнуло то самое — мягкое, чуть ироничное принятие, которое у него редко кому удавалось вырвать. Они сели в машину, котёнок уютно свернулся на коленях у Мелек, положив мордочку на её запястье, как будто этот момент был самым естественным событием в его жизни. В машине пахло солнцем, пылью, и чем-то новым — началом, пусть и таким мелким, как спасённый с улицы кот. — Ну, теперь ещё и клиника, — проворчал Кайя, заводя двигатель. — Ты уверена, что он не приведёт за собой ещё пару бездомных друзей? — Кайя, это котёнок, а не лидер преступной группировки. — Мелек фыркнула, не отрывая взгляда от мягкой шерстяной крохи. — Мы просто покажем его врачу и всё. Убедимся, что он здоров. — А потом? — А потом он поедет домой… к нам. Он пробормотал что-то нечленораздельное, но в его голосе не было ни раздражения, ни по-настоящему серьёзного несогласия. Скорее, он привыкал. Сдавался. Они вошли в просторную, стерильно пахнущую ветеринарную клинику, где за стойкой приёма дежурила медсестра в светло-зелёной форме. Воздух был наполнен тихими звуками: в соседней комнате лаяла собака, где-то мяукнуло, а на столе у регистратора урчал полосатый кот, разлёгшийся как старый король. Мелек держала котёнка в пледике, осторожно, как младенца. Он уже притих, лишь изредка дергал хвостом, свернувшись в плотный комочек в её руках. Кайя шёл рядом, скрестив руки на груди, с выражением лица, которое говорило: я до сих пор не уверен, что это хорошая идея. Через пару минут их пригласили в кабинет. Ветеринар оказался мужчиной лет сорока, с короткой бородкой и добрым, но уставшим взглядом. — Так-с, кого вы нам принесли? — мягко спросил он, беря плед с котёнком и перекладывая на стол. Он аккуратно осмотрел его, щупал лапки, проверил ушки, глаза, зубки. Котёнок слегка мяукнул, но не сопротивлялся — будто знал, что его судьба теперь в руках этих людей. — Внешне всё хорошо, — сказал врач, снимая перчатки. — Он здоров, без видимых повреждений. Но, как вы понимаете, это уличный котёнок. Мы всё равно проведём общий осмотр, антипаразитарную обработку и базовые анализы. Он глянул на часы. — Сейчас у нас плотный приём, но как только всё будет готово, мы вам позвоним, и вы сможете его забрать. Он потянулся к компьютеру: — Контактный номер? — Запишите мой, — резко сказал Кайя, прежде чем Мелек успела открыть рот. Она удивлённо посмотрела на него, но он даже не взглянул в её сторону. Просто стоял, глядя прямо на врача. Тон был спокойным, но твёрдым. Ветеринар кивнул и начал печатать. — Да, возьмите номер моего мужа, — слегка насмешливо добавила Мелек, глядя на Кайю с прищуром. — Он сегодня особенно заботлив. Кайя проигнорировал её колкость. Или сделал вид. Он продиктовал номер. Когда всё было оформлено, врач кивнул: — Спасибо. Мы всё сделаем аккуратно и с заботой. Котёнок у нас в надёжных руках. Как только он будет готов — сразу позвоним. Мелек в последний раз провела пальцами по его шерсти и выпрямилась. — До скорого, малыш. — Она тихо улыбнулась. — Ты пока тут поправляйся, а мы скоро вернёмся. Они вышли из клиники под жаркое солнце, и только когда двери за ними закрылись, Мелек сказала: — Прям герой. Даже номер свой дал. Кто бы мог подумать, Кайя Альбора и пушистые комочки. — Я просто не хочу, чтобы тебе начали писать “девушка с котёнком, возьмите меня тоже”. — Ах, так ты меня защищаешь? — Нет. Я защищаю здравый смысл. — Он прищурился. — А ещё наш дом. Мы уже подобрали бездомную женщину с кольцом на пальце. Кот — это уже чересчур. Мелек рассмеялась. Лёгко. Искренне. И в этой улыбке на мгновение исчезли все тени. Как только Мелек и Кайя вошли в особняк, их сразу встретил шум — громкие, надрывные голоса, перекатывающиеся с одного конца холла на другой. Это был не просто спор. Это было сражение — с колкими словами, сдержанными жестами и глухим напряжением, которое витало в воздухе, как перед грозой. На лестничной площадке стояли две женщины. Одна — статная, с тёмным платком, завязанным строго, с лицом, словно высеченным из камня, — в ней было что-то величественное и опасное. Другая — чуть ниже ростом, с упрямо поджатыми губами, в глазах которой сверкала хорошо знакомая Мелек искра: Садакат-ханым. — Твою же мать, — тихо прошептала Мелек, приостанавливаясь и бросая взгляд на Кайю. — Я боюсь, что если завтра не так вздохну, твоя мама меня убьёт. Она слишком… боевая. Кайя даже не повернулся. Его лицо застыло — равнодушное и сосредоточенное, будто он уже знал, чем всё закончится, и просто ждал, когда буря утихнет. Он лишь цокнул языком, не то в раздражении, не то в усталости, и прошёл дальше, не ускоряя шага. Мелек осталась на месте, наблюдая за сценой, будто за театром. Женщины спорили ожесточённо, с уколами и броскими фразами, каждая не уступала ни в слове, ни в тоне. Кто бы ни была эта незнакомка, она явно знала Садакат давно — слишком личная была злость, слишком давняя боль звучала в голосах. К счастью, через несколько секунд вмешались Джихан и Алья. Алья быстро встала между ними, держа ладонь чуть поднятой, как дирижёр в зале, полный скрипящих скрипок. Джихан встал рядом с матерью, увещевая её полушёпотом, держа за руку, не давая сделать лишний шаг. Ссора сходила на нет, как пожар, который не потушили, но загнали в рамки. Женщины разошлись по разным сторонам, но каждая бросила прощальный взгляд через плечо, как будто эта битва была не последней. Мелек только после этого снова двинулась вперёд, догоняя Кайю, и, сдерживая смешок, прошептала: — В этой семье, кажется, даже чай кипятят на вулкане. Когда дверь за ними закрылась, тишина в доме вернулась вместе с дневным светом, проливающимся через высокие окна. Всё, что происходило минутами раньше — женские крики, попытки Джихана удержать мать, встревоженный голос Альи — теперь отступило, будто это было где-то далеко, в другой вселенной. Мелек стояла в центре комнаты, всё ещё слегка ошарашенная, и, хоть в ней всё уже успокоилось, в голове пульсировало только одно: «Так вот что такое семейные встречи у Альборов». Кайя снял куртку, повесил её на крючок у двери и подошёл к умывальнику. Он налил себе стакан воды и сделал несколько глотков, не говоря ни слова, как будто в доме их больше не двое, а каждый с головой ушёл в собственные мысли. Мелек прошлась к кровати, села на край, уставившись в точку перед собой. — Кто эта женщина была? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал просто, между прочим, без напряжения. Кайя не ответил сразу. Он посмотрел на Мелек поверх стакана, как будто взвешивал — говорить или нет. Но потом вздохнул и подошёл ближе, прислонился к стене, скрестив руки. — Это мать Альи. Биологическая. Когда-то… — он сделал паузу, — она либо бросила её, либо продала — кому как удобнее это называть. Её воспитывала приёмная мать. А потом эта женщина пропала из её жизни лет на двадцать. — И вот так просто вернулась? — медленно произнесла Мелек. — И устроила концерт в холле? — Мм. Ещё какой. — Он скривился. — И, конечно, сразу сцепилась с моей матерью. Думаю, мама едва не пустила в ход сковородку. Если бы не Джихан и Алья… Мелек покачала головой, чуть усмехнувшись: — Бедная невестка Алья. Как будто у неё и так мало проблем. Кайя перевёл на неё взгляд, приподняв бровь: — Невестка Алья? — А что? — с лёгкой полуулыбкой сказала она.  Он хмыкнул, но в его голосе мелькнуло тепло: — Если ты уже её так называешь, боюсь, ты рискуешь стать любимицей всей семьи. Даже раньше меня. Мелек рассмеялась, поправляя локон за ухо: — Ты знаешь, что в первый же день и Джихан, и Наре спросили, не обижаешь ли ты меня? Кайя нахмурился, явно удивлённый. — Серьёзно? — Ага, — кивнула она, и, сделав невинное лицо, добавила: — Я сказала, что ты спишь на кровати, а меня выгоняешь на диван. И ещё кричишь каждый день. Он резко обернулся к ней, приоткрыв рот: — Что?! — Шучу, шучу! — быстро сказала Мелек, засмеявшись. — Расслабься, господин Альбора. Я сказала, что ты… терпим. С натяжкой. Он покачал головой, будто не знал, смеяться или притвориться обиженным. Но на его губах всё равно появилась усмешка. Он взял со стола пиджак и проверил карманы. — Документы надо забрать из офиса. Потом встреча с юристом. Я быстро, не скучай. — Если мама опять сцепится с этой… твоей соседкой по гневу, — сказала Мелек, — просто кивни, и я притворюсь, что меня нет дома. Кайя уже был у двери. Он остановился, обернулся и, глядя на неё, добавил чуть тише: — Спасибо, что сегодня рядом была. В этой… библиотеке. Это было важно. Мелек чуть опустила глаза, потом подняла их на него: — Это тебе спасибо. За вчера. За всё. Просто… поезжай спокойно. Он кивнул. Дверь закрылась. Мелек осталась стоять у окна, и только спустя несколько минут прошептала: — Бедная Алья… И я ещё думала, что моя семья сложная. Когда Кайя ушёл на работу, Мелек какое-то время просто сидела в комнате, слушая, как где-то за окнами шумит день. Внутри всё было удивительно спокойно — впервые за много часов. Но над этой тишиной лежало и что-то другое, более тревожное — мысль о Зеррин, которую она всё ещё носила в себе как тяжёлый камень. Не время, не место, не человек, которому сейчас это можно рассказать. И всё же мысль грызла изнутри, будто острый осколок застрял под кожей. Она решила выйти подышать. На террасе воздух был свежий, чуть влажный — будто недавно прошёл дождь. Ступив босыми ногами на плитку, она замерла. У перил, в дальнем углу, стояли Наре и Алья. Наре обнимала Алью за плечи, чуть склонив голову к ней, что-то тихо говоря, и вся сцена была удивительно трогательной. Мелек не хотела мешать. Она почти уже повернулась, чтобы уйти, но Наре подняла взгляд и заметила её. — Мелек! — позвала она мягко. — Подойди. Мелек улыбнулась краешком губ и неуверенно подошла. Она сразу почувствовала, насколько напряжена была Алья — её плечи были приподняты, глаза покрасневшие, губы сжаты. Что-то грызло её. Наверное, разговор с той женщиной… Мелек не стала расспрашивать. Она просто встала рядом. И всё же, почувствовав, как между ними повисла тишина — неловкая, глухая, она вдруг сказала: — Если честно… вы просто поговорите с ней. Алья вздрогнула, но не