Вынужденные

Она проснулась в тишине. Белые стены, запах антисептика — всё это было слишком знакомо. Слишком. Её веки дрожали, сердце билось глухо, будто боялось снова проснуться в этой реальности. Она медленно повернула голову и увидела ту же самую капельницу, те же приборы. Те же стены. Опять. Она закрыла глаза. “Почему?” — прошептала про себя. Она ведь уже решила. Всё должно было закончиться. Навсегда. Без возвращения. Без спасений. Она больше не хотела, чтобы её вытаскивали. Мелек резко села. Голову обожгла боль, но она вцепилась пальцами в край кровати, нащупала босыми ступнями пол. Она не знала, куда, зачем, к кому. Просто уйти. Исчезнуть. Дальше — всё равно ничего. Дверь открылась — в палату вошла Алья. Она остановилась на пороге, и увидев, что Мелек уже встала с кровати, резко шагнула к ней. — Мелек, — голос дрожал, но звучал твёрдо. — Ложись. Куда ты собралась? Мелек слабо покачала головой, не смотря на неё. — Невестка… Алья… пожалуйста, дайте я уйду. Домой. Или куда-нибудь. Я не могу больше здесь. Она шагнула в сторону, но в этот момент дверь вновь отворилась. На этот раз с силой. Вошёл Демир. Его лицо было как камень — жёсткое, перекошенное, бледное от злости и страха. Он остановился в дверях, уставился на неё. — Ты никуда не уйдёшь. — Голос звенел, как хлёсткая пощёчина. — После того, что я только что узнал — никуда. — Что вы такого узнали? — почти прошептала Мелек, оборачиваясь. — Отпустите. Я не хочу… — Сядь, Мелек, — попросила Алья, подойдя ближе. — Сядь, прошу тебя. Но Мелек срывалась. Всё, что копилось в ней, вдруг взорвалось. — Хватит мне говорить, что делать! — закричала она. — Все! Хватит! Я устала! И в ту же секунду Демир подошёл вплотную, подхватил её на руки — несмотря на то, как она отбивалась, как шептала «не надо», как пыталась оттолкнуть его. Он просто отнёс её к кровати и аккуратно опустил обратно на подушки. Мелек снова попыталась подняться, но в висках запульсировала острая боль, и всё поплыло. — Мелек, — шепнула Алья, наклоняясь к ней. — Пожалуйста… остановись. Послушай. Дай я скажу. — Говорите уже, — срывающимся голосом ответила Мелек. Она лежала, отвернувшись, с зажмуренными глазами, а лицо было мокрым от слёз. Тогда заговорил Демир. Медленно, но каждое слово будто врезалось в стены. — Ты беременна, Мелек. И вдруг — тишина. Та самая тишина, что наступает после взрыва. Мелек вздрогнула так сильно, словно эти слова ударили её током. Она резко повернула голову, уставившись на брата. Глаза округлились, дыхание перехватило. — Это… такая шутка? — выдохнула она, пересохшими губами. — В каком смысле я беременна?.. Алья подошла ближе, села на край кровати, тихо, почти виновато: — Да, Мелек… ты беременна. Мы провели анализы. Подтвердилось. Мелек тут же закрыла рот рукой, будто боялась, что вырвется крик. Она захрипела от сдержанного дыхания, голова закружилась. Этого было слишком. Этого — было невыносимо много. — Мне нужно сообщить Кайе, — проговорила Алья, вставая. Мелек резко привстала и вскрикнула: — Не смейте! Не смейте говорить ему! Голос дрожал, но был страшно решительным. Она будто оборвала воздух. — Мелек… — Алья чуть пошатнулась, — прости, но он должен знать. — Если кто-нибудь расскажет ему… — Мелек проговорила медленно, чётко, почти холодно. — Я убью себя. Комната замерла. На секунду. На две. Всё, даже капельница, казалось, остановилось. Демир и Алья посмотрели на неё, в ступоре. — Не смей так говорить! — резко прорвало Демира. Он подошёл ближе, сжал кулаки. — Ты думаешь, мы не знаем, как ты сюда попала?! Мне позвонили. Сказали, ты пыталась спрыгнуть с моста. Ты с ума сошла, Мелек?! — Да! — закричала она в ответ. — Я сошла с ума! Я не смогу жить, понимаешь?! Не смогу! Я умру! Лучше бы вы меня не спасали! Лучше бы я умерла! Лучше бы я спрыгнула тогда! Она рыдала — не просто плакала, а захлёбывалась от крика. Казалось, из неё выходила вся боль, вся тьма, накопленная за месяцы. За годы. Алья подскочила к ней, обняла, прижимая к груди: — Мелек, пожалуйста… успокойся… пожалуйста… Она гладила её по голове, по спине, а Мелек продолжала дрожать, как в лихорадке. — Демир, выйди, — строго сказала Алья, не отрываясь от неё. — Она не в состоянии с тобой говорить. Демир смотрел на сестру. Беззащитную. Сломанную. С мокрыми от слёз щеками и сбившимся дыханием. Он сжал челюсти, провёл рукой по лицу — и молча вышел, прикрыв за собой дверь. Алья осталась рядом. Сидела, не отстраняясь, как мать, оберегающая раненого ребёнка. Рука её мягко лежала на плече Мелек, та плакала, молча, прерывисто, будто каждый вдох обжигал. — С ребёнком всё в порядке?.. — с трудом выговорила Мелек сквозь всхлипы. Алья кивнула, чуть улыбнулась, пытаясь передать хоть каплю спокойствия: — Да, Мелек. Ребёнок в полном порядке. Она сделала паузу. — Но твой стресс, твои срывы… они влияют на него. Мелек закрыла лицо руками. Пряталась от мира. От себя. От будущего. Они сидели так, в тишине. Только гул капельницы и глухие отголоски боли в груди. Спустя минуту Мелек чуть подняла голову. Голос её был тихий, как шёпот, но в нём жила тревога: — А кто меня сюда привёз?.. Алья чуть опустила взгляд, прикусила губу. — Незнакомый мужчина. Я не успела спросить его имя. Он исчез, как только тебя передали врачам. Мелек кивнула, молча. Она будто вспоминала прикосновение — сильные руки, запах улицы, чужое тепло. Всё было как в тумане. Она сделала вдох, посмотрела в стену перед собой. — До скольких недель можно сделать аборт?.. — спросила, будто говорила о чём-то обыденном. Алья застыла. — Мелек… — прошептала она ошарашенно. — Не делай этого. Прошу тебя. Это не только твой… это и ребёнок Кайи. — Вот именно, — Мелек опустила взгляд, голос её стал глухим. — Это ребёнок Кайи. А он теперь… жених другой девушки. — Вот именно, — твёрдо сказала Алья. — Поэтому мы должны как можно скорее рассказать ему. До свадьбы. До того, как он сделает ошибку. Мелек отвернулась, будто боялась, что выражение лица выдаст её. — Нет. Не говори ему. Я сама… сама расскажу. Алья посмотрела на неё долго. Тихо вздохнула. — Ладно. Как хочешь. Она поднялась. Поправила подол платья, задержалась у двери. — Мелек… ты можешь идти домой. Врачи говорят, физически ты в порядке. Но знай: Кайя пошёл на этот шаг — на помолвку — не потому, что хотел. А потому, что был зол. На тебя. На себя. На весь этот дом. Мелек ничего не сказала. Смотрела в пол. Ни слова. Ни взгляда. Только застывшее лицо. Алья ещё мгновение постояла… и вышла, прикрыв за собой дверь. Через десять минут Мелек уже была на ногах. Пальцы дрожали, когда она застёгивала ремешок на сумке. Её движения были медленные, выверенные — как у человека, собравшегося покинуть не только больничную палату, но и всё, что было слишком тяжёлым, чтобы нести дальше. Она шагнула к двери, но в коридоре вдруг раздались шаги. Кто-то вошёл. Мелек повернулась — и замерла. Перед ней стоял высокий парень лет двадцати восьми. Не медбрат, не врач. Одет хорошо, уверенно держался. Черты лица острые, нос правильный, в глазах — что-то тревожно знакомое. — Кто вы? — спросила Мелек, сдержанно, готовая пройти мимо. Незнакомец чуть опустил взгляд, потом посмотрел на неё. — Я… тот, кто привёз вас сюда, — произнёс он спокойно. Мелек нахмурилась. Сердце вздрогнуло, но лицо осталось почти непроницаемым. — Зря вы это сделали, — сказала она жёстко, проходя к выходу. — Не думаю, что зря, — ответил он, и в его голосе не было ни давления, ни жалости. Просто факт. Мелек хотела пройти мимо, но он неожиданно протянул руку: — Я — Али Альбора. Она остановилась. Медленно подняла взгляд. Его рука всё ещё была протянута. И в его лице что-то вдруг сложилось — черта подбородка, жест плеча, тень во взгляде. Она отступила на шаг. — Али Альбора… — повторила она тихо. — Тот самый… родственник Кайи. — Если вы Альбора, — продолжила она после паузы, уже более жёстко, — вы должны были знать, кто я. Не так ли? Уголок его губ чуть дёрнулся. — Вы — Мелек. Жена Кайи… или уже бывшая? Её дыхание сбилось. Хотела ответить, что-то сказать, уколоть, отвернуться, но в этот момент дверь открылась. На пороге стоял Демир. Лицо его напряглось, взгляд метнулся с Мелек на Али. — Ты? — коротко бросил он. — Что ты тут делаешь? Мелек сделала шаг к брату. — Мы уходим, брат, — сказала она твёрдо. Она взяла Демира под руку, отвела взгляд от Али — и, не оборачиваясь больше, вышла из палаты. За их спинами остался только слабый запах антисептика и молчаливый