Апокалипсис

В самом начале был Хаос. И он имел имя — Творец. Следом появился Ткач — воплощение стабильности и порядка. И последней могущественной сущностью воплотилась Тварь — разрушения, энтропия и распад. Их прозвали Триадой, в которой существовал идеальный мир и баланс — Творец привносил в мир новое, Ткач находил ему место, а Тварь уничтожала отжившее. Но однажды… нормальный ход вещей оказался нарушен. Но до этого момента свое воплощение получила и Мать-Земля. Сама Природа, имя которой было Гея, совместно с Селин, воплощением Луны, и Гелиосом, воплощением Солнца, породила ту расу, что смогла бы ее сберечь… словно заранее чувствовала, что однажды мир ждет крах. Этих существ зовут фера. Появившееся примерно в то же время человечество давало им великое множество имен на протяжении веков, но ни разу не попали в точку — ликантропия и прочие формы были здесь совершенно не причем. Они могли жить в людском обществе в человеческом воплощении, чтобы незаметно оберегать Природу, но истинная их суть была… дикой. Они делились на племена. Гару — волки. Они были созданы Геей, как главные воители, но… со временем переоценили свою роль и пошли против других фера, воспринимая угрозой даже своих родичей. Аджабы — гиены. Они были призваны выполнять функцию волков на тех землях, где не было места волкам, но Гару настигли и их. Аджабы противостояли волкам вместе с Симба, но вскоре и львы возгордились, оставив гиен вымирающим видом. Ананаси — пауки. Они — единственные оборотни, берущие начало не от Творца, а от Ткача — силы покоя и структуры. Апис — быки. Они отвечали за земледелие и плодородие… пока их тоже практически не истребили Гару. Бастет — все кошачьи, самое многочисленное племя. Они — единственные, кто делился ещё на дополнительные племена. Багира — леопарды, Балам — ягуары, Бубасти — египетские кошки, Цейликан — обычные кошки, некогда бывшие белыми львами, Ханы — тигры, Пумонка — пумы, Куалми — рыси, Симбы — львы и Свара — гепарды. В доисторические времена также существовали Кхара — саблезубые тигры. Легенды гласят, что Бастет были созданы Геей позже всех с большим умением, и именно поэтому именно они были гораздо успешнее приспособлены для разных задач. Грондры — кабаны. Наделённые тонким чутьём и экстраординарной выносливостью, они были предназначены находить и пожирать, нейтрализуя, заражение земли. И… тоже практически истреблены Гару. Гуралы — медведи. Они надежные защитники и заботливые целители. Существует четыре племени гуралов: лесные жители, странники льда, стражи гор и хранители рек. Каматозцы — летучие мыши. Они практиковали жестокие ритуалы крови. Разумеется, Гару считали угрозой и их, практически уничтожив как вид. Кицунэ — азиатские лисы. Мужских особей зовут дзинко. Они — одни из самых молодых видов фера и не участвовали в Войнах Гнева. Кораксы — вороны. Их миссия — сбор секретов и тайн. Они не вступают в сражения, а передают информацию кому следует. Моколе — рептилии. По легендам, раньше это племя могло превращаться в могущественных динозавров и даже драконов, но со временем их воплощения редуцировались… до простых крокодилов. Моколе — память Геи, поскольку каждый из них имеет доступ к памяти предков вплоть до динозавров и передаёт свою память потомкам. Наги — змеи. Созданы Природой быть идеальными убийцами. Нувиши — койоты. Это племя обладает сильной связью с Умброй — миром духов предков. считают хорошую шутку лучшим способом победить врага. Рокеи — акулы. Их законы самые простые среди других Фера, а задача — выжить и пережить Апокалипсис. Рокея не подвержены старению и смерти от старости. Рэткины — крысы. Живут бок о бок с людьми и предназначенные для неприятной миссии — регулировать численность человечества. В отличие от других представителей фера, они способны размножаться через укусы, обращая людей, а не лишь через рождение. Сильнее остальных фер они понимают неизбежность Апокалипсиса, ведь рэткины не справились со своей задачей, и людей уже не остановить. А ведь… Апокалипсис близок. Ведь, как уже говорилось, правильный порядок вещей был нарушен. Творец остался в стороне, но Ткач обрел самосознание, переставая быть простой силой, выполняющей свою функцию. Он попытался сделать весь мир понятным, упорядоченным и предсказуемым и потому заточил Тварь, помогающую держать баланс. И пока Ткач сходил с ума от невозможности выполнения своего плана, Тварь уходила в глубокое безумие в заточение, принимая сторону зла. И ныне Тварь собирается поглотить все мироздание, влияя на сознание людей, наиболее подверженных подобному из-за собственной слабости. Люди начали уничтожать Природу, делали это веками, но никогда ещё не были столь успешны, как в индустриальный век. В наше время образовалась целая организация — «Пентекс». Они — мощный мировой концерн, включающий в себя множество корпораций по всему свету. Тот самый киберпанк, не оставляющий после себя… ничего. Большая часть простых сотрудников не в курсе истинных целей своих работодателей, но на деле «Пентекс» управляется группой