посмотрела. — Не чтобы простить, — продолжила Мелек. — Не чтобы оправдать или дать шанс. Просто поговорите. Иногда достаточно одного разговора, чтобы потом не грызло. Не потому что она этого заслуживает, а потому что вы заслуживаете покоя. Потому что потом, если станет поздно, сожаление грызёт больнее, чем злость. Алья сжала губы сильнее. Наре, молча, гладила её по плечу. — Я бы хотела… — голос Мелек дрогнул, — чтобы моя мама была жива. Хоть бы ненавидела меня, хоть бы враждовала. Хоть бы даже не говорила со мной. Но была. В поле зрения. Где-то рядом. Потому что хуже — это когда её нет. На террасе стало тихо. Легкий ветер шевелил волосы. Наре прижалась щекой к Алье. Та не заплакала, нет. Но опустила голову — будто позволила себе чуть больше уязвимости. — Спасибо, — прошептала она. Мелек кивнула, взглянув в сторону горизонта. И добавила, будто уже сама себе: — Не всё в этой жизни можно исправить. Но хотя бы можно попробовать. Она повернулась, чтобы уйти, с тем же ровным выражением лица, которое бережно скрывало всё, что творилось у неё внутри. Сделала пару шагов по направлению к дому, когда вдруг услышала позади топот быстрых ног и радостный голос: — Тётя Мелеек! Она обернулась — и на встречу к ней почти бежал маленький Джихан. Щёки румяные, глаза горят, волосы лохматые — такой живой, будто не он совсем недавно пережил испуг и холод воды. — Ты помнишь? Ты же обещала со мной рисовать, — сказал он, остановившись прямо перед ней, запыхавшись. Мелек на секунду забыла, что собиралась вернуться к себе. Она улыбнулась, тёпло, широко — так, как редко улыбалась в последние недели. — Конечно, помню, малыш. И сегодня — отличное время для этого. — Правда? Пойдём тогда прямо сейчас! Он взял её за руку — маленькая ладонь уверенно вплелась в её пальцы, и Мелек, не раздумывая, пошла с ним вглубь дома, по коридору к его комнате. Там было просторно, в углу стоял низкий столик, заваленный фломастерами, карандашами, блокнотами. Всё по-детски — с лёгким хаосом и тёплым беспорядком. Джихан прыгнул на подушку возле столика и с энтузиазмом раскрыл альбом. На одной из страниц был начатый рисунок: солнце, какое-то неровное дерево и… два человечка. Один высокий, другой с длинными волосами. — Это мы, — пояснил он гордо. — Я начал вчера. А сегодня хочу закончить. Но теперь ты тоже рисуешь! — Я? — Мелек рассмеялась. — Ты уверен, что не испорчу твою художественную концепцию? — Что такое концепция? — Ничего. Забудь. Давай, какой цвет мне можно? — Фиолетовый! Ты будешь в фиолетовом платье! Она послушно взяла фломастер, и в течение следующих минут комната наполнилась мягкими звуками фломастеров, шорохами страниц и тихим детским бормотанием. Джихан рассказывал о том, как он увидел на днях бабочку, что хочет научиться плавать как дядя Кайя, и что Садакат-ханым сегодня опять ругалась на кого-то. Мелек слушала — и рисовала. Внутри неё будто что-то оттаивало. Неважно, что происходило за стенами этой комнаты — здесь было чисто, искренне, просто. И это было очень нужно ей — здесь и сейчас. — Джихан, — вдруг сказала Мелек, глядя, как он с серьёзным видом штрихует уши своему нарисованному зайцу, — а ты дядю Кайю любишь? Мальчик оторвался от рисунка, поднял голову, и его лицо расплылось в искренней, беззаветной улыбке: — Очень-очень! — сказал он, как будто иначе и быть не могло. — Он же всегда меня спасает. И машину мне купил! Игрушечную. Но быструю! — Понимаю, — кивнула Мелек, склонив голову, и уголки её губ дрогнули в лёгкой улыбке. Джихан посмотрел на неё с неожиданной внимательностью. Взгляд у него был совсем не детский — как будто он вдруг стал старше. Или просто почувствовал, что может задать ей вопрос, на который взрослые обычно не отвечают. — А ты его любишь? Она замерла, не ожидая этого. Пальцы её по-прежнему держали фиолетовый фломастер, но рука застыла над альбомом. Казалось, время на мгновение остановилось.  Она не ответила сразу. Сердце пропустило один удар. Какой странный, прямой вопрос. И в то же время — наивно-неизбежный. Слова заплясали на языке, как будто у каждого был свой вес, своя цена. Но не ответить было невозможно. — Мы… друзья, — тихо сказала она, осторожно, как будто пробовала это слово на вкус. — Хорошие друзья. Джихан нахмурился. — А почему ты так долго думала? — Потому что ты застал меня врасплох, — призналась она честно и с лёгкой улыбкой потеряла его нос фломастером. — Ты коварный допрос устраиваешь, маленький сыщик. Он засмеялся, и напряжение растворилось в его смехе. А у Мелек остался только тихий отзвук в груди. «Мы — друзья» — сказала она. И не солгала. Но и не сказала всей правды. Потому что даже себе она ещё не успела признаться, что внутри неё что-то уже сдвинулось. Что-то уже происходит. Они рисовали долго — Джихан с увлечением выводил каракули, придавая им смысл, а Мелек терпеливо раскрашивала его мир яркими штрихами. В комнате витал запах фломастеров, бумаги и чего-то совершенно особенного — детской радости, спокойствия, как будто за дверью не было ни семейных войн, ни недомолвок, ни тяжёлых разговоров. Когда закончилась последняя страница в альбоме, Джихан с важным видом отложил фломастер и посмотрел на Мелек. — Готово, — сказал он и протянул ей лист. — Это тебе. На бумаге — разноцветный дом с красной крышей, под которым стояли три человечка, нарисованные в привычной детской манере: длинные ноги, круглые головы, руки-палочки. Один из них был в очках — очевидно, это Кайя. Второй — маленький мальчик. «Я», — сказал Джихан. А рядом, с цветами в руках, — она. Мелек растерялась на секунду. Листок был немного смятый, края — в краске, но она не могла вспомнить, когда в последний раз кто-то дарил ей что-то такое искреннее. — Джихан, — прошептала она, глядя на него с лёгкой улыбкой, — спасибо. Это очень красиво. Я сохраню. И, порывшись в волосах мальчика, нежно поцеловала его в щёку. Он зарделся, но сделал вид, что совсем взрослый. — Только не потеряй, ладно? — Обещаю, — сказала она. Она аккуратно сложила рисунок пополам и встала. Джихан, занятый тем, чтобы придать завершённость ушам нарисованному зайцу, даже не заметил, как она вышла. На пороге она ещё раз оглянулась. Мальчик сидел, высунув язык, и с серьёзным видом добавлял детали к травинкам под домом. В груди у неё стало удивительно тепло. Мелек тихо закрыла за собой дверь и направилась в свою комнату. Рисунок она всё это время держала на груди, будто боялась, что тепло детских линий может ускользнуть. Мелек закрыла за собой дверь, всё ещё держа в руках подарок от Джихана. Комната была тихой, солнечный свет лился через полупрозрачные шторы, и в этой тишине детский рисунок вдруг казался чем-то невыносимо важным. Она аккуратно положила его на стол, рядом с чашкой остывшего чая, и провела пальцем по цветам, что нарисовал племянник. Улыбнулась. Как будто на мгновение всё стало легче. Тишину нарушил звонок. Она вздрогнула, машинально вытерла руки о подол платья и потянулась к телефону. На экране высветилось имя — Элиф. Она не ожидала. Сердце ёкнуло — и от радости, и от беспокойства. — Алло? — осторожно ответила она. — Мелек! — прозвучал родной, чуть взволнованный голос. — Наконец-то. Как ты? Всё хорошо? — Элиф… привет. Я в порядке, — Мелек присела на край кровати, прижимая телефон к уху, — а ты как? Всё нормально? — У нас всё по-старому. Мурат… — она тихо усмехнулась, — всё так же пьёт по три чая на завтрак и спорит с соседями. А ты… как там? Как твой муж? Он… хорошо с тобой обращается? Мелек помолчала, но потом уверенно ответила: — Всё хорошо. Он меня не обижает. Совсем. Даже… — она на секунду задумалась, — даже, кажется, заботится. — Вот и слава Богу, — Элиф вздохнула с облегчением. — Мурат, знаешь, он столько раз хотел тебе позвонить. Каждый раз спрашивал, как ты, стоит ли ему вмешиваться. Я его останавливала. Говорила: «Пусть она немного привыкнет, пусть всё уляжется, не дави на неё». Он слушался, но я видела — ему тяжело. Мелек почувствовала, как горло сжалось. Она опустила взгляд на рисунок — тот самый, где она, Кайя и Джихан были одной семьёй. — Спасибо, Элиф, — прошептала она. — Что была рядом с ним. И со мной. — Мы же семья, Мелек. И ты сильная. Я знаю — тебе сейчас тяжело, но ты справишься. Только если вдруг что — звони. В любое время. Обещай. — Обещаю, — кивнула она, хоть Элиф и не могла этого видеть. Они ещё немного поговорили о мелочах, о том, как подросли дети у соседей, как Элиф хочет приехать в деревню на пару дней летом. И когда разговор закончился, Мелек ещё долго сидела в тишине, с телефоном в руках, чувствуя, как в груди снова появляется что-то похожее на тепло. Семья. Хоть какая-то часть её всё ещё была на её стороне. Мелек уже собиралась сложить телефон на тумбочку, когда снаружи донёсся приглушённый, но весьма раздражённый голос. За ним — ещё один, громче. Потом — знакомая интонация Садакат-ханым. Спор. И не просто спор — крик. Женский. С нажимом. Без намёка на сдержанность. Она приподняла брови, соскочила с кровати и почти беззвучно вышла в коридор. Ступени под ногами слегка поскрипывали, но шум снизу всё перекрывал. Мелек остановилась на последней ступеньке, прислушалась — внизу явно была ссора. Она быстро спустилась вниз и остановилась у входа в гостиную. Внутри, словно перед бурей, все стояли в каком-то натянутом напряжении. Садакат стояла в центре, гневно жестикулируя, губы её двигались с такой скоростью, что за словами едва можно было уследить. — …и будет праздник! Как положено! У моего внука будет обрезание и настоящий праздник, слышите? — выкрикнула она, бросив взгляд на стоявших рядом. Никто не ответил. Только Алья стояла напротив, скрестив руки на груди и прищурившись так, будто держала в себе последние остатки терпения. — Я сказала — в больнице! — сжала челюсть Алья. — Без толпы, без этих ваших барабанов и праздников. Это моё решение, и оно не обсуждается! — Не обсуждается? — Садакат фыркнула. — Да ты кто такая, чтобы это решать?! У тебя сын или у меня внук? Ты что, хочешь, чтобы о нашей семье подумали, будто мы не уважаем традиции? Чтобы завтра на всю деревню сказали, что в доме