взгляд Али, пронзающий воздух, будто вопрос без ответа. Они вышли из больницы молча, не сказав ни слова друг другу. За её спиной оставался Али Альбора и всё то, что болело в груди. Мелек села в машину рядом с братом, пристёгивая ремень с едва заметной дрожью в пальцах. Мотор завёлся, и машина мягко тронулась с места. — Этот парень… — тихо сказала она, глядя в лобовое стекло. — Это был Али Альбора. Он откуда взялся? Демир сжал руль сильнее, словно от его ответа зависело больше, чем хотелось бы. — Он… родственник, — нехотя сказал он. — Один из Альборов. Не знаю, почему он здесь. Мелек кивнула, выдохнула. — Это он спас меня, брат… — произнесла она после паузы. — Он снял меня с моста. Демир закрыл глаза, на мгновение отстранился от дороги, опустил голову. Глубоко вдохнул. — Ну, спасибо… — тихо пробормотал. — Хоть один их нормальный поступок. Но к особняку Байбарсов они не поехали. Машина свернула в сторону — через мост, по узкой дороге вдоль холма, туда, где росли старые деревья, и ветер шумел свободнее. Демир остановил машину на уединённой площадке у склона, где было тихо, только слышался шелест листвы. Он заглушил мотор, повернулся к сестре. — Мелек, послушай… — сказал он серьёзно, — ты теперь беременна. Это уже не шутки. Нельзя тебе больше делать то, что ты сделала. Нельзя. Не пытайся больше себя убить. Она резко повернулась к нему. В глазах — не гнев, а что-то сломанное, сухое. — А что такого? — бросила она. — Лучше умереть и мне, и ребёнку, чем существовать в этом мире, как живые мертвецы. — Мелек! — голос Демира дрогнул. — Одумайся! Ты думаешь, твоя смерть хоть что-то решит? Этот ребёнок… ты думаешь, он не хотел бы жить? Она отвернулась, сжала руки на животе. — Не смогу я жить, брат, — прошептала она. — Я люблю его. Я люблю его… А он теперь почти женат. Демир резко повернулся к ней. — В каком смысле — почти женат? Мелек закрыла лицо руками, будто только так могла справиться с тяжестью всего. — Я пошла на мост… — выдохнула она, — потому что у Кайи сегодня была помолвка. С другой девушкой. Резкий удар — Демир со всей силы ударил по рулю, зло и бессильно. — Я убью его! — процедил он сквозь зубы. Мелек дёрнулась, схватила его за руку. — И мой ребёнок останется без отца? — сказала она жёстко. — Или твой ребёнок останется без отца? Он опустил голову. — Брат… — сказала она уже тише. — Хватит. Хватит этих войн, хватит драк. Мы уже заплатили за всё. И я, и ты, и отец. Демир глубоко выдохнул. Несколько секунд он молчал, потом медленно проговорил: — Прости, Мелек. Прости меня. Я не должен был заставлять тебя выйти за него. Я был глуп… ослеплён. Я просто хотел тебя уберечь, но всё испортил. Мелек отвела взгляд. — Теперь уже поздно, брат… — сказала она почти шёпотом. — Слишком поздно просить прощения. Машина скользнула к дому Альбора, как тень — плавно, бесшумно, будто сама ночь подвозила их обратно. В ней сидели Кайя, Наре, Садакат и Джихан. Помолвка состоялась. Всё прошло по плану, идеально, как задумывали старшие, как хотели родственники Ипек, как требовали традиции. Но на душе у Кайи было пусто.  Он вышел первым. Молча. Ни слова не сказал в машине. Даже Наре не осмелилась что-то спросить. Кольцо на руке казалось не просто чужим — оно обжигало кожу. Оно не было их. Не было их с Мелек. Не их память. Не их обещание. Наре последовала за братом, чуть склонив голову. За ней Садакат, не зная, куда смотреть — на сына, в которого вложила всё, или в небо, чтобы не заплакать. Джихан закрыл дверь машины и догнал их у порога. Дом Альборов ждал их как всегда — ровный, строгий, родовой. Но никто из них не чувствовал себя в нём в ту секунду дома. И как только они пересекли порог, почти одновременно раздался визг шин — у ворот остановилась другая машина. Из неё быстро вышла Алья, вся на нервах. Ни слова не говоря, почти бегом направилась в дом. Она будто даже не видела никого из них, так сильно она была сосредоточена на мысли, которая толкала её вперёд. Они все вошли внутрь, один за другим, как после долгого спектакля, где каждый играл не свою роль. Тишина в доме казалась громче любого разговора. Только плетёные люстры над лестницей покачивались в лёгком сквозняке, будто качали чью-то душу. И вдруг из глубины дома выбежала Умю — растрёпанная, красная, как после долгого бега. Она задыхалась. Подбежала к Джихану и проговорила на одном дыхании: — Господин Джихан… господин Джихан… пришёл… пришёл господин Али. Все остановились как вкопанные. Молчание стало тяжёлым. Наре инстинктивно положила руку на плечо Кайе. Он медленно повернул голову. Садакат замерла у подножия лестницы. — Что? — спросил Джихан. — Али?.. И тут с первого этажа, со стороны приёмной, раздался твёрдый, спокойный голос: — Если вы закончили помолвку, то теперь, может быть, время поговорить по-настоящему. Они все обернулись. В дверях стоял Али Альбора. В тёмной рубашке, с прямой спиной, с глазами, в которых было слишком много молчания. И в этот момент впервые Кайя и Али встретились глазами. Глаза двух мужчин, выросших в одном клане, с одной фамилией. Гостиная дома Альборов наполнилась напряжением, как раскалённым воздухом перед бурей. Все только что вернулись с помолвки — вечер должен был завершиться спокойно, но Али внёс в этот дом другое дыхание. — Добро пожаловать, конечно, — сказал Джихан, сделав шаг вперёд и складывая руки на груди. — Но зачем ты тут, Али? Али расправил плечи и чуть усмехнулся. — Родственников разве так встречают, брат Джихан? Наре подошла ближе, усталость от поездки отражалась в её движениях и голосе. — Али, мы все вымотались. Может, оставим приветствия до утра? Только одна из всех не шевелилась — Алья. Она стояла чуть в стороне, будто отрезанная от всей сцены. Лицо её побледнело. Потому что она узнала его. Это был тот мужчина… тот, кто держал Мелек, кто спас её. Она открыла было рот, но не успела произнести ни слова. — Поздравляю, Кайя, с помолвкой, — неожиданно произнёс Али, обращаясь прямо к нему. — Но ты знал, куда после этого пошла невестка Алья?  Вся семья в одно мгновение повернулась к Алье. Вопрос Али прозвучал как вызов — не только Кайе, но и ей. Алья с трудом сглотнула. Взгляд всех на себе ощущала, как нож. Ей нельзя было говорить всю правду. Особенно… о беременности. — Я… Я пошла в больницу, — выдохнула она. — Мелек… попала туда. Кайя словно очнулся от транса. Он резко шагнул к ней, брови нахмурены, голос срывался. — Как? Как она? Что с ней? Но не успела Алья ответить, как голос Али прозвучал вновь, спокойно, но глухо: — Я снял её с моста. Она упала в обморок прямо у меня на руках. Словно удар. Кайя повернулся к нему так резко, что задел плечом стул. Подошёл вплотную, его руки сжались в кулаки. — Что ты несёшь? — зарычал он. — Что ты… делаешь рядом с ней, а? Он бросился к нему, но Джихан и Наре тут же схватили его за плечи, удерживая. — Кайя! — воскликнула Наре. — Успокойся! — Не трогай её, слышишь? — кричал Кайя, пытаясь вырваться. — Не приближайся к ней! Али стоял спокойно, даже не сделал шаг назад. — То есть тебя смущает, что я встретился с ней, — сказал он тихо. — Но не смущает, что она чуть не покончила с собой? Кайя застыл. Взгляд его побледнел. Он будто только сейчас понял… каждое слово. Как будто эти слова обрушились на него с опозданием, как лавина. Он вырвался из рук Джихана и с трудом удержался от того, чтобы не закричать. — Что ты сказал?.. Тишина. Никто не проронил ни звука. Алья отвернулась. Ей было плохо. Её трясло. А Кайя стоял посреди комнаты, будто потеряв опору под ногами. Всё лицо его побелело. Он вдыхал, но не мог выдохнуть. Али посмотрел на него прямо. В гостиной по-прежнему стояла тишина. Слова Али, будто камень, упали в центр комнаты и разлетелись эхом по сердцам всех присутствующих. Кайя всё ещё стоял, будто его сковало. Грудь ходила ходуном. Он то смотрел на Али, то на Алью, пытаясь как будто в уме сопоставить слова, которых не хотел слышать. — Что ты только что сказал? — голос Кайи сорвался, он был неузнаваем — почти хриплый, надломленный. — Я снял её с моста, Кайя, — спокойно повторил Али. — Мелек стояла там. Совсем одна. Я думал, она просто смотрит… Но потом она шагнула. Я подбежал. Успел. Она упала в обморок в моих руках. И я отвёз её в больницу. На лице Кайи промелькнула боль. Он будто на мгновение перестал дышать. Затем шагнул вперёд, с дрожью в голосе: — Где она сейчас? Я должен к ней. Сейчас же. Он почти повернулся к двери, но тут Садакат резко