Альбора обрезание без сабли, без музыки? — Мне всё равно, что скажут! — взорвалась Алья. — Я мать! И я не позволю делать из ребёнка шоу! Мелек, всё ещё стоявшая у порога, перевела взгляд на Наре — та стояла в углу и растерянно смотрела то на одну, то на другую, будто не знала, за кого заступиться. Рядом стоял Кайя — молча, с напряжённым лицом. Он не вмешивался. Только глянул на Мелек, когда та подошла ближе, и слегка покачал головой, словно говоря: не надо, не лезь. Но было уже поздно — Садакат и Алья говорили друг с другом на повышенных тонах, не слыша никого и ничего. — Ты не уважаешь моё мнение! — Садакат топнула ногой. — Я женщина, которая вырастила Кайю! Джихана! Наре! Я знаю, как надо! А ты… ты бы хоть раз послушала, что говорит мать! Тишина длилась всего миг, но в ней было столько боли, что даже Наре прикрыла рот ладонью. Садакат побледнела, губы её дрогнули — то ли от ярости, то ли от обиды. В комнату вошёл Джихан и резко сказал: — Хватит! — он обвёл всех взглядом. — Послезавтра будет обрезание. А сейчас все разойдитесь. Он не кричал — но в его голосе была та тяжёлая тишина, перед которой люди отступают. Алья отвернулась, не сказав ни слова. Садакат сжала губы и вышла первой, всё ещё кипя от внутреннего жара. Наре кивнула Мелек и тоже исчезла за дверью. Кайя всё ещё молчал. Мелек посмотрела на него. Они оба будто устали в один и тот же момент — не от сцены, не от слов, а от этого воздуха, напряжённого, как натянутая струна. — Пошли, — только и сказала она. Кайя кивнул. Они молча поднялись наверх. Тишина между ними была не гнетущей, а, скорее, усталой — как после долгого дня, когда все слова будто уже сказаны, но остаётся неясное эхо пережитого. Мелек первой вошла в комнату, остановилась посреди, обернулась к нему и, усаживаясь на край кровати, наконец нарушила молчание: — Разве нормально… устраивать праздник по этому поводу? Он подошёл к стулу, сел и, склонив голову набок, посмотрел на неё. — Ты про обрезание? — А ты про что подумал? — с иронией переспросила она, но глаза её остались серьёзными. Кайя выдохнул, положив руки на колени. Несколько секунд он молчал, будто искал правильный ответ — не слишком равнодушный, не слишком категоричный. — У нас так принято, — сказал он наконец. — Это ритуал, традиция. Кто-то делает в больнице, кто-то с тостами, музыкой, всей деревней. Это как свадьба, только без невесты и с врачом. Мелек чуть скривилась. — Приятное сравнение. Он усмехнулся. Легко, коротко, устало. — Я не говорю, что это правильно. Но для мамы… — он запнулся, — это как напоминание, что семья — живая. Что есть продолжение. Что жизнь идёт вперёд. Она верит в силу таких вещей. И в то, что за этим должно стоять что-то большое, важное, праздничное. — А если ребёнок не готов? — спросила Мелек. — Если его мама не хочет? Неужели всё это важнее? — У нас в доме слишком много женщин, которые борются друг с другом, — сказал он. — И ни одна из них не готова отступить первой. Это и правда не о ребёнке. Это — о них самих. Мелек тихо кивнула. — А ты? Ты бы хотел, чтобы у твоего сына был такой праздник? Он на секунду замер. — Я не думал об этом. — Он поднял на неё глаза. — Но если бы его мать была против, я бы выбрал её сторону. Даже если весь род бы встал на уши. — А если бы не любил её? — Тогда, наверное, не стоило бы заводить с ней ребёнка, — тихо ответил он. И вот тут, впервые за вечер, Мелек не знала, что сказать. Она отвела взгляд, встала с кровати и, проходя мимо него, коротко сказала: — Пойду умоюсь. А то вдруг ещё придёт чья-нибудь мама — проверять, в каком углу я дышу. Он хмыкнул, наблюдая, как она скрывается за дверью ванной, и, оставшись один, посмотрел в сторону кровати. Потом перевёл взгляд на рисунок Джихана, всё ещё лежавший на прикроватной тумбочке, и неожиданно улыбнулся. В этих корявых детских линиях было что-то… по-настоящему тёплое. Простое. Настоящее. Что-то, чего давно не хватало в этой доме — в его жизни. Не война. Не злость. А детская рука, держащая кисточку, и детское сердце, рисующее любовь. Дверь ванной щёлкнула, он повернул голову. Мелек вышла в халате, волосы ещё влажные, лицо чистое, без макияжа. Она прошла мимо, направляясь к шкафу. Кайя взглянул на неё, немного нахмурился и напомнил, не поднимая голос: — Мы же говорили про халат. Здесь всё-таки не так принято. Она открыла дверцу шкафа, бросила на него быстрый взгляд через плечо. — Я помню, — спокойно ответила она. — Но мне, если честно, как-то трудно к этому привыкнуть. У нас в Испании никто из-за этого не делает проблему. — Я не делаю проблему, — буркнул он, отворачиваясь. — Я просто напоминаю. — Ну, значит, ты будешь тем, кто всё время напоминает, — бросила она вполголоса и скрылась за дверцей шкафа. Через пару минут, когда она уже расчесывала волосы перед зеркалом, он обернулся и сказал: — Ветеринар звонил. Сказали, котёнка можно забрать. Она сразу замерла и обернулась к нему с лёгкой надеждой в глазах. — Правда? — Да. Всё в порядке, но… — он на секунду помедлил, — может, не будем его сюда тащить? Найдём людей, кто сможет о нём позаботиться нормально. Мелек моргнула, медленно опуская расчёску. — Что значит — не тащить? Мы его нашли, Кайя. Ты же сам тогда согласился отвезти его к врачу. — Я согласился, потому что ты так на меня смотрела, — отозвался он, — но это не значит, что мы должны его оставлять. Здесь и так слишком много людей. Это дом, а не зоопарк. — Ты сумасшедший. Маньяк ты, Кайя, — она скрестила руки на груди. — Вот если бы тебя подобрали с улицы, а потом решили «ну давай-ка отдадим его кому-нибудь получше» — нормально бы тебе было, а? Он тихо выдохнул: — При чём тут я? Это кот. Я не говорю, что мы его выкинем. Просто найдём тех, кто может о нём заботиться, у кого есть опыт. Всё. — Нет. — Она говорила чётко, по слогам. — Нет, Кайя. Мы его заберём. Всё, точка. Будем ухаживать. Здесь, в этой комнате. Я сама за ним прослежу. Никому мешать не будет. Он даже спать будет тише, чем ты. Он закатил глаза. — Ты не даёшь мне ни единого шанса, да? — Кайя Кайя Кайя… пожалуйста, — она подошла ближе и посмотрела снизу вверх. — Ну прошу. Он один, маленький. Если мы его не заберём, он подумает, что мы его бросили. Пожалей хоть его, если не меня. Он отвёл взгляд, провёл рукой по затылку, тяжело вздохнул. — Хорошо, — сдался он. — Но если он поцарапает мои ботинки — это будет на твоей совести. — Договорились! — она мгновенно расплылась в довольной улыбке. Он достал телефон: — Сейчас скажу Кадиру, пусть привезёт. Он набрал номер и, дождавшись ответа, произнёс: — Кадир, съезди в ветклинику. Да. Забери котёнка. Не надо никому показывать, просто привези в чёрный вход. Оставь возле лестницы. Он уже собирался закончить разговор, как Мелек наклонилась к телефону и громко добавила: — Кадир! Только никому не показывай его, ладно? Даже не смотри слишком долго. Он ещё стесняется. Когда Кайя завершил разговор с Кадиром и отложил телефон, Мелек уже сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, с видом глубокой задумчивости. В её взгляде читалась настоящая забота, как будто она уже мысленно прокручивала, как будет устраивать спальное место для котёнка, чем кормить, чем мыть, и как сделать так, чтобы тот ни в коем случае не тронул обувь Кайи. — А еда? — вдруг сказала она вслух. — Он, наверное, голодный. Там его хоть покормили? Кайя устало вздохнул: — Наверное. Это же ветклиника, а не армия. — Всё равно. Он же теперь… — она сделала паузу, подбирая формулировку, — наша… ответственность. Он приподнял бровь. — Вот так сразу — «наша»? — Ну а чья ещё? — она вскинула голову. — Ты же согласился, мистер Альбора. Он пожал плечами, вставая с кресла: — Ох, Мелек. Что ты заставляешь меня делать… Я же мафиози. Через час мне надо идти заниматься контрабандой, а я сейчас полезу на кухню воровать молоко. — Кто сказал «воровать»? — Она уже натягивала кардиган поверх халата. — Мы просто… перенаправим еду нуждающемуся. Миссия милосердия. — Ага. В три ночи. По-тихому. Подозрительно. Как преступники. — Ну, тебе-то не привыкать, — хмыкнула она, выходя первой. — Главное — не разбудить твою грозную маму. А то она начнёт допрос: «Откуда это молоко? Кому оно?» И, боюсь, потом молоко придётся пить тебе — за враньё. — Слушай, тебе идёт этот режим «шепотом с угрозами», — усмехнулся Кайя, догоняя её. — Сразу видно Альбора. Они крались по коридору, будто двое подростков, решивших после отбоя пробраться к холодильнику. Половицы предательски скрипели, и каждый их шаг сопровождался остановкой и затаиванием дыхания. Когда наконец добрались до кухни, свет включать не стали — хватало слабого лунного света, проникающего сквозь шторы. — Миска? — прошептала Мелек, приоткрывая один из ящиков. — Там, где всегда, — прошептал он в ответ, подходя к холодильнику. — Это «где всегда» для меня пока что магическая формула. Мне бы карту дома кто-нибудь нарисовал. — Я тебе предложил провести экскурсию. А ты тогда бросила в меня подушку. — Потому что ты её предложил в два часа ночи, Кайя! Он хмыкнул: — Самое продуктивное время суток. Меньше народу, больше шансов не нарваться на маму. Молча, не сдержавшись, они оба рассмеялись — тихо, через зубы, с придушенным звуком, чтобы не разбудить дом. Через минуту миска была наполнена тёплым молоком, и они с победным видом направились обратно в комнату. — Ты заметила? — сказал Кайя, когда они поднимались по лестнице. — Мы только что ограбили холодильник. Совместно. — Да, — улыбнулась она. — Думаю, это и называется супружеский опыт. Он взглянул на неё из-под бровей. Мелек остановилась на полпути и тоже посмотрела на него. Их взгляды встретились — и впервые за весь вечер повисла лёгкая, почти уютная тишина. Без напряжения. Без защиты. — Ты всё ещё хочешь, чтобы я спала на кровати, а ты — на диване? — вдруг спросила она, чуть тише. Он отвёл взгляд и, с тем же сдержанным выражением, буркнул: — Я же мафиози. Привык к неудобствам. Мелек тихо засмеялась и пошла дальше. — Хорошо, мистер мафиози. Сегодня — миска молока. Завтра, может быть, научимся доверять. Кто знает? Он догнал её и ответил с усмешкой: — Если кот меня не сдаст — возможно. Когда они вернулись в комнату, всё выглядело так, будто и не было никакой тайной вылазки. Только миска с молоком на полу возле кресла слегка нарушала идиллию. Мелек сразу опустилась рядом и выпрямилась, довольная, как ребёнок, утащивший кусок торта до ужина. Кайя стоял у окна, выглядывая на улицу — там уже давно сгустились сумерки, и только фонари на въезде во двор рисовали тусклые жёлтые пятна на гравии. — Ты думаешь, он привезёт его сразу в комнату? — спросила она, вытянув ноги и обернувшись к нему. — Я сказал ему не заходить через парадную, пусть пройдёт через боковой вход. Так надёжнее, — ответил Кайя, не оборачиваясь. — Господи, ты и кота провозишь как контрабанду, — тихо усмехнулась Мелек. — Он уже почти часть нашей банды, — ответил он серьёзно, — осталось только, чтобы он никому не мстил по ночам. Мелек хмыкнула, но не успела ответить — в дверь тихо постучали. Не трижды, не громко — словно кто-то просто хотел дать понять: «я здесь, но вас не потревожу». Кайя подошёл, открыл дверь, и в коридоре возник Кадир, прижав к груди белоснежного, пушистого, недоумевающего котёнка в маленьком полотенце. — Как и просили, — прошептал он, — почти никого не встретил. Только Наре кажется что-то заподозрила, но я сказал, что нёс одеяло. — Хорошо, спасибо, — кивнул Кайя и взял котёнка осторожно на руки. Мелек сразу встала, протянула руки: — Дай сюда. Ему нужно освоиться. — Ему или тебе? — пробурчал Кайя, но передал свёрток. Кадир, не дожидаясь благодарностей, кивнул и исчез в коридоре. Мелек аккуратно развернула полотенце и опустилась рядом с креслом. Котёнок, будто поняв, что теперь он в безопасности, фыркнул, выпрыгнул у неё из рук и направился к миске. Лапки у него были крошечные, уши ещё не до конца встали, а хвост смешно подрагивал при каждом шаге. Кайя, не удержавшись, подошёл ближе, присел рядом. Они оба смотрели, как пушистый комок с важным видом лакал молоко. — Думаешь, он надолго? — негромко спросил Кайя. Мелек не сразу ответила. Она слегка наклонила голову и тихо сказала: — Не знаю. Но пока он здесь — будет знать, что его любят. Это ведь уже что-то, правда? Кайя посмотрел на неё в упор. Потом снова на котёнка. И больше ничего не сказал. Не нужно было. В комнате стало спокойно, как будто и не было ссор, суматохи, тревог. Только котёнок фыркал и, закончив с миской, тяжело плюхнулся прямо на ковёр и начал вылизывать лапу. — Ну, теперь ты официально Альбора, малыш, — пробормотала Мелек. Кайя, уловив это, усмехнулся: — Сначала ты называешь его членом семьи, потом покупаешь подушку, потом он будет спать у нас на кровати. — У нас? — Мелек взглянула на него с прищуром. — На той, которую ты всё ещё считаешь только своей, — ответил он, вставая. — Но да, у нас. Мелек не ответила. Просто провела ладонью по мягкой спинке котёнка и тихо улыбнулась, пока тот, устав от нового дома, уже начал сворачиваться калачиком у кресла. После всей этой возни с котёнком, после тихих смехов, молока, укромных заговоров и мягкой тишины, наполненной чем-то новым — почти домашним — Кайя уехал. Мелек осталась, не задавая лишних вопросов. Просто проводила его взглядом, потом закрыла дверь и вернулась к креслу, где, свернувшись клубком, уже мирно спал пушистый белоснежный комочек. Сначала она просто сидела рядом, потом присела на край кровати, мысленно перебирая события последних дней. Всё казалось таким… другим. Будто она больше не во временном браке, не в чужом доме — а где-то между «сейчас» и «возможно». И впервые за долгое время она не чувствовала тревоги. Мелек не заметила, как сама задремала — на кровати, подоткнув под спину подушку. Было тихо, лишь котёнок тихо перебирал лапками во сне. Когда щёлкнул замок, и дверь едва слышно приоткрылась, Мелек ещё спала. Но шаги разбудили её. Она приподнялась, не сразу понимая, где находится. В дверях стоял Кайя. На лице его был тот самый вид — тяжёлый, напряжённый, тот, что появляется, когда за день приходится сдерживать слишком много эмоций. — Ты уже вернулся? — голос у неё был хрипловатый, со следами сна. Она потёрла глаза и села ровнее. — Что случилось? Кайя не сразу ответил. Закрыл за собой дверь и облокотился на стену, будто ему нужно было опереться, чтобы не разлететься на куски. — Мы вчера взяли Угура, — сказал он наконец. — Помнишь его? Но он сегодня сбежал…  — Сбежал?.. — Мелек выпрямилась. — Как? Куда?  Он коротко кивнул, словно сам не до конца верил в происходящее. — Мама пришла к нему…с пистолетом. Хотела убить его, но невестка Алья узнала об этом и хотела помешать. Не знаю как, но пистолет оказался в руках Угура. Он угрожал маме, но брат едва успел остановить его. Шакал Угур воспользовался моментом и сбежал.  Мелек взглянула на него внимательно — в его голосе не было истерики, но была усталость. Глубокая, давящая. — Его до сих пор не нашли? — тихо спросила она. — Нет. Но мы ищем, — отрывисто ответил Кайя. — Я заехал только на минуту… переодеться и снова поеду. — Нет, — мягко, но твёрдо сказала Мелек. — Кайя… ты спи. Хотя бы пару часов. Ты весь день на ногах, ты и так на пределе. Он покачал головой, но видно было, что он колеблется. — Ты даже не представляешь, что он может натворить, если его вовремя не остановить… — И что изменится, если ты вымотанный и на грани снова поедешь по улицам в таком состоянии? — перебила она, подходя ближе. — Тебя тоже потом искать? Кайя встретился с ней взглядом. В её голосе не было приказа. Только забота. Настоящая. Он не ответил. Просто разулся, прошёл к креслу и сел, упершись локтями в колени. Несколько секунд просто молчал, потом выдохнул и сказал: — Я ненадолго. Час. Потом снова выезжаю. Мелек ничего не сказала. Просто подошла, взяла плед с кровати и укрыла его плечи. Он не сопротивлялся. Только слегка наклонился к спинке кресла и прикрыл глаза. Она села на край кровати и, будто бы сама с собой, прошептала: — Пускай мир немного подождёт. Сейчас ты — здесь. Утро разливалось по комнате мягким светом, пробираясь сквозь тонкие шторы и заполняя воздух тем самым спокойствием, что приходит только в начале дня. Мелек открыла глаза медленно, с привычной долей нежелания покидать теплую постель. В комнате стояла тишина, но не совсем полная — слышалось какое-то лёгкое шуршание, будто кто-то возился у пола. Она приподнялась, откинула прядь волос с лица и, сощурившись, обвела взглядом комнату. И замерла. У окна, где свет ложился особенно красиво, сидел Кайя. В домашней чёрной футболке и тёмных брюках, с серьёзным лицом, как всегда с утра — будто уже успел построить полгорода и подписать пару соглашений о перемирии. Он задумчиво смотрел на котёнка, который в это время пытался поймать собственный хвост, при этом ухитряясь не упасть с пледа, расстеленного на полу. Иногда Кайя протягивал руку, поглаживая его по спине, и снова откидывался назад, будто раздумывая о чём-то совсем несерьёзном. Мелек не удержалась и прыснула от смеха. — Доброе утро, мафиози, — с хитрой улыбкой проговорила она, садясь на кровати. — А вы, оказывается, очень мило смотритесь вместе. Кайя поднял взгляд. Вздохнул. Медленно, многозначительно. — Мелек… Даже не вздумай… — Уже вздумала, — с этими словами она потянулась за телефоном, быстро активировала камеру и щёлкнула снимок, пока Кайя не успел среагировать. — Слишком поздно. Слишком очаровательно. Кайя с силой провёл ладонью по лицу, будто стирая следы «позора». — Если хоть одна душа увидит это фото… — начал он с опасным выражением лица. — Что будет? — поддразнила Мелек. — Расскажешь всем, как ты кормил котёнка с ложечки и шептал ему: «Ты же мужик, давай кушай»? Он закатил глаза, но губы предательски дёрнулись. — Я серьёзный человек, Мелек. У меня репутация. Что подумают люди, если увидят, как я… — он кивнул на комка шерсти, который теперь ластился к его руке. — …с этим? — Люди? — усмехнулась Мелек, подходя ближе. — Ну, во-первых, никто не поверит, что ты серьёзный. Во-вторых… — она села рядом на ковёр, подтянув ноги. — Ну посмотри на вас. Это преступно мило. Не удивлюсь, если тебя с этим фото захотят в календарь на сентябрь. Кайя скосил на неё глаза. Молчал. А потом, после короткой паузы, с самым невозмутимым видом протянул: — Только если я буду в пальто и с сигарой. На фоне обоев с драконами. — Ты ненормальный, — засмеялась она. — Но это работает. У нас дома живёт кот, и это ты виноват. А теперь — молчи и позируй. Он чуть наклонился к ней и прошептал с заговорщическим выражением: — Если ты когда-нибудь покажешь это фото маме, я покину этот дом. С котом. Усыновлю его официально. А тебя вычеркну из завещания. Мелек прыснула от смеха и покачала головой. — Ладно, ладно. Этот компромат останется только у меня. Но знай: это самый милый шантаж, который у меня был в жизни. Кайя вновь взглянул на котёнка, который теперь взобрался ему на колени и сладко урчал, свернувшись в клубок. — И ты всё равно отдала бы его другим, да? — Никогда в жизни, — ответила она, глядя на него чуть тише, почти искренне. — А если кто-то попробует… пусть попробует. Кайя ничего не сказал. Только кивнул и снова погладил котёнка. В этой утренней тишине, наполненной лёгкими подколками и теплом, между ними будто бы установился невидимый союз — уютный, спокойный и абсолютно не обсуждаемый вслух. Парень снова бросил взгляд на Мелек, на её взлохмаченные волосы, на широкую улыбку, на то, как она прижимает к себе котёнка, будто держит в руках сокровище вселенского масштаба. Она села на край кровати, прижав к груди мурлычущего малыша, который, кажется, мгновенно предал своего нового хозяина и сдался в плен новому объекту обожания. — Почему он к тебе ласкается? — ворчливо сказала Мелек, слегка прищурившись. — Я тут его спасла, привела, приютила. А он… — она ткнула пальцем в сторону Кайи, — …к тебе, как будто ты его мама. — Потому что я — альфа, — лениво бросил Кайя, опираясь локтем о спинку кресла и потягиваясь. — Он чувствует авторитет. Мелек фыркнула, перекладывая котёнка в другую руку и нежно почесывая его за ухом. Тот прикрыл глаза от удовольствия. — Авторитет? Ты? — она подняла брови. — Да ты вчера сам предлагал его «отдать». Забыл? Как ты там говорил? «Может, найдём ему хозяев»? Кайя сложил руки на груди, хмуро притворяясь невиновным. — Не надо делать меня врагом народа. Я просто предлагал альтернативу. Гуманную, между прочим. — Ага, — усмехнулась она. — Очень гуманно. Ну всё, малыш, — сказала она котёнку, поднимая его чуть выше. — Запоминай этого мужчину. Он хотел тебя отдать. Наоборот, убежать от него — это акт самосохранения. Кайя тихо хмыкнул, наблюдая за ней. Потом медленно потянулся к телефону на тумбочке. Мелек тут же оживилась: — Подожди! Сфоткай нас. Срочно. Это нужно зафиксировать. Я выложу в Инстаграм. Подпишу — «Мафия и его жертва». — Я в кадре не участвую, — тут же отрезал он. — У меня имидж. Мне завтра с оружейными дилерами встречаться. А ты с котом — пожалуйста. — Да ладно тебе, — Мелек уселась поудобнее, откидывая волосы назад и ловя нужный свет, словно делала это уже сотни раз. — Никто не поверит, что ты серьёзный тип. Особенно после этой фотки. — Серьёзный тип не улыбается, — буркнул он, но всё же поднял телефон и прицелился. — Я не улыбаюсь, — бросила она. — Я… мурлыкаю. — Господи, — простонал он, но щёлкнул снимок. — Всё. Хватит. Пошло слишком далеко. Мне уже кажется, что ты говоришь с ним больше, чем со мной. — Потому что он меня не перебивает, — с невинной улыбкой ответила Мелек, аккуратно опуская котёнка на кровать. — А теперь скинь мне фотку. Пусть весь мир узнает, что у нас тут мини-зоопарк. Кайя смотрел на неё, на её лёгкость, на то, как уютно она чувствует себя в этой комнате — в его комнате — и вдруг подумал, что за последние недели в доме стало как-то… живо. Слишком живо. Но от этого совсем не хуже. Он переслал фото и снова откинулся на спинку кресла, наблюдая, как она с воодушевлением открывает приложение и начинает печатать подпись к снимку. — Если ты только попробуешь упомянуть моё имя, — пробурчал он, скрестив руки на груди, — я вычеркну тебя из списка охраняемых лиц. Без права на обжалование. Мелек даже не взглянула на него, просто усмехнулась: — Ну, ты сначала подпишись на меня, мафиози. Он хмыкнул, прищурившись. — Чтобы ты следом приняла мою заявку и не подписалась в ответ? — Может быть, — она повернулась к нему с лукавой улыбкой. — Подумать нужно. Всё-таки у меня эстетическая лента. Мало ли, испортишь. — С таким подходом ты точно окажешься в списке нежелательных для защиты, — отозвался он с притворной серьёзностью. — Уже поздно, — фыркнула она, отправляя пост. — Теперь ты официально часть моего медиа-вселенной. Добро пожаловать. Мелек вышла из ванной уже одетой, с влажными от утреннего умывания щеками и собранными в лёгкий пучок волосами. На ней был простой, но безупречно сидящий летний костюм, и лёгкий аромат крема с розмарином и лимоном на секунду наполнил комнату, когда она прошла мимо Кайи. Котёнок, уже уютно устроившийся на подушке, лениво замурлыкал, но глаз не открыл. Кайя сидел в том же положении, только теперь одной рукой прокручивал ленту новостей на телефоне, а другой лениво почесывал ухо новоиспечённому соседу. — Я посмотрела, — сказала Мелек, застёгивая часы на запястье. — У нас даже миски нет. И туалета. И игрушек. И корма. Кот этот или подаст в суд, или уедет обратно. Кайя, не отрываясь от телефона, фыркнул: — Он вообще-то сюда сам напросился. Мы его не звали. — Ну вот и славно. — Мелек подошла ближе и на мгновение посмотрела на котёнка. — Я бы на его месте давно от тебя сбежала. — Очень смешно, — пробормотал он, приподняв бровь. — Сарказм с утра — это ты в честь чего? — В честь того, что я предлагаю поехать в город и купить для него всё необходимое, — сказала она, беря в руки сумку. — Ты едешь со мной? Кайя закатил глаза. — Ты хочешь, чтобы я, Альбора, мафиози, серьёзный человек, поехал выбирать… миски и игрушки? — Хочу, — не моргнув, ответила Мелек. — Потому что ты всё равно останешься виноватым, если он тут чего-нибудь сгрызёт. Он ещё немного поворчал для порядка, но всё-таки встал, перекинул через плечо лёгкую куртку и пошёл за ней, пробормотав: — Ты меня уверенно ведёшь в мир домашнего уюта и розовых мисочек с рыбками. Это всё как-то… тревожно. — А ты подбери миску с черепами, если так будет спокойнее, — бросила она, не оборачиваясь. И они вышли вместе, оставив котёнка в комнате, свернувшегося калачиком и сладко дремлющего на подушке, будто он тут жил всегда. Магазин был тёплым, пахло деревом, сухим кормом и чем-то успокаивающе ванильным. Кайя шёл с корзиной в руке, а Мелек увлечённо рассматривала витрины — она то и дело наклонялась к лежанкам, дёргала игрушки с полок и на полном серьёзе обсуждала, что нужно будет взять когтеточку и переноску. — А это ему не будет слишком жёстко? — нахмурилась она, ощупывая один из пледов. — Он вообще-то уличный кот. Ты что, думаешь, он не справится с шерстяным одеялом? — буркнул Кайя, поправляя ручку корзины. — Угу. А потом он тебе в ботинки наделает. Посмотрим, кто из нас прав, — парировала Мелек и закатила глаза. — Так, может, ему сразу мою карточку оформить? — Кайя усмехнулся. — Уже приучила к дому, теперь ещё и бюджет он сожрёт. — Можешь себе представить: вы двое, сидящие на диване. Один с пушистой мордой, второй с каменной, — она усмехнулась, и в этот момент к ним подошла молодая консультантка — худая, светловолосая, с озорными глазами и бейджиком «Айше». — Чем могу помочь? — улыбнулась она, с чуть большей теплотой, чем того требовала должность, глядя прямиком на Кайю. — Мы ищем всё для котёнка, — ответил он, не заметив интонации. — Переноску, корм, миски, игрушки… всё, что нужно. — Конечно! — оживилась девушка. — У вас такой голос, я подумала, что вы актёр. Или, может, диктор? Мелек чуть приподняла бровь. Взгляд её метнулся к консультантке, потом к Кайе, который только слегка усмехнулся, опуская глаза в корзину. — Он у нас скорее… мафиози, — с притворной серьёзностью сказала Мелек, шагнув ближе и чуть приобняв Кайю за локоть. — В перерывах между контрабандой — покупает молоко для котят. Девушка засмеялась, кажется, слегка смутилась. — О, простите, — выдохнула она, делая шаг назад. — Ну, тогда… вы сами справитесь? — Да, — почти хором ответили Кайя и Мелек, и девушка с лёгким поклоном удалилась к кассе. Кайя бросил на Мелек полувзгляд: — Обязательно было? — Что? Я просто сказала правду, — пожала плечами она, будто ничего не произошло, и склонилась над полкой с игрушками. — А это что, мышка или какой-то инопланетянин? Он не стал комментировать. Только чуть качнул головой, но на губах всё же появилась улыбка — едва заметная, но настоящая. А Мелек внутри будто согрелась. Не то чтобы она ревновала. Просто… она не любила, когда чужие девушки улыбались её… соседу по комнате. Ну, по совместительству — мужу. Это не преступление. Или? Они подошли к кассе с полными руками: в корзине лежали миски, два вида корма — сухой и влажный, пушистая лежанка, игрушечная мышка, когтеточка, даже шампунь, хотя Мелек сама не знала, пригодится ли он вообще. Она несла в руках маленькую переноску, будто это было что-то бесценное, и весь её вид говорил: «Этот котёнок — теперь наш ребёнок». Кайя, как обычно, был сдержан, но его брови слегка приподнялись, когда он увидел, как много всего Мелек успела набросать в корзину. — Мы же зашли за молоком, — пробормотал он, подавая корзину кассиру. — Ну и кто теперь враг бюджета, мафиози? — хмыкнула Мелек, доставая свою карту. — Я сама оплачу. Это же для кота. Моего. — Нашего, — сухо поправил Кайя, перехватывая у неё карту. — И я оплачу. Ты и так его в дом приволокла, хоть я и был против. Теперь дай мне хотя бы почувствовать, что я в этой семье ещё что-то решаю. — Ты? — Мелек прищурилась. — В этой семье? Ты думаешь, если купишь лежанку, он тебя полюбит? — Он уже меня полюбил, между прочим, — отозвался Кайя, протягивая свою карту кассиру, не глядя на неё. — Сегодня утром он сам ко мне подошёл. — Это потому что я ему велела, — парировала она, скрестив руки. — Он у нас очень воспитанный. Кассир не сдержал лёгкую улыбку, пробивая товары, а Кайя коротко выдохнул, будто в знак капитуляции. Мелек же фыркнула и насмешливо посмотрела на экран терминала, как будто оценивая убытки. — Ну что, довольна? — спросил он, забирая чек. — Очень. Особенно тем, как ты уверенно играешь роль ответственного мужа, — усмехнулась она, проходя мимо него к выходу. — Ещё немного — и я начну тебе верить. Кайя шёл следом, слегка качая головой. — Это ты сейчас к чему? — Ни к чему, — бросила она через плечо. — Просто констатирую. У двери он всё же обогнал её, придержал стеклянную створку и посмотрел, как она выходит вперёд. На мгновение его взгляд задержался на её спине, на её походке — лёгкой, почти беззаботной. Он не сказал ничего, но в уголках губ появилась тень улыбки. И только один из них понимал, что всё это — не просто прогулка в зоомагазин. Это было что-то вроде… семейной сцены. Ненастоящей, но при этом пугающе уютной. Двери зоомагазина за ними мягко закрылись, звякнул над входом колокольчик. В руках у Кайи — два пакета с кормом, лотком и игрушками, у Мелек — аккуратная коробка с когтеточкой и мягким лежаком. Оба выглядели так, будто только что обзавелись ребёнком, а не котёнком. Впрочем, судя по взгляду Мелек — разницы особой и не было. — Надо было ещё и шлейку взять, — проворчал Кайя, переправляя пакеты поудобнее. — Скоро он у нас будет на правах хозяина дома ходить. — А разве нет? — невинно удивилась Мелек, притворно расширяя глаза. — По-моему, он уже главный. Кайя усмехнулся, но ничего не ответил. Они направились к машине, и именно в этот момент Мелек, мельком оглянувшись вбок, замедлила шаг. В нескольких метрах от них, на стене между двумя бутиками, она заметила старую фотобудку — совсем не вписывающуюся в современные фасады. Время словно оставило её в покое: облупленные края, надпись «Фото на память» чуть перекошена, но подсветка всё ещё работала. Мелек остановилась как вкопанная, глаза расширились, будто перед ней возник призрак прошлого. — Стой… — прошептала она, глядя на будку. — Здесь… — Что? — Кайя тоже остановился, с трудом балансируя пакеты в