сделала шаг вперёд и громко: — Нет. Он остановился. Обернулся. — Что ты сказала? — Ты не пойдёшь к ней, Кайя, — твёрдо сказала она, сжав руки перед собой. — Это закончено. Ты сделал выбор. Сегодня. Ты — жених другой женщины. Ты обручён. — Мам… — попыталась сказать Наре, но Садакат даже не посмотрела на неё. Кайя посмотрел на свою мать с недоверием. — Мам… Она… Она чуть не умерла. Как я могу остаться тут, зная это? — Ты останешься, — холодно сказала она. — Ты обязан. Ты Альбора. Ты не имеешь права бросать невесту в день помолвки и нестись к той, с кем всё давно разрушено. — Ничего не разрушено! — крикнул он, в голосе прорезалась боль. — Ты слышишь меня?! Ничего не разрушено! Я не… я не могу думать сейчас ни о чём, кроме неё! Ни о кольце, ни о помолвке, ни о доме! Она… она была одна. Она дошла до такого… и я не знал! Алья отвернулась, сжала губы. Она знала — знала, что там, в больничной палате, под рубашкой Мелек билось ещё одно сердце. И знала, что не имеет права выдать её. Али стоял чуть поодаль, наблюдая за этим бурей. Он не вмешивался. Но вдруг сказал тихо: — Я могу отвезти тебя к ней, если хочешь. Садакат резко повернулась к нему. — Ты уже достаточно натворил. Тебя никто не звал в этот дом. — Да, но Мелек тоже никого не звала, когда оказалась на мосту, — спокойно сказал он. — Вы все в этом доме её любили. Где вы были тогда? Садакат хотела ответить, но Кайя перебил: — Где она, Али? Она всё ещё в больнице? — Нет, — тот покачал головой. — Она ушла, как только очнулась. Не сказала, куда. Но, думаю… ты сам найдёшь. Кайя шагнул к двери, но Садакат перехватила его за руку. Он резко остановился. — Ты сейчас бросаешь помолвку? — тихо, угрожающе спросила она. — Ради женщины, которая уже однажды оставила этот дом в руинах? Ради той, кто принесла столько боли? — Ради той, кто была одна, — ответил он. — И кому некуда было пойти. Ради той, кто когда-то принадлежала этой семье. Кому вы все дали надежду… и потом отвернулись. Он скинул её руку с плеча. — Я не могу позволить, чтобы она думала, будто в этом мире никому не нужна. — Даже если ради этого ты предашь другую? — снова спросила Садакат. Кайя резко остановился у двери. Помолчал. Глаза закрылись. — Я уже предал одну. Второй раз я этого не сделаю. И вышел. В дверях он обернулся к Али: — Если знаешь хоть что-то — скажи. Где она? Али посмотрел на него. Потом отвёл взгляд. — Она не сказала. Но я верю — ты сам её найдёшь. Если сердце не врёт. Кайя кивнул. И ушёл. За его спиной в гостиной осталась молчащая, застывшая семья. И мать, которая вдруг поняла — она проиграла. Не Мелек. А Кайю. Темнота уже плотно легла на город, когда машина Кайи резко остановилась перед особняком Байбарс. Он даже не стал заглушать мотор — просто выскочил из машины и рванул к воротам. Охрана отреагировала сразу: двое мужчин в чёрной форме встали на его пути, вытянули руки, не давая пройти. — Уйдите с дороги! — голос Кайи дрожал от злости и отчаяния. — Я должен её видеть! Сейчас же! — Извините, господин, — один из охранников был крепок и спокоен, — но мы получили приказ никого не впускать. Особенно вас. — Что? Что ты сказал? — Кайя шагнул вперёд, но его снова перехватили. — Кто дал вам этот приказ? Эй! Я с вами разговариваю! Он рвался, дергался, руки тряслись от напряжения. Лицо вспыхнуло — не от злости, от бессилия. — Я должен её видеть, слышите? Мелек! — закричал он, подняв глаза к дому. — Меле-е-еек! На крик с верхней террасы загорелся свет. И почти сразу же в дверях особняка появился он. Демир. Высокий, в чёрной рубашке, с крепко сжатыми руками за спиной. Он молча смотрел вниз, на Кайю, который всё ещё пытался вырваться из рук охраны, и в его лице читалась не ярость, а ледяная решимость. — Хватит, — сказал Демир спокойно. Кайя поднял голову. Их взгляды встретились. — Пусти меня. Я должен её увидеть, — выдохнул он. — Тебе тут не рады, — сказал Демир, и его голос был твёрд, как камень. — Ты сделал свой выбор. Сегодня. Мы все слышали. — Я не знал, — глухо ответил Кайя. — Я не знал, что она… что она могла… — он замолчал, стиснув зубы. — Я не могу так. Мне нужно поговорить с ней. — Слишком поздно, — отрезал Демир. — Она не хочет тебя видеть. — Дай мне сам это услышать, — сделал шаг вперёд Кайя. — Только скажи ей, что я здесь. Пусть сама скажет. Только она. Молчание. — Я умоляю, Демир, — в голосе Кайи звучала не злость и не гордость, только усталость и надлом. — Если она скажет, что не хочет меня видеть — я уйду. Клянусь. Только скажи ей. Демир смотрел на него долго. Секунды тянулись бесконечно. Потом он отвернулся и сказал охране: — Пропустите. Кайя тяжело выдохнул. Его сердце стучало в горле. Он не знал, что ждёт внутри. Но знал — он не сможет не пойти. Тяжёлая деревянная дверь особняка Байбарс с тихим скрипом распахнулась перед Кайей. Внутри было тихо. Ни слуг, ни голосов. Только приглушённый свет в холле и запах жасмина, который всегда витал в доме. Он шагнул внутрь — неуверенно, как человек, которому больше не принадлежит это место. И в то же время — как человек, которого влекло сюда всей болью и всей любовью его сердца. — Мелек, — тихо позвал он, будто её имя могло появиться в воздухе, будто она могла отозваться просто потому, что он нуждался в этом. Из глубины коридора донёсся еле слышный шорох. Он пошёл на звук. В гостиной горела только лампа у дивана. На его краю, закутавшись в плед, сидела она. Мелек. Бледная. Тихая. С опущенными глазами. Она услышала шаги, подняла голову — и встретилась с ним взглядом. Этот взгляд обжёг. — Уходи, — сказала она глухо. Он застыл. Словно эти два слова отрезали его от всего воздуха в комнате. — Мелек… — его голос дрогнул. — Уходи, Кайя. — Она поднялась, плед соскользнул с плеч. — Ты сделал свой выбор. Я — не женщина, к которой приходят после чужой помолвки. Он шагнул ближе. — Я не знал, что с тобой… — он с трудом проглотил слова. — Я не знал, что ты… у моста… — Не знал? — она засмеялась. Но в её смехе не было ничего, кроме боли. — А что бы изменилось, если бы знал? Помолвку бы отменил? Или тайно бы приходил, как сейчас? — Не говори так, — Кайя подошёл ближе, — ты не понимаешь… — Нет, Кайя. Это ты не понимаешь. — Она стояла прямо перед ним. Глаза мокрые, голос ровный. — Я стояла на краю. Я уже сделала шаг. И единственный, кто оказался рядом — был не ты. Это был другой человек. Не ты. Он молчал. Он не знал, что сказать. Не знал, как вернуть хоть одно из её слов обратно. — Ты теперь принадлежишь другой, Кайя. — Мелек сделала шаг назад. — И я не собираюсь бороться за место, которое мне больше не принадлежит. Уходи. Пока я ещё способна говорить спокойно. — Мелек… — в его голосе было всё: любовь, страх, отчаяние. — Я должен знать… ты… ты в порядке? — Нет, — тихо ответила она. — Но я выживу. Без тебя. Он смотрел на неё, как на уходящий берег, который уже не вернёшь. Хотел подойти. Обнять. Попросить простить. Остаться. Но не сделал ни шага. Только дверь за Кайей захлопнулась, как тишина в доме стала пугающей. Мелек так и осталась стоять посреди комнаты, будто сама не поняла, как устояла. Слёзы наворачивались, но она сдерживала их — до того самого момента, пока не послышались мягкие шаги и в проёме не появилась Зеррин. Она стояла с порога, не говоря ни слова. Лишь посмотрела на Мелек внимательно, по-женски чутко. Мелек медленно обернулась. И едва увидела лицо Зеррин — словно вся хрупкость внутри неё треснула. Зеррин не спрашивала ничего. Подошла и просто крепко обняла. — Всё, тсс… — шептала она, мягко гладя её по спине. — Я рядом, я тут. Выплачь всё, родная. Не держи. Мелек сдалась. Заплакала тихо, почти беззвучно. Опустила голову на плечо Зеррин, словно на последний остров в этом разбитом мире. — Почему он пришёл? — выдохнула Мелек. — Зачем он пришёл, если всё кончено? — Потому что ты — его дом, Мелек, — прошептала Зеррин. — Даже если он сам это ещё не понял. Ты его боль. Ты его совесть. Его сердце. — Но у него теперь другая… — Мелек отстранилась и вытерла слёзы. — Я не могу жить в этом. Я чувствую, как всё внутри рушится. Зеррин присела рядом, взяла её руки в свои. — Знаешь, я всю жизнь прожила рядом с мужчиной, который вечно пытался всё контролировать. И иногда делал больно, не потому что хотел, а потому что не понимал, как иначе. — Она чуть улыбнулась. — Но я всегда знала: даже если весь мир отвернётся — рядом должна быть хоть одна женщина, которая не даст тебе умереть в своей боли. Мелек посмотрела на неё с