руках. — В Испании… — тихо начала Мелек. — Была такая же будка, только возле пляжа. Мы с Керем… — она осеклась, — …мы тогда сделали дурацкие фотографии. С кривыми рожами, солнечными очками и мыльными пузырями. Это был один из самых счастливых дней. Кайя ничего не сказал. Он просто смотрел на неё, словно пытался разглядеть между её ресницами тот самый день — солнечный, лёгкий, почти забытый. — Хочешь? — наконец спросил он, кивнув в сторону фотобудки. Мелек посмотрела на него, будто не ожидая вопроса. Потом кивнула, быстро и немного застенчиво. — Хочу. Но ты со мной. — Я с пакетами. — Он чуть поднял руки, напоминая, что занят. — Оставим их в машине и вернёмся, — решительно сказала она, и в голосе вдруг послышалась та лёгкость, которой ей так не хватало последние дни. Кайя пожал плечами. Он не понимал, что такого особенного в этой старой коробке с фотофлешкой, но видеть, как у Мелек загораются глаза, — определённо стоило нескольких минут времени. Они дошли до машины, уложили всё в багажник, и уже спустя пару минут — стояли у входа в будку, втиснувшись вдвоём в её узкое пространство. Пахло старой плёнкой и чуть-чуть пылью. — Давай, — сказала Мелек, нажимая кнопку старта. — Серьёзное лицо. Щёлк. — Теперь глупое. Щёлк. — А теперь… — она резко развернулась к нему и, не успев придумать, что сказать, просто рассмеялась. Щёлк. Их смех всё ещё звучал в будке, когда печатающее устройство выдало узкую полоску снимков. Мелек осторожно взяла её в руки, разглядывая снимки. — Ну вот, теперь и у нас есть такие. Кайя посмотрел на кадры. На одном он моргал. На втором — Мелек хохотала так, что почти закрывала лицо рукой. На третьем — он смотрел на неё. Не в камеру. А прямо на неё. — Смотри. Даже здесь видно, что ты на меня смотришь. — Она подняла на него взгляд. — Потому что ты смеёшься громче вспышки. Мелек усмехнулась, и что-то тихо щёлкнуло в ней — как в замке, который сам собой отперся. — Положим это в коробку котёнка, — сказала она, — чтобы он знал, с кем связался. Кайя только качнул головой, но не стал спорить. И в этот момент оба уже знали: даже если это всё шутки, они были настоящими. Они вышли из фотобудки, с полоской свежих снимков в руках, смеясь и обмениваясь шуточками. Всё уже было погружено в багажник машины — коробки, пакеты, лоток, корм. Всё готово. Оставалось просто сесть в салон и ехать домой. Кайя достал ключи, но в этот момент его телефон завибрировал. Он бросил взгляд на экран. — Джихан, — пробормотал, поднося к уху. — Алло? Мелек остановилась рядом, ожидая. Кайя слушал, но выражение его лица быстро изменилось — с нейтрального на напряжённое. — Что значит, забрал? Кто? Шахин? — его голос стал резким, короткие фразы с нажимом. — Ты уверен, что она сама пошла? Когда это было? Мелек взволнованно наблюдала за ним, даже не дыша. Кайя сжал телефон, провёл рукой по лицу. — Ладно. Еду. — Он закончил звонок, повернулся к Мелек. — Шахин забрал Наре к себе. — Что?.. — Мелек выдохнула. — Ты поедешь к нему? — Да. Сейчас. Он уже собирался обойти к водительской двери, но обернулся. — Ты можешь взять такси. Я не хочу, чтобы ты туда ехала. Это может быть… напряжённо. Мелек кивнула. Спокойно, без капризов. Она поняла: дело серьёзное. — Ладно. Тогда я поеду домой. Позвони, когда закончишь. — Обязательно. Он открыл машину, сел за руль. Через секунду выглянул из окна. — Котёнка не выпусти. Мелек улыбнулась, на автомате поправив волосы. — Не выпущу. Он теперь под моей ответственностью. Они ещё на мгновение посмотрели друг на друга — как будто в этом коротком взгляде слилось сразу всё: доверие, тревога, тепло, непроизнесённое. А потом машина Кайи мягко отъехала от обочины и растворилась за поворотом. Когда Мелек вошла в особняк, тишина встретила её как старая знакомая. Ни Кайи, ни звуков шагов, ни голоса Наре. Лишь лёгкий, едва слышный шум за окном — ветер играл в кронах деревьев во дворе. Она неторопливо поднялась наверх. В комнате всё было так же, как они и оставили перед отъездом — только теперь, прямо посреди ковра, развалился котёнок, свернувшись калачиком. Он лениво поднял голову, моргнул и тут же снова уткнулся в лапы. Мелек тихо усмехнулась. — Ну вот, — сказала она, подходя ближе. — Значит, ты тут один, а все твои сокровища уехали в машине с мафиози. Она присела рядом, провела пальцами по его шерсти. Он чуть замурлыкал. Мягко. Уверенно. Как будто уже привык. Потом, немного поволновавшись, она достала телефон. Никаких сообщений от Кайи. Ни звонков. Ни новостей. Но и паники тоже не было. Она уже начинала доверять — понемногу, осторожно. Она написала короткое сообщение: «Если что, кот жив и спит. А мы — голые и без лотка. Надеюсь, ты вернёшься хотя бы с этим.» Нажала “отправить” — и села на кровать. Минуту просто сидела, потом встала, включила тёплый свет и пошла за пледом. В её руках котёнок чуть шелохнулся, но снова устроился удобнее. — Потерпи, малыш. — тихо шепнула она. — Хозяин твой с характером. Но он тебя точно не бросит. Да и нас, наверное, тоже. Тишина в комнате вдруг стала странной — не спокойной, а пугающей. Она давила на грудь, будто воздух сгустился и стал тяжелее. Мелек впервые за долгое время оказалась одна. Без голосов, без чужих шагов, без чужих ожиданий. И именно в этой тишине ей стало страшно, потому что одиночество раскрывало ворота её мыслям. А мысли у неё были тяжёлые, острые, неумолимые. События последних дней крутились в голове, как калейдоскоп, где цвета — это лица, взгляды, слова, раны. Всё произошло слишком быстро, и жизнь не оставила ей времени просто сесть и… подумать. Первая пришла в голову Зеррин. Зеррин… Её беспомощный, сломленный взгляд. Та боль, с которой она смотрела на Кайю. Сначала Мелек видела в ней лишь женщину с разбитым сердцем. А потом — ту, кто успокаивал её саму. Кто говорил правильные слова. Кто умел быть рядом. Но теперь… теперь перед глазами стояло другое. То, что Мелек никак не могла понять. Как Зеррин могла лечь в постель с Демиром? С её братом — жестоким, безжалостным. С человеком, который всю жизнь причинял Мелек боль. Или… может, он не такой? Может, Демир ненавидит только её? Только свою сестру? Может, с другими он умеет быть другим — мягким, заботливым, нужным? Мелек тряхнула головой. Нет. Она знала — он всегда умел быть хорошим в глазах других. Но не для неё. Её он ломал. Через угрозы, через крик. Через молчаливое предательство. И всё же, когда-то она мечтала, чтобы он просто обнял её. Просто стал братом. Просто заботился. Иногда он действительно проявлял что-то похожее на любовь, но делал это по-своему — так, что оставались шрамы. Мысли метнулись к Кайе. Мелек даже не поняла, как это произошло. Как старое чувство уюта рядом с ним снова вплелось в её жизнь. Она всё ещё помнила ту ночь, когда поняла, что выйдет за него. Она плакала. Но её пугало не то, что женихом стал именно он. Нет. Её пугало то, что у неё отобрали выбор. Что она потеряла контроль. Что не может защитить того, кого любит. А сейчас… Сейчас всё было иначе. Теперь рядом с Кайей ей было спокойно. Как будто дом — это не стены, а чьё-то присутствие. Возможно, у них и вправду всегда всё начиналось с войны. С крика, с отторжения. А потом — сближение, доверие. И… может быть, даже любовь. Мелек слабо усмехнулась. Воспоминания всплыли сами собой. Их детские перепалки в школе. Как дразнили друг друга, как он подставлял её и хохотал. А потом — что-то изменилось. Их словесные бои превратились в чтение книг в библиотеке. Они начали спорить о сюжетах, соревновались, кто быстрее прочтёт. А потом… читали вслух друг другу. Так незаметно пришла первая любовь. Тихая, но настоящая. Она тогда думала, что это навсегда. Пока не вмешался Демир. И снова — Зеррин. Что она чувствует сейчас? Как переживает ту ночь? Что осталось у неё внутри? Мелек не могла понять. Но одно знала точно — если Кайя узнает… если он узнает правду, он сломается. Его это раздавит. Она вспомнила его глаза той ночью, когда он говорил о Зеррин. В этих глазах было всё — любовь, вина, боль, страх. Сердце Мелек сжалось. — Бедный Кайя… — шепнула она, не замечая, что произнесла вслух. И комната вновь заполнилась молчанием. Только теперь в этой тишине было не страшно. Теперь в ней было… по-настоящему одиноко. Вечер застал всех в одной комнате. Гостиная была ярко освещена, но даже этот свет не мог рассеять тени, которые сгущались между стенами. Напряжение висело в воздухе — липкое, колючее. Никто не говорил, но все чувствовали: надвигается буря. И буря пришла. — Я сказала, она не будет здесь оставаться! — голос Садакат разрезал воздух, как нож. — У неё есть дом! Есть муж! Пусть туда и идёт! Наре стояла в стороне, плечи напряжены, подбородок приподнят. Она не говорила ничего. В её молчании была и гордость, и боль, и усталость. Только пальцы слегка дрожали, зацепившись за ткань платья. — Мам, прекрати, — тихо сказал Кайя, стоя рядом с диваном, но в голосе его звучала угроза. — Ты не имеешь права… — Я имею право говорить, когда в моём доме делают вид, что всё нормально, — перебила Садакат, не отрывая взгляда от Наре. — Она бросила мужа. Притащилась сюда, как ни в чём не бывало, и сидит, будто её все обязаны приголубить! — Никто никому не обязан, — спокойно, но отчётливо произнесла Алья. — Но мы — её семья. И не позволим выкинуть её на улицу. Садакат резко шагнула вперёд — в глазах пылало. Она подняла руку — в порыве то ли разжечь страх, то ли надавить последней силой… — Ты… как ты смеешь… — выдохнула она. — Мам! — крикнул Кайя. — Не смей! — одновременно вырвалось у Джихана. Но не они оказались рядом первыми. Мелек резко шагнула вперёд, заслоняя собой Наре, а Алья в тот же момент вцепилась в неё и потянула её к себе, оттаскивая в сторону. Всё произошло в доли секунды — женская реакция, резкая, без слов. Без размышлений. — Хватит! — крикнула Мелек, обернувшись к Садакат. — Это — не решение! Это — унижение! Вы мать, не судья! Садакат остолбенела. Она не ожидала. Не от Мелек. Не от “гостевой” невестки. Но в голосе девушки была такая решимость, что на секунду вся ярость Садакат будто ударилась в стену. — Вы защищаете её?! — прошипела она, обводя взглядом всех. — Вы с ума сошли? Женщина бросает мужа — и теперь она святая?! — Женщина спасает себя, — ответила Алья, держа Наре за плечи. — Не каждый может. — Вы этого не понимаете. Вы все… вы забыли, что такое семья! — выкрикнула Садакат. — Это ты забыла, мама, — глухо сказал Кайя. — Семья — это защита. Не страх. Садакат отвернулась, дыша тяжело. Никто не двигался. Только Наре медленно опустилась на край дивана, как будто ноги перестали держать. Мелек присела рядом, осторожно коснувшись её руки. А Алья, всё ещё стоя, крепко сжимала зубы, сдерживая дрожь. Но дверь приоткрылась, и в комнату торжественно вошёл Джихан-младший. На нём был белоснежный головной убор с пером и блестящим полумесяцем, лента через плечо, а под ней — обычные джинсы и футболка с машинкой. Он гордо прошагал вперёд, как настоящий султан, и остановился в центре гостиной, выпятив грудь. Все обернулись. Атмосфера напряжения, как по волшебству, мгновенно рассеялась. — Ух ты! — первым не выдержал Кайя, расплывшись в улыбке. — Кто это у нас такой нарядный? — Это ты что, уже праздник начал без нас? — добавил Джихан, присев на корточки перед сыном. — Красавец ты мой. Скажи, ты будешь таким же красивым, как дядя Кайя? — Я буду ещё красивее! — гордо объявил мальчик, откинув кудрявую чёлку. — И тётю Мелек тоже заберу! В комнате раздался сдержанный смех. Мелек вспыхнула, зажав рот рукой, а Кайя притворно прищурился, скрестив руки на груди. — А-а… — протянул он. — Так, значит, ты решил увести мою жену? — Ага! — не смущаясь ни на секунду, подтвердил малыш. — Она красивая! И у неё духи вкусно пахнут. — Ну всё, — тяжело вздохнул Кайя, глядя на Мелек. — Я проиграл. Переезжаем. Он слишком серьёзный соперник. Мелек не выдержала и рассмеялась, откинув голову. Джихан поднялся и взъерошил волосы сына: — Ничего, брат. У тебя ещё есть шанс. Но только если ты научишься так же вкусно пахнуть, как Мелек. — Я буду мыться шампунем с клубникой! — важно ответил Джихан-младший, и взрослые снова рассмеялись. С этого момента вечер, который ещё недавно был наполнен криками и угрозами, стал напоминать семью. Настоящую, тёплую, шумную. С шутками, с детьми, с мягким светом ламп и первым смехом после бурь. Дом погрузился в тишину. Один за другим люди разошлись по комнатам: кто уставший от споров, кто — от воспоминаний, кто просто не хотел больше встречаться взглядами. Лишь часы за стеной продолжали отсчитывать время, мерно, упрямо, как будто всё происходящее их не касалось. Мелек лежала на кровати, укрывшись одеялом. В ногах, свернувшись клубком, мирно сопел котёнок — тот самый, которого она нашла на заднем дворе и тайком принесла в дом, несмотря на недовольство прислуги. Маленькое, тёплое существо, единственное, кто сейчас не судил, не спорил, не спрашивал. Кайя, уже традиционно, устроился на диване. Он лежал, сцепив руки за головой, смотрел в потолок. Тень окна играла на его лице. Оба молчали. Наконец, голос Мелек прозвучал в темноте: — Кайя… Он едва заметно повернул голову. — Да? — Завтра… будет много людей? — Будет, — коротко ответил он. — Полдеревни, наверное. Родня приедет. Друзья. Те, кто считает себя обязанным. Обрезание — это же почти как свадьба. Только без невесты. Мелек молча кивнула, хотя он не мог этого видеть. Несколько секунд она просто слушала, как дышит котёнок, как шумит за окном ветер. А потом спросила: — А почему Садакат-ханым так… злится на Наре? Почему так настаивает, чтобы она вернулась к своему мужу? Она же знает, какой он… — Мама боится, — сказал Кайя, не раздумывая. — Но не за Наре. И не перед её мужем. Она боится Шахина. Её ненависть к нему… патологическая. Та же, что и к Зеррин. Она думает, если Наре разведётся, то сразу же сбежит к брату. А значит — окажется по ту сторону. Против семьи. Мелек повернулась на бок, положив щёку на подушку. Котёнок поёрзал, прижался ближе. Она долго смотрела в спинку дивана, на силуэт Кайи, пока не спросила: — А она… действительно побежит к нему? Кайя вздохнул. Потёр лицо рукой, не зная, как объяснить. — Думаю, да. Она его любит. Как и он её. Там сложная история, долгая. Он за неё горло перегрызёт. А она… всё это время ждала, что он что-то сделает. А он молчал. — А теперь уже поздно? — шепнула Мелек. Кайя кивнул: — Поздно. Шахин сейчас выступает против нас. В открытую. Мама думает, что если Наре снова сблизится с ним, он получит доступ к нам. К дому. К детям. Она боится не Наре — боится предательства. Даже от родных. Мелек не сразу ответила. Только приподнялась, села, облокотилась на изголовье. Котёнок, недовольно мяукнув, сменил позу и снова засопел. — Кайя… Он повернул голову к ней. Её глаза были полутенью, но взгляд — острый, точно в сердце. — А если бы мы развелись… ты бы пошёл к Зеррин? Слова прозвучали почти тихо. Почти невинно. Почти. Но внутри — горечь. Жгучая. Как укол под кожу. Кайя не сразу понял. Он хотел усмехнуться, пошутить, но что-то в её тоне остановило его. Что-то в её лице, в слишком серьёзной тишине комнаты. — Нет, — ответил он тихо. — Не пошёл бы. — Почему? Он задумался. Ответ получился простым: — Потому что чувства — это не то, куда возвращаются. Это то, что либо живо, либо умерло. Между мной и Зеррин всё давно мёртвое. Осталась только вина. Мелек не шелохнулась. Лишь на секунду в её глазах что-то дрогнуло. Она знала. Она одна знала, с кем на самом деле Зеррин делила свою постель. Не с Кайей. Не с тем, кому доверяла вся семья. А с тем, от чьих рук она сама страдала годами. С её братом. С Демиром. И Кайя не знал. Он защищал ту, кого считал святой. Он хранил её образ — как нечто чистое, из прошлого. — А если бы ты знал, что она больше не та, кем была? — медленно сказала Мелек, глядя в него. — Что она сделала то, что для тебя бы стало непростительным? Кайя нахмурился. Не сразу понял. — Ты к чему? — Просто спрашиваю, — отозвалась она и медленно легла обратно. — На всякий случай. Кайя ещё долго смотрел в потолок, пытаясь разгадать скрытый смысл. А Мелек закрыла глаза и прижалась к котёнку, будто только он сейчас знал всю правду и умел молчать. Мелек не спалось. Плед казался тяжёлым, воздух — душным, мысли — слишком громкими. Кайя тихо дышал на диване, не шевелясь. Котёнок свернулся у её ног, но даже его тёплая шерсть не давала привычного утешения. Она осторожно встала, накинула тонкий халат, прошла босиком по коридору и спустилась вниз. Остановилась у двери на террасу, толкнула створку. Ночь была свежей и тёмной, только в небе плыла луна. Мелек вышла, ступая по прохладной плитке. И только когда подошла ближе к садовой ограде, заметила — на одном из кресел, в полумраке, кто-то сидел. Женщина. Старше, с прямой спиной, укутанная в лёгкую шерстяную накидку. — Вы… Фикрие-ханым? — неуверенно спросила Мелек. Женщина чуть повернула голову. Несколько мгновений молчала, будто оценивая. — Да. — Голос был спокойный, с хрипотцой. — А ты кто? Раньше тебя здесь не было. Мелек чуть сжала край халата пальцами: — Я… Мелек. Жена Кайи. Просто… не часто выхожу из комнаты. Фикрие усмехнулась — негромко, беззлобно: — Ну да. Молодые. Что уж тут. Обычно по ночам у вас другие занятия. Мелек резко покраснела, неловко опустив глаза. — Ой… Вы неправильно поняли. У нас с Кайей… не тот случай. Фикрие бросила на неё короткий взгляд, чуть прищурившись. И в ней что-то изменилось — как будто стало серьёзнее. — Не как у Джихана с Альей? — спросила она, сухо. Мелек пожала плечами, опустилась на край другого кресла, не глядя в глаза: — Не знаю… Я их плохо понимаю. И, честно, себя с Кайей — тоже. Повисла тишина. Из сада донёсся шелест листвы. Фикрие молчала, будто ждала, что Мелек скажет ещё что-то. Но та промолчала. Тогда Мелек подняла голову, медленно, как будто наваживаясь. — Простите… Можно я задам вам один вопрос? — Конечно. — Это правда, что вы… бросили Алью? Фикрие долго молчала. Глядела вперёд, в темноту сада, будто хотела там найти ответ. И лишь потом, не глядя на Мелек, сказала: — Всё зависит от того, кого ты спросишь. Для Альи — да, я её бросила. Для себя — я проста спасла её…потому что останься она со мной не смогла бы ничего достичь.  — Почему? Фикрие тихо вдохнула. — Потому что, если ты не знала, я работала на павильоне. Мне было бы трудно открыть ей путь в яркое будущее. Иногда матери… выбирают не бороться. Иногда мы — тоже люди. Мелек кивнула. Она не знала всех подробностей, но в словах Фикрие было что-то очень знакомое. Тяжёлое. Настоящее. — Знаете… — тихо сказала она. — Я тоже выросла без мамы. Точнее далеко от неё. Потом она умерла. Я даже на её похоронах не смогла присутствовать. Недавно я узнала, что это всё было её идея, отправить меня далеко. Но меня всё мучают одна мысль, вдруг она не сделала это со зла, вдруг она сделала это, чтобы я была счастлива.  Фикрие перевела на неё взгляд. Долго молчала, а потом чуть наклонилась вперёд: — А ты думаешь, она сделала это ради тебя?  