благодарностью. — Так вот, — продолжила Зеррин, — я буду той женщиной для тебя, если хочешь. Не потому что ты сестра моего мужа. А потому что я тебя люблю. Как женщину. Как человека. Как Мелек. Мелек не выдержала — снова разрыдалась. Но в этот раз — уже не от одиночества. — Ты не одна, слышишь? — прошептала Зеррин, обнимая её крепче. — И ты справишься. Ради себя. За окном ночное небо было чёрным, без единой звезды. Но в доме Байбарс снова зажёгся свет. И в нём, наконец, Мелек перестала чувствовать себя потерянной. Зеррин продолжала крепко обнимать Мелек, чувствуя, как та сжимается у неё на груди, как рыдания пронизывают её всю — не отчаянные, не разрушительные, а скорее… освобождающие. Слёзы, которые копились, вырывались наружу. Зеррин не торопила. Она просто была рядом. — Всё… всё хорошо, — прошептала она, чуть наклонившись к уху Мелек. — Выплачься. Не держи в себе. Мелек вцепилась пальцами в ткань её рубашки, как будто боялась отпустить. Её плечи ещё вздрагивали, но дыхание стало чуть ровнее. Зеррин мягко гладила её по голове, будто бы младшую сестру, ребёнка, себя саму в каком-то прошлом — всех сразу. Прошло несколько минут, прежде чем Мелек с трудом подняла голову. Глаза были покрасневшими, губы дрожали. — Прости, — хрипло прошептала она. — Я не хотела… просто… всё накопилось. Зеррин слегка покачала головой, отводя прядь её волос за ухо: — Не проси прощения за боль, Мелек. Особенно за ту, которую никто кроме тебя не знает. Мелек тяжело выдохнула, опуская взгляд. Она хотела сказать, рассказать. Но не могла. Слова будто застряли в горле. И тогда она спросила другое: — Тебе было тяжело, когда ты поняла, что Кайя не твой? Зеррин ненадолго замерла. Потом откинулась на спинку кресла, взгляд её стал вдумчивым. — Да. Очень. — Она не стала притворяться. — Я ведь верила в нас. В детстве… а потом даже когда мы повзрослели. Я думала, у нас всё будет. Мы же были почти как семья. А потом… всё изменилось. Появился Демир. Появилась я настоящая, не та, которая жила мечтами. И я выбрала его. Она перевела взгляд на Мелек. — Мне тоже было страшно. Но страх — не повод не жить. Не любить. Не идти вперёд. Мелек опустила ладони на живот. Неосознанно. Осторожно. И быстро убрала — чтобы Зеррин не заметила. Но та всё равно уловила это движение, что-то хрупкое, неясное, как щелчок в тишине. Зеррин чуть прищурилась. — Мелек? — Ничего, — тихо ответила та, сразу подняв голову. — Просто… всё навалилось. Я не знаю, что делать. Я устала. Зеррин долго смотрела на неё. А потом накрыла её ладонь своей — легко, бережно. — Тогда просто побудь. Здесь. Не надо ничего решать. Мы с Демиром рады, что ты под этой крышей. Ты часть нас. Неважно, что там с Кайей. Неважно, кто что думает. Здесь ты в безопасности. И ты не одна. Мелек снова сжала пальцы. Хотела заплакать — но слёзы закончились. Осталась только тишина. И эта рука — рядом. Живая, тёплая, принимающая. Мелек долго молчала. В комнате стояла почти священная тишина — тишина после бури. Зеррин не отводила взгляда, чувствовала, что её собеседница словно борется с чем-то внутри, что-то прячет, сглатывает слова, которые вот-вот прорвутся. И наконец, Мелек чуть наклонилась вперёд, положила руку на живот и прошептала, почти не слышно: — Зеррин… я беременна. Воздух мгновенно стал плотным. Время будто застыло. Зеррин расправила плечи, словно её пронзило током. Она замерла. На лице — всё сразу: шок, неверие, волнение. Губы чуть приоткрылись, глаза расширились. — Что… что ты сказала? — прошептала она, будто надеясь, что ослышалась. Мелек снова кивнула, чуть смелее: — Я беременна. От Кайи. Зеррин медленно опустила взгляд на её живот. Вдохнула — резко, как будто только сейчас вспомнила, как дышать. Потом снова подняла глаза на Мелек. Слова застревали у неё в горле. Сердце билось слишком громко. — Но… он же… помолвлен. — Её голос сорвался, слишком тихо, слишком осторожно. — Я знаю, — ответила Мелек. — Я всё знаю. — Ты давно?.. — голос Зеррин дрогнул. — Несколько недель. Я узнала…недавно. — Она сжала подушку, словно ища в ней опору. — Я не знала, как сказать. Я не знала, куда деться. Зеррин прикрыла рот рукой. Повернулась к окну, будто нужно было сделать шаг в сторону, чтобы переварить услышанное. Потом вдруг резко подошла к Мелек и села рядом, схватив её за руки. — Послушай. Это… это многое меняет. Очень многое. Но ты только не пугайся, хорошо? — Она говорила быстро, сбивчиво. — Ты не одна. Я с тобой. Мы с тобой. Демир — с тобой. Всё будет хорошо. Обещаю. Даже если сейчас так не кажется. Мелек снова заплакала. Но теперь — не от страха, а потому что впервые кто-то сказал: «Я с тобой», и она поверила. Зеррин всё ещё была в шоке. Но в её глазах загоралось решимость. Она уже чувствовала, что это не просто тайна. Это ответственность. И если судьба дала ей шанс быть рядом в этот момент — значит, она не имеет права отступить. — Мелек… ты справишься, слышишь? И ты не одна. Я рядом. Всегда. Он не помнил, как дошёл до особняка Альбора. Как открывал двери, как поднимался по лестнице. В памяти — только её глаза. Те глаза, в которых раньше была нежность. А теперь… боль. И граница. Глухая стена, через которую он не мог пройти. Он толкнул дверь своей комнаты, закрыл её и замер. В этой тишине дышать стало тяжело. Он остался один. Окончательно. Кайя прошёл к столу и, как в забытьи, смахнул с него всё — книги, телефон, рамку с фотографией, где случайно была она. Звон стекла, глухой стук предметов. Всё летело на пол. Он резко сорвал с себя пиджак, бросил его в угол. Завёл руки за голову, выпрямился, потом ударил кулаком в стену. Один раз. Второй. Громко. Отчаянно. От боли на пальцах потекла кровь — но он её не чувствовал. — Почему?.. — прошептал. — Почему ты так на меня посмотрела?.. Как на чужого. Он прошёлся по комнате, как загнанный зверь. Схватил кресло — опрокинул его. — Я должен был бороться! Чёрт… должен был в тот день сказать матери «нет»! Не подписывать! Не молчать! Не позволять другим решать за меня!.. Он запустил руку в волосы, сжал затылок. Плечи тряслись. Грудная клетка поднималась высоко, но воздух не доходил до лёгких. — Я… сам всё испортил, — тихо прошептал. — Своими руками. Он упал на край кровати, ссутулившись. Кровь с руки стекала на пол. Он смотрел в одну точку — в пустоту. Где-то на полу валялось кольцо. Его обручальное кольцо — теперь уже чужое. Его новая жизнь, которую он сам себе навязал. — А я ведь… только начал жить, — выдохнул. — Только научился дышать рядом с ней. Он вскинул глаза на дверь. И шёпотом, почти неосознанно: — Мелек… В этот момент он услышал шаги в коридоре. Сначала лёгкие, потом — твёрдые. Он даже не обернулся. Только закрыл глаза и сжал кулаки. За дверью раздались голоса. И через секунду в комнату вошли Наре, Алья и Джихан. — Кайя… — первой заговорила Наре. Голос её был тихим, почти неслышным. Он не обернулся. Стоял у окна, упёршись рукой в косяк, другой — в штору. Белая ткань была в крови. Он даже не заметил. — Кайя, — повторила она, подойдя ближе. — Ты весь в крови. Сядь. Пожалуйста. — Не подходи, Наре, — его голос был низким, с хрипотой. — Не сейчас. Алья стояла в стороне, но глаза её были полны тревоги. Она только недавно держала на руках Мелек. Знала, в каком состоянии та… и теперь видела — Кайя не лучше. Только молчит. Только не плачет. — Что ты с собой сделал? — Джихан вошёл последним, не сдерживая раздражения. — Ты думаешь, всё можно разбить? Всё переломать, всё выкинуть — и тогда станет легче?! Кайя сжал зубы. Развернулся. — А что мне сделать, брат?! На колени встать?! Закричать? Ударить себя? Или просто снова стать сыном своей матери и молча пойти под венец?! — Ты не ребёнок, чтобы винить всех вокруг! — резко сказал Джихан. — Ты мужчина. Ты должен был решать сам. — Я решил, — прошипел Кайя. — И вот результат. Она выгнала меня. Сказала, чтобы я больше не приближался. Понимаешь, брат? Она смотрела на меня, как будто я чужой. Как будто я… ничто. Он прошёлся по комнате, остановился напротив зеркала и с отвращением сорвал его со стены. Оно грохнулось на пол, разлетевшись вдребезги. Наре подскочила: — Всё, хватит! Кайя, ты убьёшь себя этим! Он посмотрел на неё с такой пустотой в глазах, что на секунду у неё перехватило дыхание. — Я уже убил всё, что имел, Наре. Своими руками. — Ещё не всё, — тихо сказала Алья, подходя ближе. — Если бы было всё… ты бы не стоял сейчас здесь. — Она не простит. Она не должна прощать. Я это заслужил, — Кайя вдруг сел прямо на пол. Наклонился вперёд, уткнувшись лбом в скрещённые руки. — И я даже не знаю, что хуже — то, что я это понимаю… или то, что всё равно хочу к ней. — Она жива. Значит, всё ещё может измениться, — мягко сказала Наре, садясь рядом. — Но если ты будешь продолжать себя уничтожать, то ты и её потащишь за собой. Она сейчас едва дышит, Кайя. И если ты сломаешься, она… она может не выдержать. Кайя поднял голову. Его взгляд дрожал — впервые за всё время, с того момента, как она его прогнала, он позволил себе испугаться. Он посмотрел на Алью. Глухо спросил: — Мелек… она ведь не сделает с собой ничего… да? Алья чуть выпрямилась, как будто ожидала этого вопроса. Сомнение скользнуло по её лицу, но она быстро подавила его. — Не думаю, — спокойно, но с болью в голосе произнесла она. — Демир рядом. Он не даст ей упасть. Кайя резко отвернулся. На секунду все увидели, как его плечи дрогнули. Он прошёлся по комнате и ударил кулаком в шкаф. Тот качнулся, но устоял. — Чёрт… — прошипел он. — Демир… Демир был для неё самым ненавистным человеком в этом мире. А теперь… теперь он ближе к ней, чем я. Я — теперь на его месте. А он… на моём. Он злобно рассмеялся и осел на край дивана, сжав руки в замок, будто пытаясь не дать себе снова что-то разбить. Алья подошла ближе, присела рядом и мягко коснулась его плеча: — Кайя, ты должен быть сильным. Мелек сейчас в уязвимом состоянии, она… Она резко остановилась. Резко, будто сама поняла, что вырвалось лишнее. Все трое — Наре, Джихан и Кайя — повернулись к ней. Кайя напрягся, прищурился, и его голос был уже не срывистым, а опасно спокойным: — Она что? Алья отвела взгляд, но всё же выговорила: — Она… она может возненавидеть тебя, Кайя. Тишина. Слово повисло, как удар в живот. Он не вздрогнул. Только в глазах что-то потухло окончательно.  Джихан тяжело вздохнул и заговорил серьёзным, твёрдым голосом: — Алья права. Кайя… ты должен понять, эта помолвка… она разрушит не только тебя. Она уже разрушает её. И если ты не остановишь это, вы оба… никогда не выберетесь. Он помолчал, а потом добавил: — Я поговорю с отцом этой девушки. Попытаюсь что-то решить. Но это будет тяжело. Она дочь главы другого клана. Любое неверное слово — может развязать войну. Кайя покачал головой, почти с безумием в голосе: — Я это заслужил. Пусть её отец убьёт меня. Наре вскинула руки к лицу, закрыла рот, словно пытаясь удержать крик. Алья в ужасе уставилась на него. — Что ты несёшь?! — Джихан шагнул вперёд. — Ты думаешь, смерть — выход? Думаешь, если ты умрёшь, всё станет легче? — Ей станет, — прошептал Кайя. — Она всё равно ненавидит меня. Не простит. Я разрушил её. — Если она переживёт тебя… и найдёт себе другого, ты будешь в порядке? — вдруг сказала Наре. Голос её был тих, но твёрд. Эти слова ударили точнее любого крика. Кайя замер. Словно не мог осознать, что услышал. — Ты думай об этом, Кайя, — продолжила Наре. — Подумай. Если однажды, через год, ты увидишь её… с другим. Смог бы ты тогда жить? Он долго молчал. В груди что-то ныло, сжималось, рвалось наружу. И впервые за всё это время он не злился. Он боялся. — Нет, — выдохнул он. — Не смог бы. И комната снова погрузилась в тишину. Тишину, в которой четверо взрослых людей впервые поняли: то, что казалось крахом — ещё не конец. Но чтобы вернуть хоть что-то, кто-то должен будет пойти против всего. Даже против своей матери. Раннее утро в доме стояло тишиной, будто ночь ещё не ушла совсем. Свет пробивался сквозь щели плотных штор, растекаясь по полу мягким, пепельным отсветом. Комната была погружена в полумрак. Мелек лежала, прижав ладони к животу, словно пыталась осознать что-то необъятное. Но её внутреннее состояние не давало покоя. В горле стоял комок. Воздух казался плотным, тёплым, как будто напоённым чем-то тяжёлым. И вдруг — резкий спазм в животе. Её повело вперёд, дыхание сбилось. Не раздумывая, она вскочила с кровати, откинула покрывало, босыми ногами пробежала по прохладному полу и, придерживаясь за стену, поспешила в ванную. Бледная, с дрожащими пальцами, она опустилась перед раковиной. И почти сразу — рвота. Тело сжалось в комок, как будто сама душа отказывалась принимать то, что уже происходило внутри неё. Когда всё закончилось, она ещё какое-то время оставалась, опираясь руками о края раковины. Пот капал со лба. Глаза были полны боли и растерянности. И в этот момент сзади послышался тихий голос: — Мелек? Она вздрогнула. Обернулась — на пороге ванной стояла Зеррин. У неё в руках была чашка чая, а на лице — лёгкая тревога. — Всё в порядке? — спросила она, делая шаг вперёд. Мелек медленно выпрямилась, вытерла губы краем рукава и слабо кивнула: — Меня… стошнило. Она произнесла это без всякого окраса. Просто как факт. Будто пыталась сама себе напомнить — это реальность. Это происходит. Зеррин на секунду задержала взгляд на ней, а потом, как-то очень мягко, почти тепло, чуть улыбнулась. Не из легкомыслия — из понимания. — Это особенности беременности, — тихо сказала она. — Не волнуйся. Это бывает. Мелек закрыла глаза. Словно это слово — беременность — было для неё тяжёлым колоколом, ударившим прямо в грудь. Она знала. Но до сих пор не могла принять. Слёзы подступили к горлу, но она их сдержала. Молча стояла, всё ещё держась за раковину, будто боялась, что если отпустит — упадёт. Зеррин подошла ближе, осторожно поставила чашку на край умывальника и, не дотрагиваясь, просто стояла рядом. Как женщина, которая знает, что сейчас не нужны ни советы, ни утешения. Только молчаливое присутствие. Мелек шепнула — еле слышно, как будто самой себе: — Я не готова… Зеррин не ответила сразу. Только после паузы — сдержанно, с достоинством, но искренне: — Ни одна женщина не бывает готова… до тех пор, пока не почувствует, что носит внутри себя жизнь. А ты уже чувствуешь. Поэтому и страшно. Мелек открыла глаза. Взгляд был смятённым, разбитым, но в нём появилась тень понимания. Или, может быть, принятия. Пусть и болезненного. Зеррин выпрямилась, на её лице не было жалости — только сила. Женская, тихая, крепкая сила, которую передают не словами, а присутствием. — Пойдём. Я заварю тебе мяту. Это немного поможет. Мелек кивнула. Очень тихо. И пошла следом, не оглядываясь, но с лёгкой дрожью — как человек, который впервые идёт по дороге, которую не выбирал… но по которой должен идти. Мелек сидела за кухонным столом, закутавшись в тёплый халат. В руках она держала чашку с мятным чаем — крепким, терпким, с лёгкой горчинкой, которую раньше бы не заметила. Сейчас же всё ощущалось иначе: вкус, запах, даже тепло сквозь фарфор. В груди щемило. И всё, что окружало её, будто происходило не с ней, а где-то рядом, на границе тишины. Зеррин металась у плиты. Без излишней суеты, уверенно — как всегда. Она нарезала сухарики, поставила кастрюлю с молоком, параллельно говоря: — Сейчас главное — не нервничать. Тебе нужно беречь себя. Особенно в первом триместре. Я это прошла. Тошнота — временно. У кого-то она держится до четвёртого месяца, но… Она оглянулась на Мелек и увидела, как та молча смотрит в чашку, будто ищет в её глубине ответы на вопросы, которые не осмеливается задать вслух. — Мелек… — Зеррин подсела рядом. — Я понимаю. Ты не готова. Это не значит, что ты не справишься. Это не про возраст. Это про силу. А у тебя она есть. Мелек поджала губы. Не спорила. Но и не соглашалась. Она просто пила. Медленно. Глоток за глотком. И вдруг — звук быстрых шагов. Скрип двери. Резкий, будто что-то прорвало. И голос — взволнованный, громкий: — Он проснулся! Обе вздрогнули. На пороге кухни стоял Демир — весь как на взводе. Его грудь тяжело вздымалась, будто он бежал. Лицо было взбудоражено, но в глазах — не страх, а светлая тревога. — Папа… он пришёл в себя, — выговорил он уже тише, глядя на Мелек. Она резко подняла голову. Чашка дрогнула в руках. — Он… — Мелек вскочила, не договорив. Зеррин мгновенно подхватилась: — Подожди! Ты же еле держишься на ногах. Ты не можешь туда бежать в таком состоянии. — Я должна, — срывающимся голосом прошептала Мелек. — Я пойду с тобой, — тихо, но решительно сказала Зеррин, и уже смотрела на неё не как невестка, а как сестра по боли. — Пошли. Мелек кивнула. Впервые за всё утро — уверенно. Когда они прибыли в больницу, солнце уже поднималось над городом, пробивая окна приёмного отделения мягким, рассеянным светом. Всё вокруг было бледным, стерильным — от стен до лиц уставших медсестёр. Но в груди у Мелек всё