Мелек кивнула. Не всхлипывая, не драматично — просто утвердительно, с тем спокойным горем, которое живёт в человеке годами. — Поговорите с Альей, — прошептала она. — Может, она вас не простит. Но вы хотя бы… больше не будете чужими. Иногда… времени не хватает. Даже если кажется, что его ещё много. Фикрие медленно, почти незаметно кивнула. — Ты слишком мягкая для этой семьи, — произнесла она. — Альборами такими не бывают. Мелек печально усмехнулась: — Я и сама не знаю, кто я теперь. Она встала, сжав ладонями халат, словно закутываясь в себя. Но в её лице было что-то тёплое. — Спокойной ночи, госпожа Фикрие. Мне было приятно с вами поговорить. Фикрие смотрела ей вслед. — И тебе, девочка. Спокойной ночи. Утренний свет уже заполнил комнату. Он ложился мягко — на белые стены, на край кровати, на распахнутую створку шкафа, где висели галстуки Кайи. За окном слышались голоса: во дворе расставляли столы, кто-то кричал кому-то, в кухне гремела посуда. Дом просыпался громко, с суетой, как и положено в день, когда собираются гости. В комнате было тихо. Только в гардеробной шелестела ткань. Мелек вышла, уже собранная. Волосы — аккуратно уложены, губы — без помады, но с лёгким румянцем на щеках. На ней было красное платье, строгое, с открытыми плечами, с мягкими складками на лифе и тонким поясом на талии. Ткань почти не шуршала, но всё же каждый её шаг был слышен — по полу, по тишине. Кайя стоял у зеркала. В пиджаке, тёмно-синем, с белой сорочкой и простым узлом галстука. Он поправлял часы на запястье, когда почувствовал, что она вышла. Обернулся. Их взгляды встретились. Недолго. На миг. Без слов. Он чуть приподнял брови, будто в молчаливом удивлении, но тут же — спокойно улыбнулся. Едва заметно. Почти не двинув губами. Без напряжения. Мелек ответила такой же — лёгкой, короткой, тёплой. Не заигрывая, не притворяясь. Просто — по-человечески. Он опустил взгляд, закончил застёгивать часы. Она подошла к туалетному столику, взяла тонкую цепочку, накинула на шею и молча подала взглядом: «Готова». Он кивнул. Тоже без слов. Так они и вышли из комнаты. Вместе. Без театра, без фраз. Просто — рядом. Как только они появились на верхней ступеньке лестницы, двор будто замер. Музыка всё ещё играла, шары по-прежнему качались на ветру, дети смеялись, повара гремели посудой, но между всеми этими звуками — будто тонкой нитью — прошёл лёгкий, напряжённый шёпот. Один за другим гости обернулись в их сторону. Кто-то медленно выпрямился, кто-то стал толкать соседа локтем, кто-то улыбнулся, но не сердечно, а скорее с интересом. В этом доме давно не было поводов для настоящего внимания, а теперь — оно вернулось. Мелек шагала рядом с Кайей, держась чуть позади, как будто отказываясь быть первой. Она не спотыкалась, не оглядывалась, не пыталась спрятаться — нет. Просто шла. С прямой спиной, сдержанным взглядом и с этим привычным, почти профессиональным умением держаться на публике. Жизнь в Инстаграме, в съёмках, под объективами камер давно приучила её к вниманию. Но сейчас это внимание было другим. Оно не восхищалось — оно сравнивало, судило, наблюдало, шепталось. И всё же она шла ровно. Она умела выстоять в неловком молчании лучше, чем кто-либо в этом доме. Кайя, напротив, был спокоен. Прямой, сдержанный, чуть отстранённый. Его лицо не выражало эмоций, как и всегда. Он кивал тем, кого узнавал, здоровался с мужчинами, мягко пробрасывал взгляды по сторонам, иногда — на неё. Его спокойствие не успокаивало, наоборот — раздражало. Как будто он знал, что всё под контролем. Как будто всё это — сцена, в которой он давно отрепетировал свою роль. — Госпожа Альбора, — произнёс он вдруг негромко, не глядя, — почему вы такая напряжённая? Мелек чуть повернула к нему голову, но не остановилась. — Как-то неуютно оказываться с вашими родственниками, господин мафиози. Он усмехнулся — коротко, чуть дернув уголком губ. — Тогда держитесь рядом со мной. Они и не такое видели. — Страшно представить. Она тоже усмехнулась, но тише. В этих колючих фразах между ними звучало что-то похожее на прежнюю лёгкость. Как будто за всем этим напряжением оставалась тонкая ниточка чего-то очень личного — почти забытого. На краю двора, у разложенного ковра, стояла Алья. Рядом с ней — Джихан, как всегда сдержанный и немногословный, в идеально выглаженной рубашке. Перед ними, с гордой спиной, сидел Джихан-младший — в пышном костюме с серебристыми вставками, на пони, украшенном бантом. Мальчик сиял от счастья, махал всем подряд и выкрикивал свои команды, как настоящий султан. Поодаль стояла Наре — в длинном тёмно-синем платье, с распущенными волосами. Она что-то говорила тётке, но, заметив их, замолчала и сразу улыбнулась. Легко, по-настоящему. — Очень прекрасно выглядишь, Мелек, — сказала она, подходя ближе. Мелек сдержанно кивнула и мягко приобняла её за плечи. — Спасибо. Ты тоже. Алья внимательно посмотрела на Мелек и сказала, чуть тише: — Ты — как цветок среди нас. Правда. Даже если тебе пока тяжело — ты на своём месте. Мелек удивлённо на неё посмотрела. И улыбнулась. Эта женщина не была ни высокомерной, ни холодной. В её взгляде не было ни капли колкости. Только тихая, спокойная доброта. Мелек вдруг стало немного легче. — Спасибо… Это многое значит. — Фото! — позвал Джихан, передавая телефон Кадиру. — Давайте все! Как одна семья! И все стали собираться. Наре с одной стороны, Алья и Джихан с другой, Джихан-младший сидел в центре на пони, гордый и сияющий. Кайя и Мелек встали рядом, чуть поодаль. — Вы что, как поссорившиеся? — Кадир насмешливо глянул на них. — Невестка, приближайтесь. А то совсем не по-семейному получается. — Кадир, — спокойно сказала Алья, не поворачиваясь, — тебе в новостной отдел, не к нам. Но всё же взгляд её снова скользнул по Мелек. И в этом взгляде не было ни раздражения, ни недовольства. Только… вопрос. Мелек медленно сделала шаг ближе. Кайя не посмотрел на неё. Просто — положил руку ей на талию. Осторожно. Спокойно. Как будто так и было всегда. Как будто и не было между ними ни пропасти, ни боли, ни стен. Она напряглась. Чуть-чуть. Но не ушла. Не убрала руку. Просто смотрела в камеру, как учили в жизни перед объективами — с лицом, в котором всё спокойно. Хотя внутри… как будто воздух стал плотнее. Щёлк. Кадр готов. И только по глазам можно было догадаться — кто в этой семье по-настоящему знает, кто перед ним стоит. Небо медленно темнело, но над двором всё ещё царил свет — гирлянды, развешанные по периметру, мягко мерцали, отражаясь в бокалах, на бело-голубых шарах, на глазах гостей. Столы уже были плотно заняты, но в центре оставался просторный круг — место, куда все смотрели с ожиданием. И вот, музыка стихла. Момент, когда замолкают все разговоры, и начинается то, ради чего сегодня собрались семьи. В круг один за другим вышли мужчины. Первым — Кайя. За ним Джихан. Затем двое старших — родственники со стороны отца. Они выстроились в ряд, и когда затянулась зурна, все словно замерли. Зазвучал зейбек. В этом танце не было ни улыбок, ни веселья. Он дышал гордостью. Мужчины двигались чётко, степенно, будто несли на плечах память своих предков. Кайя держался прямо, уверенно, словно в нём было всё: его род, земля, кровь, горечь поражений и достоинство молчания. Джихан шёл рядом, резкий, горячий. Но сейчас — он подчинялся ритму, как и Кайя. Их шаги гремели по камню, и в этот момент даже дети сидели молча, заворожённо глядя на то, что происходило в круге. Мелек сидела рядом с Наре и Альей. Она смотрела на Кайю, не в силах отвести взгляда. Он был не тем, с кем она спорила утром, не тем, кто упрямо молчал, когда она ждала слов. Сейчас он был другим — сильным, взрослым, мужчиной в самом полном смысле. В его руках не было ни агрессии, ни мягкости — была сдержанная сила, которой верят. Когда музыка сменилась, залившись задорными аккордами и стуками дафа, народ вскочил. Послышались крики, кто-то свистел, кто-то уже кружил в стороне. Начался халай — яркий, шумный, как весна. Люди вытянулись в цепочку, начали хлопать в ладоши. Кто-то кинул платок Кайе — тот поймал, рассмеялся. Кайя шагнул вперёд, платок закружился в его руках, потом взмыл вверх. Джихан подхватил ритм. Они двигались быстро, в такт, переходя от шага к хлопку, хлопку — к обороту. Толпа хлопала, женщины кричали: — Ай, давай! — Жених, покажи себя! Мелек смеялась, хлопала, следила за каждым движением. Её взгляд снова и снова возвращался к Кайе, как будто он был центром всего этого дня. В какой-то момент Джихан резко обернулся, усмехнулся и, громко, на весь двор, крикнул: — Алья! Пора! Что сидишь? Ты же обещала! Алья, засмеявшись, поднялась и подошла к нему. Наре поднялась следом. Рядом встала и Мелек, не зная, куда деваться — она чувствовала, что её тоже вот-вот втянут в круг. Но в эту секунду музыка снова оборвалась. Замерла. И почти сразу — зазвучала другая. Глубокая, томная, с восточным акцентом. Заиграла Reyhani. Толпа замерла. Лишь музыканты знали, что делают. Джихан, уже стоявший в круге, удивлённо обернулся. Алья — напротив него. Их взгляды встретились. Джихан усмехнулся, шагнул. Алья — за ним. Они сошлись в центре, и сразу же начали двигаться — плавно, изящно, каждый жест — как будто продолжение другого. Это был танец не силы, не вызова, а глубокой связи. Их движения были лёгкими, почти зеркальными. Алья скользила, как ветер, Джихан — твёрдо, но мягко, как земля. Он бросал взгляд то на её руки, то в глаза, и оба — без слов — говорили друг другу всё. Гости начали аплодировать в такт. Наре хлопала, свистела. Мелек смотрела, затаив дыхание. Она даже не заметила, как к ней подошли две женщины — одна из тёть и Наре. В это же время кто-то из мужчин, смеясь, подтолкнул Кайю. — Пошли! Твоя очередь! — Пусть и невестка покажет себя! — Нет, нет! Я не умею! — Мелек пыталась отказаться, но её уже почти вытолкнули в круг. Она оказалась рядом с Кайей. Кайя тоже стоял в нерешительности, но быстро выровнял плечи и подошёл ближе. Его взгляд встретился с её. — Просто повторяй, — сказал он тихо. — Всё будет хорошо. Мелек стояла напротив. Люди хлопали. Музыка звала. Джихан с Альей уже отступили, оставляя им круг. Кайя шагнул первым. Медленно, уверенно. Его рука скользнула в сторону, плечи пошли в движение. Платок, который кто-то вложил в его ладонь, закружился в воздухе. Мелек повторила. Сначала неловко, сдержанно, будто не понимая, что делает. Но Кайя не останавливался. Он двигался дальше, по кругу, по музыке, и она тянулась за ним. Их руки почти не касались. Но между ними возникло что-то, чего не было раньше — тишина, в которой звучал только ритм сердца. Он бросил ей взгляд. Она улыбнулась. Сначала чуть-чуть. Потом шире. И тогда он достал из внутреннего кармана тонкую пачку купюр. Поднял руку, запустил их вверх. Деньги закружились, как лепестки, как лёгкий дождь. Толпа закричала, засмеялась, дети бросились ловить. Мелек засмеялась тоже. И уже не думала, что делает. Её ноги двигались в ритме, плечи — в том же темпе, что и у Кайи. Её платье ловило свет. Волосы рассыпались по плечам. А он — напротив — смотрел только на неё. Они двигались, кружились, жили в этом танце, как будто всё, что было до этого, — ссоры, боль, недоверие — осталось где-то за кругом. Здесь — были только они. В одной музыке. В одном теле. В одном шаге.