пульсировало от тревоги. Они поднимались на лифте втроём — Мелек, Демир и Зеррин. Никто не говорил. Даже Демир, обычно не умеющий молчать, стоял с зажатыми челюстями, уставившись в металлические двери, как будто от этого зависело, как откроется палата. Когда они дошли до нужного этажа, Мелек на мгновение замерла у двери, сердце сжалось. Она боялась. Ей хотелось увидеть отца, услышать его голос, но… какая-то часть внутри подсказывала — что-то будет не так. Или, наоборот, слишком по-настоящему. Демир толкнул дверь первый. Он шагнул вперёд решительно, но дыхание всё равно сорвалось, когда он увидел его — их отца — в кровати. Он был бледен, лицо обострилось, глаза прикрыты, но веки дрогнули, когда они вошли. — Папа? — осторожно сказал Демир. Глаза старика медленно приоткрылись. Он моргнул, будто не сразу понял, что проснулся. Потом взгляд стал осмысленным. Он перевёл его на сына, а потом — на дочь. — Демир… Мелек… — голос был хриплым, но живым. Мелек подошла медленно, будто не верила. Она села на край кровати, взяла его руку. Он был жив. После всего — жив. — Мы рядом, папа, — прошептала она, еле сдерживая слёзы. Он смотрел на неё долго, будто вглядывался в её лицо, пытаясь разглядеть что-то. Улыбка дрогнула на его губах. — Ты… не спала, да? Вся в глазах. — Его голос был тише шороха. — Как всегда, — сказала Зеррин с мягкой улыбкой, стоя немного в стороне. — Мелек сама себя не жалеет. Он кивнул, будто это было именно то, что он и ожидал услышать. Потом перевёл взгляд на сына: — Как долго я спал? — Несколько дней, — ответил Демир. — У тебя была тяжелая травма, но врачи говорят — ты сильный, как всегда. Ты справился. — А кто был рядом? — спросил отец, слегка поворачивая голову к Мелек. — Мы, — коротко ответил Демир. — Мы и никто другой. Мелек лишь опустила взгляд, не в силах говорить. Ей хотелось многое сказать, но ничего не шло с губ. Её отец лежал в этой постели — не сломленный, но уязвимый. И она знала: когда он полностью придёт в себя, он обязательно начнёт спрашивать. О том, что случилось. Кто был виноват. Кто за это ответит. Но сейчас он просто сжимал её пальцы слабыми, но живыми руками. — Спасибо… — прошептал он. — Что не оставили. Мелек с трудом выдохнула: — Ты же наш отец. Куда бы мы делись? И в этой простой фразе было всё: любовь, страх, боль, долги. Всё, что стояло между ними. И всё, что их всё равно связывало. Он медленно повернул голову и, чуть приподнявшись на подушке, прохрипел: — Мелек… дочка… прости… Зрачки двигались неуверенно, будто он до сих пор не мог собрать в голове всё в целое. — Ты? Кайя?.. Мелек сделала шаг к нему. Губы дрогнули в короткой усмешке. — Ничего, папа. Мы развелись, — тихо сказала она. — Всё уже закончилось. Надим закрыл глаза. Щека чуть подёрнулась. Слабый стон, скорее от внутренней боли, чем от физической, вырвался из груди. — Дочка… я не хотел… чтобы всё так получилось, правда… Я даже… даже не делал этого… Мелек медленно опустилась рядом на край койки. Ладонью коснулась его руки. — Не говори сейчас ничего, папа. Потом. Мы потом всё обсудим. Обещаю. Только не сейчас… Она улыбнулась — тепло, немного устало. Глаза блестели. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь. — Папа… — выдохнула она. — Я беременна. Он открыл глаза. И в них — свет. Настоящий, родительский, благодарный. Он чуть приподнялся, едва заметно, как будто каждое движение давалось с трудом, но на губах дрожала улыбка. — Ты… ты будешь мамой? — Угу, — кивнула она, нежно. — А ты… дедушка. Надим прослезился. Он хотел что-то сказать, но только кивнул, а потом, тихо, почти шепотом: — Это от Кайи? Мелек кивнула снова. Надим закрыл глаза. Сделал вдох, будто собирался выдохнуть долгую молитву… но открыл их резко. — Он… он знает? Мелек замешкалась. Отвела взгляд. — Нет. Не знает. И… и не должен знать. Это неважно. Надим мгновение молчал, а потом — неожиданно резко, насколько мог — сжал её ладонь. — Дочка, — сдавленно, с отчаянием в голосе. — Уходи. Уходи отсюда. Уходи из этого города, пока не поздно. — Папа… — прошептала она, не понимая. — Если он узнает… он заберёт ребёнка. Я его знаю, Мелек. Он будет бороться. До конца. А ты… ты не переживёшь ещё одну войну. Слова прозвучали, как удар. Глухо. Тяжело. Слишком реально. Мелек резко выпрямилась. Глаза распахнулись, и в них — ни страха, ни паники. Только глубокая, волнующаяся тишина. — Что… ты сейчас сказал?.. Сзади послышался сдавленный выдох — это Зеррин. Она стояла у изножья кровати, и всё это время молчала, давая отцу и дочери говорить. Но теперь её взгляд вспыхнул тревогой. — Он… он не посмеет, — прошептала она. — Посмеет, — мрачно сказал Демир. Он стоял у окна, но теперь сделал шаг ближе. Его лицо стало жёстким, как сталь. — Он Альбор. Он считает, что ребёнок — продолжение рода. Что он может быть вырван у женщины, если та… не по его. — Не смей так говорить, — сорвалось у Мелек. Голос задрожал, но в нём уже звучал металл. — Это мой ребёнок. Я его ношу. Я его родила бы даже без него. Он не может отобрать у меня… — Мелек, — Демир подошёл ближе. — Он Кайя. Он никогда не простит себе, если упустит шанс быть отцом. Особенно если узнает, что ты скрыла это. Ты сама знаешь, что он сделает. Он бросит всё. — Тем более! — выдохнула она. — Я не хочу, чтобы он возвращался только из-за ребёнка! Я не хочу, чтобы он снова жалел меня, из чувства долга! Он… он женится на другой! А я… я просто хочу сохранить хоть что-то. Хоть кого-то, кто будет только мой. Её голос сломался. Зеррин подошла и обняла её, крепко, с силой, которую только женщины в их доме умели передавать через касание. — Мелек, — сказала она тихо, почти шёпотом, — если ты хочешь, я уеду с тобой. Куда скажешь. Если ты боишься — мы будем рядом. — Я не боюсь, — выдохнула Мелек, уткнувшись в её плечо. — Я просто не хочу… чтобы снова всё рухнуло. Демир стоял молча. Смотрел на неё, как смотрит брат, который впервые в жизни понимает, что не может уберечь младшую сестру от той боли, которая уже поселилась у неё в сердце. А Надим, лежа на койке, закрыл глаза. Он чувствовал, как с его души постепенно уходит что-то важное. Надежда, вера, или просто покой. Но он знал одно точно: всё, что он хотел уберечь, уже разбилось. И теперь осталось только спасти то, что осталось. Они вышли из палаты. Мелек первой шагнула в коридор — всё ещё сжата, всё ещё напряжена, словно где-то глубоко внутри сердце продолжало отбиваться, как раненая птица. Зеррин шла рядом, чуть повернув голову к ней, стараясь подобрать слова. — Мелек… — начала она мягко. — Не думай о Кайе так. Он не такой. Он ведь… он же любит тебя. Мелек остановилась. На её лице мелькнула боль, почти мимолётная, но слишком настоящая, чтобы Зеррин не заметила. — Любит? — переспросила Мелек тихо, как будто вкус этого слова стал ей горек. — Если бы любил, не пошёл бы на следующий день обручаться с другой девушкой. Даже не посмотрел бы в мою сторону. Ни словом, ни взглядом. Просто пошёл — как будто всё это было ничем. Она хмыкнула, отвернувшись. Веки задрожали. Зеррин хотела что-то сказать, может быть — оправдать, может — обнять, но в этот момент из поворота появилась Алья. Увидев их, она замедлила шаг, будто на секунду ощутила вес момента. Мелек тоже увидела её — и выпрямилась. В глазах появился контроль, но руки всё равно дрожали. Алья подошла ближе, взгляд её был мягким, тёплым, но тревожным. — Мелек, — сказала она тихо. — Как он? — Спокойный. Проснулся. Говорит, что не делал этого, — Мелек ответила почти ровно. — Но… это уже неважно. Алья кивнула. В её лице что-то дрогнуло. Она посмотрела сначала на Мелек, потом — на её живот, потом снова в глаза. И мягко, чуть заметно улыбнулась, как будто напоминая — она помнит. — Как ты? — осторожно спросила она. Мелек кивнула, но ничего не сказала. Только вздохнула. И вдруг, словно забыв, что рядом кто-то есть, пробормотала: — Я не знаю, что делать. Зеррин, стоявшая чуть поодаль, посмотрела на Алью. В её взгляде было молчаливое «помоги ей». Алья поняла это сразу. И шагнула ближе. — Тогда не решай всё сегодня. Просто дыши. — Её голос был тёплым, как прикосновение руки. — Всё, что нужно — это выстоять этот день. Потом — посмотрим. Мелек смотрела на неё. И впервые за долгое время — ничего не отвечала. Просто стояла, позволяя себе не быть сильной. Хоть на минуту. Алья внимательно всматривалась в лицо Мелек, прежде чем мягко сказать: — Пойдём в мой кабинет. Поговорим спокойно, ладно? Мелек на секунду замялась, но кивнула. Она повернулась к Зеррин. Та сразу поняла, что Мелек нуждается в тишине, в возможности хоть немного выдохнуть. — Иди, — сказала Зеррин тихо. — Мы с Демиром подождём. Мелек поблагодарила её коротким взглядом. И вместе с Альей они двинулись по коридору, вдоль серых стен, куда всё ещё просачивался запах антисептика и сонных ламп ночного дежурства. Дойдя до кабинета, Алья первой открыла дверь, пригласила Мелек внутрь. Кабинет был тёплым, тихим, обжитым. Ни намёка на холод больничных помещений — только книги, мягкий свет, аромат шалфея и немного лаванды. Алья села на своё кресло за небольшим столом, а Мелек опустилась в противоположное. Она всё ещё держалась настороженно, но уже не закрыто. Просто устало. — Мелек, — начала Алья, сложив руки на коленях. — Вчера Кайя узнал о том, что ты… о том, что ты едва не сделала с собой. Мелек чуть повела плечом. Она не хотела ворошить это. — И узнал он не от меня. А от Али. Ты знаешь его? Мелек подняла глаза. Слегка нахмурилась. — Али? — голос у неё дрогнул от неожиданности. — Нет, я не была знакома с ним до вчерашнего дня. Он пришёл, когда я уже выходила. Кто он вообще? Что он тут делает? Алья чуть кивнула, будто подтверждая свои собственные сомнения. — Джихан сказал, что он пришёл якобы помочь… укрепить родственные связи между кланами. — Она сделала ударение на слове якобы. — Он увидел тебя на фотографии и узнал. Но сейчас не об этом. Мелек нахмурилась, но промолчала. Она чувствовала, как напряжение возвращается — медленно, как мороз по коже. — После визита к тебе, Кайя вернулся домой и… — Алья вздохнула. — Он разрушил свою комнату. Просто… опустошил её. Джихан и Наре были с ним. Ему очень плохо, Мелек. Он сказал, что собирается расторгнуть помолвку. Мелек моргнула. Глаза стали стеклянными, но выражение не изменилось. Она посмотрела в сторону, как будто это её совсем не касалось. — Мне всё равно, — спокойно сказала она. Алья чуть наклонилась вперёд, голос её стал мягче, но тверже. — Но Мелек… ты же не одна теперь. Ты носишь под сердцем его ребёнка. Он должен знать. Ребёнок должен расти с отцом. Мелек медленно обернулась. Губы её задрожали, но голос остался спокойным. Даже слишком. — Он не заслуживает быть отцом. — Она выговорила это твёрдо. — И… ты не расскажешь ему. Прошу тебя, невестка. Не рассказывай ему. Алья замерла. Она чувствовала, насколько это важно для Мелек. Слишком важно. За этим решением стояли слёзы, боль, предательство, ночи, когда она оставалась одна наедине с тишиной, с растущим внутри сердцебиением, которое ещё никто не знал, кроме неё. Но в глазах Альи появилась внутренняя борьба. Она врач. Она женщина. Она невестка её бывшего мужа. И она не могла не чувствовать, как это несправедливо — со всех сторон. — Мелек… — прошептала она. — Ты уверена? Мелек смотрела прямо. Без колебаний. — Уверена. Алья долго молчала. В её глазах застыла тревога. Она откинулась в кресле, провела рукой по лицу, будто хотела стереть собственные сомнения. Но потом заговорила, медленно, сдержанно, словно боялась ранить: — Я не смогу, Мелек… — Она встретилась с её взглядом. — Мне придётся рассказать. Или тебе. Мы ведь договорились. Ты же сама говорила, что расскажешь. Мелек вскочила с места, как ужаленная. В её глазах отразился страх — не просто испуг, а глубокое, инстинктивное чувство, которое давит в груди, когда ты боишься потерять самое дорогое. — Он не должен знать! — Голос её сорвался. — Он заберёт ребёнка у меня. Он вырастит его с Ипек, как своего, а меня… меня просто вычеркнет! Алья тоже поднялась. Её лицо напряглось. — Такого не будет, Мелек! — твёрдо сказала она. — Кайя не сделает этого. Он любит тебя. Он не способен на такое. Он не чудовище. Но Мелек мотнула головой, задыхаясь: — Ты видела, как быстро он пошёл обручаться с другой. Ты называешь это любовью? Я не могу доверять ему, Алья… Я не могу рисковать своим ребёнком. Алья снова замолчала. Она понимала: Мелек боится не Кайю — она боится снова обмануться. Снова поверить и снова рухнуть. В этот раз — не только одна, а с ещё одной жизнью внутри. Алья шагнула ближе, хотела ещё что-то сказать, но вдруг остановилась. Потому что в лице Мелек мелькнула какая-то твёрдость. Как будто решение уже принято. Мелек опустила глаза. Губы её чуть дрогнули, и она заговорила уже другим тоном — спокойным, тихим, слащаво-уверенным: — Хорошо. Я расскажу. Сама. Вечером. Алья внимательно посмотрела на неё. Словно что-то почувствовала, но промолчала. Лишь чуть выдохнула и кивнула. В уголках её губ появилась едва заметная улыбка: — Ты делаешь правильно. Мелек выдавила в ответ кивок, короткий и сдержанный. Она не сказала ни слова больше. Просто развернулась и, едва удерживая себя в руках, вышла из кабинета. Когда дверь за ней закрылась, Алья осталась стоять в тишине. Почему-то внутри у неё нарастало беспокойство. Как будто то, что должно было разрешиться, наоборот только начинало усложняться. Мелек вышла из кабинета Альи почти бегом. Внутри всё дрожало — от страха, тревоги, гнева, желания просто исчезнуть. Её дыхание сбилось, ладони вспотели, а сердце стучало так, будто хотело вырваться наружу. Она увидела Зеррин и Демира, ждавших её у стойки. Не сбавляя шага, подошла, почти налетела на них. — Мне нужно уехать, — выдохнула она резко, глядя на брата, а потом на Зеррин. — Срочно. К Мурату. Или… в другую страну. Куда угодно. Пока Кайя не узнал, что он отец ребёнка. — Что? — Зеррин нахмурилась, испуганно оглядываясь. — Мелек, ты что говоришь? — Он не должен знать! — повторила Мелек с отчаянием. — Я не могу так рисковать. Я не отдам ребёнка. — Нет, Мелек. — Зеррин подошла ближе, пытаясь схватить её за руки. — Ты ошибаешься. Он должен знать. Он не такой, ты сама это знаешь. Он любит тебя. Он… — Нет! — вмешался Демир, голос его был жёстким, будто он уже всё решил. — Он не должен ничего знать. Ты… ты уедешь обратно в Испанию. Там спокойно, он не найдёт тебя. Я всё устрою. Сегодня же. — Что? — Зеррин посмотрела на него, как на безумца. — Вы оба в своём уме? Прятать ребёнка от отца? Это… это подло! — Зеррин, — Мелек шагнула ближе, и в её голосе звучала решимость, та, что рождалась из боли. — Либо помогай… либо просто останься. Не мешай. Зеррин растерянно молчала. Её взгляд метался между братом и сестрой, словно она пыталась удержать падающие доски мостика, по которому шла их семья. — Мелек, ты сейчас… не в состоянии быть одна. Ты сама не своя. Ты просто испугалась, ты… Но Мелек уже развернулась. Её пальцы вцепились в локоть брата. — Поехали, — только и сказала она. Демир кивнул, коротко, молча, как человек, который знает цену времени. Они вдвоём, не оборачиваясь, поспешно пошли к выходу. Почти бежали, будто за ними гналась сама правда. Зеррин осталась стоять посреди холла. Одна. В замешательстве, боли и злости. Она сжала руки в кулаки и прошептала: — Нет. Нельзя так… нельзя. Машина плавно тронулась с места, мягко скользя по асфальту, но внутри, в салоне, всё было натянуто до предела. Мелек сидела рядом с братом, вжавшись в угол сиденья, обхватив живот обеими руками — будто не для защиты, а для напоминания самой себе: ты не одна. Молча смотрела в окно, где проносились дома, деревья, перекрёстки, улицы, — и всё казалось таким далёким, будто из другой жизни. — Мы можем потом перевезти папу тоже в Испанию, — вдруг проговорила она, тихо, словно сама себе. — Я не оставлю его тут. — Конечно, — сразу отозвался Демир, не отрывая взгляда от дороги. — Всё устроим. Главное сейчас — ты. Больше ни один из них не проронил ни слова. Молчание между ними не было тяжёлым. Оно было усталым, выгоревшим, почти родственным. Когда машина свернула к особняку Байбарсов, солнце уже начинало медленно ползти к закату, окутывая землю медным светом. Въездные ворота были открыты.  Мелек первой распахнула дверцу и вышла. Воздух здесь был другим — сухим, колючим. Будто даже природа знала: сейчас здесь творится что-то неправильно. Они быстро вошли в дом. В холле, будто их ждали, стояли чемоданы. Два средних и один ручной — именно те, с которыми Мелек вернулась из особняка Байбарсов. Она даже не успела их полностью разобрать — только открыла, нашла одежду и оставила в покое. — Ты ничего не забыла? — тихо спросил Демир, будто не хотел тревожить эту странную, вымершую тишину. — Только то, что никогда нельзя упаковать, — ответила она, глядя на чемоданы. — Остальное — не важно. Она подняла один из чемоданов, Демир — другой. Они обменялись коротким взглядом и почти бегом направились к выходу, будто за ними могли вот-вот захлопнуться двери и остаться навсегда. В машине царила нервная суета. Мелек, дрожащими пальцами вытащив телефон, поспешно вошла в приложение авиакомпании. Сердце стучало в горле. Она искала прямой рейс в Испанию — в Мадрид, в Барселону, куда угодно, лишь бы подальше от этого города, подальше от Кайи, от всего, что грозило ей забрать самое дорогое. Но — «Нет доступных прямых рейсов в ближайшие часы». Она выругалась шепотом и резко пролистала вниз. — Вот… Стамбул… Через час… — почти про себя пробормотала она, нажимая «купить» без раздумий, без анализа. Багаж — потом. Отель — потом. Сейчас — просто вырваться. Демир бросил на неё взгляд, увидев, как она вбивает паспортные данные. — Есть билет? — В Стамбул. Через час. Он молча прибавил скорость. Машина почти летела по дороге, ныряя в левый ряд, обгоняя всё на пути. Лица за окнами мелькали, как тени. Всё стало смазанным и неважным — только дорога, только время, только она и ребёнок внутри. Мелек судорожно прижала руку к животу — будто пыталась успокоить и себя, и его. — Потерпи, малыш… Всё будет хорошо, — прошептала она еле слышно. Демир заметил это движение краем глаза, сжал руль крепче. На душе у него было тяжело — он понимал, насколько всё хрупко. Насколько сильно его сестра держится из последних сил. — Я довезу тебя, не волнуйся, — сказал он, чуть повернув голову к ней. — Я не должна бояться. Но боюсь, — призналась Мелек. — Не за себя. За него. Он… он не игрушка, Демир. Это не месть. Я просто не верю, что Кайя, потеряв меня, не попытается отобрать то, что осталось. — И не отдашь, — спокойно сказал он. — Ты — его мать. А я твой брат. И никто, даже Кайя, не решит за тебя. Мелек опустила голову. А слёзы — тихие, почти невидимые — скатились по её щеке. Аэропорт жил своей суетной, почти равнодушной жизнью. Вокруг люди спешили — кто с чемоданами, кто с детьми, кто с кофе в руках. Гул голосов, объявления, звук колёс по плитке, — всё это накрывало Мелек, будто мир продолжался, будто её личная катастрофа была всего лишь крошечной деталью в большом механизме. Она прошла регистрацию на рейс до Стамбула. Пограничник мельком взглянул на её паспорт, пробежался взглядом по её лицу и вернул документ. Всё — билет в руке, посадочный через полчаса. Они остановились с Демиром у ограждений. — Позвони, как только прилетишь, — сказал он, стараясь держать голос ровным. — Хорошо, — кивнула она. — Не бойся. Я всё сделаю. Папу перевезём. Всё будет по-другому, — его голос дрогнул, — только пообещай, что не исчезнешь. — Обещаю, — выдавила она и обняла брата крепко, на мгновение позволив себе зарыться лбом в его плечо. Она уже разворачивалась, уже делала шаг к гейту, как краем глаза заметила высокую, знакомую фигуру. Кайя. Он стоял у входа в зону досмотра, озираясь. Глаза бегали по толпе. Он был взволнован, будто искал кого-то. Его брови нахмурены, дыхание сбито, рука судорожно сжимала телефон. Мелек отпрянула как от удара. Она быстро отступила назад и, стараясь не выдать себя, метнулась в сторону — туда, где слепая зона между стойками с рекламой и служебным техническим входом. Там не было камер. Там почти не было людей. Она прижалась к стене, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле. «Он здесь… Зеррин…» — поняла она. — «Это она… Она сказала…» Она ждала. Минуту. Две. Потом осмелилась выглянуть. Кайя стоял уже дальше, у другого входа. Он точно кого-то искал, но не её. И не здесь. Он ушёл. Быстро. Резко. Мелек выдохнула. Прижала ладонь к животу. — Всё хорошо… Всё… — прошептала она. — Мы уезжаем… Сделав шаг вперёд, она уже собиралась выйти к посадочному выходу, как перед ней вдруг появился он. Али. Он стоял молча, перекрыв ей дорогу. Ни формы, ни багажа, ни следа суеты — только спокойное лицо и тяжёлый, пронизывающий взгляд. — Прямо как беглянка, — тихо сказал он. — Не думал, что увижу тебя вот так. Мелек сделала шаг вбок, чтобы пройти мимо Али, не желая ни смотреть на него, ни слушать. Воздух вокруг него казался холодным, словно он приносил с собой опасность, которую она не могла объяснить, но чувствовала нутром. — Пропусти, — тихо сказала она, стараясь держаться ровно. Али склонил голову набок, и с лёгкой, почти незаметной ухмылкой, шагнул в сторону. — Конечно, — произнёс он, но в тот же момент, когда Мелек прошла мимо него, его рука скользнула по её сумке и ловко, почти невидимо для чужого глаза, закинул внутрь маленький прозрачный пакетик. Настолько быстро и ловко, что она даже не почувствовала прикосновения. Али исчез так же быстро, как и появился, растворившись в толпе. Мелек шла к выходу, уже почти на подходе к зоне посадки. В голове пульсировала одна мысль: уехать. Улететь. Исчезнуть. Ради себя. Ради ребёнка. Ради того, чтобы никто больше не смог причинить ей боль. Но вдруг кто-то резко схватил её за запястье. — Мелек! Она обернулась резко. Его голос. Его прикосновение. Кайя. Он стоял перед ней, и всё в нём кричало — боль, злость, разочарование, растерянность. Его глаза были налиты, лицо будто потемнело. Пальцы сжимали её руку не сильно, но твёрдо, как будто боялся, что она снова исчезнет. — Ты решила уйти? — голос его сорвался. — Уйти с моим ребёнком? Мелек замерла. Она смотрела на него, как будто время остановилось. — Откуда ты… — прошептала она, но не закончила. — Как ты могла? — продолжал он, шагнув ближе. — Не сказать. Не дать знать. Просто исчезнуть. Забрать ребёнка… моего ребёнка, Мелек. Его голос сломался на последнем слове. Мелек задохнулась. Горло сжалось. Она почувствовала, как внутри поднимается паника. — Это не твой ребёнок, — выдавила она, дрожащим голосом. — Это мой ребёнок. И ты не должен был знать. — Ты думаешь, я позволю тебе вот так просто исчезнуть? — прошептал он. — Ты правда думала, что я забуду тебя? Что мне всё равно? Он шагнул ближе. Ближе, чем она могла выдержать. — Я не чудовище, Мелек. Но если бы ты уехала… если бы ты забрала ребёнка, не сказав… ты бы сделала из меня чудовище. И тут вдруг, как вспышка, их перебил строгий голос позади: — Госпожа, простите, можно вас на минуту? Сотрудники службы безопасности. Сразу двое. Подошли быстро, чётко, деловито. Взгляды — настороженные. — Ваша сумка. Мы бы хотели её досмотреть. Есть подозрение на… запрещённые вещества. Прошу пройти с нами. Мелек побледнела. — Что? — она не поняла, откуда… как?.. Кайя нахмурился. — Что вы сказали? — Стандартная проверка, господин. Не волнуйтесь. Мы всё объясним. Мелек ошеломлённо посмотрела на свою сумку. Всё внутри неё застыло. А где-то вдалеке, в углу, из-за стеклянной перегородки, стоял Али и наблюдал. Улыбаясь. Мелек стояла, как будто земля ушла из-под ног. Мир вокруг вдруг перестал быть реальностью — звуки заглушились, лица людей стали размытыми. Всё, что она слышала — это собственное учащённое дыхание и голос охранника, требующего досмотра. — Пройдите с нами, госпожа. Это займёт всего пару минут. — Это какая-то ошибка… — прошептала Мелек. — У меня… у меня ничего нет. Кайя шагнул вперёд, резко, уже с другим тоном — резким, властным. — Подождите. Кто подал жалобу? У вас есть на это ордер? Камеры что-то зафиксировали? — Он взглянул на бейдж старшего. — Вы знаете, кто она? — Господин, — спокойно сказал один из сотрудников, — есть анонимное сообщение, и по внутреннему протоколу мы обязаны проверить. Просим не мешать процедуре. — Она беременна! — сказал Кайя, повышая голос. — И я не позволю, чтобы вы устраивали ей допрос посреди аэропорта. — Господин, вы можете остаться рядом. Мы просто осмотрим её сумку. Мелек дрожащими пальцами протянула свою сумку. Она до последнего надеялась, что это ошибка, какое-то недоразумение. Но когда охранник открыл её и в коротком молчании вытащил маленький, почти прозрачный пакетик с порошком — её сердце рухнуло в пропасть. — Что это… — прошептала она. — Это не моё! Это не моё, вы понимаете?! Я… я не знаю откуда это! Кайя замер. Его лицо исказилось. Он не отводил взгляда от пакетика, который держал охранник в перчатке. — Это подстава! — Мелек обернулась к нему. — Кайя, я клянусь тебе! Я даже не видела этого! Я не… Я даже не знаю, как он туда попал! — Госпожа, вам нужно пройти с нами в комнату для разбирательств. — Я беременна! — закричала она, почти в истерике. — Вы не имеете права держать меня здесь! Это не моё! Вы можете проверить отпечатки! Проверьте камеры! Там был человек… Али! Он был здесь!