культистов Твари. Дирекция собирается устроить Апокалипсис, надеясь пережить его в искусственно созданном оазисе, в котором человечество сможет начать всё сначала… без представителей фера. И потому Пентекс уничтожают оборотней по мере обнаружения, признавая их экотеррористами. С этой целью «Пентекс» занят созданием и распространением зараженных скверной Твари продуктов, оккультными экспериментами, культивацией фоморов и прочими мерзостными действиями. Фера оказались на грани вымирания по всему миру. Отчужденные от волков Гару, оставшиеся представители иных племен собрались в Москве в свой совет. И их… Действительно мало. У них практически нет шансов родить потомство, обладающее геном оборотней, от смертных, и потому каждый из видов обязан находить себе подобных. И это… тяжело. Евлалия и Глеб — двоюродные сестра и брат. Они принадлежат к Баламам, дикому и яростному племени ягуаров из числа Бастет. Они — необычный род. Они — те самые редкие белые ягуары, которых вовсе почти не осталось в мире. Помимо них в столице живут лишь родные брат и сестра из Пумонка — пумы Аня и Сергей. И ещё одинокий хан — тигр Нюберг. Но вскоре… Все изменится. Несколько лет назад Лали потеряла свою семью — ее родителей, Виктора и Ксению, безжалостно убили волки Гару, и тогда… Она попала под опеку своего дяди — Геннадия Голубина. Деспотичного ягуара, помешанного не просто на возрождении кошачьего племени, а именно… на создании новых видов. Совершенных и, возможно, даже способных пережить Апокалипсис. В дикой природе разных представители кошачьих не пересекаются, обитая в разных ареалах и даже на разных континентах, но… В неволе они зачастую скрещивались между собой естественных путем. Самцы львов, например, обладали геном роста, которого не было у других видов, и если они оплодотворяли тигриц или ягуарих, их котята… значительно выигрывали, потому что самки, в свою очередь, не обладали генами, что этот рост бы сдерживали. Их потомство выходило более крупным… и здоровым. Идеальный генофонд. Но существовала одна проблема — в Москве не было Симб, представителей львов. Но это не помешало Геннадию найти уцелевших представителей прайда в Петербурге. Остальные проблемы Лали справедливо считала более весомыми, в отличие от своего дяди. Например, Баламы-ягуары всегда находили себе одну-единственную пару на всю жизнь. Вернее кошек не найти. А львы… Львы жили именно прайдами. Да, в них царил абсолютный матриархат, и именно львицы представляли собой власть, решая, когда самца предстоит изгнать, но… Все равно один самец приходился на множество самок. Полигамия — это про них. Но не про ягуаров… Но дядя, ставший отчимом, решил все за Лали. Он нашел идеального льва, прекрасно зная, что их дитя — лигуар — будет совершенным. И спрашивать племянницу о ее желаниях он не собирался. Собственного сына, Глеба, Геннадий тоже не жалел. Его голубой мечтой было скрещивание его и Ани, Пумонки из Москвы, но та была защищена своим старшим братом. А когда Глеб попытался защитить свою кузину, Лали, давя на тот факт, что она — слишком нежная для обычно агрессивных Баламов-ягуаров, ей нужна романтика, ей нужна любовь, ей нужно, чтобы она была единственной и любимой… Отец заявил, что если ее не оплодотворит лев, это придется сделать самому Глебу. Ведь они на грани вымирания. Оба сходили с ума. Были несчастны в своем богатстве отягощенные давлением Геннадия. Их семья — владельцы самого известного ювелирного бренда России. Silver Jaguar Jewelry по праву считали русским Картье. Денег много, наследство огромное, и даже пятикомнатная квартира в трех домах от Кремля кричала об их обеспеченности… Но счастья в этом не было. Им обоим в этом году стукнуло всего лишь по девятнадцать. Впереди их могла бы ждать прекрасная жизнь, если бы… не обязательства. Лали была предупреждена, что в этот день… тот, кто даже не был ей женихом, прибудет в город. Геннадий Голубин не требовал от племянницы и загадочного льва даже свадьбы. Его цель — простая животная вязка. Лали должна забеременеть. И ему плевать, что она… не ебанная никем девственница. И ей… было страшно. В глубине души у нее оставалась слабенькая надежда, что этот Симба окажется добропорядочным и… может, сможет стать тем самым? Сможет ее полюбить, и их котенок родится в любви и браке. Но ей предстоит… сильно разочароваться. Ведь Лапина никогда не закрывала окно в своей пафосно обставленной розовой спальне по одной простой причине — ее лучшим другом был Коракс. Серафим, будучи вороном, идеально выполнял функцию своего рода — филигранно собирал любую информацию. Правда, чаще всего это были слухи и сплетни… Но сегодня они попадут в самую, блять, точку. Лали была сама не своя. Металась по комнате дикой кошкой, будучи неспособной сосредоточиться на чем-либо. Ждала новостей от дяди о прибытии загадочного Симбы. И именно в этот момент… в нараспашку открытое окно влетел крупный чёрный ворон. На самом деле, это стоило ему трудов, ведь Кораксы были крупнее, чем их животные собратья — один только размах крыльев достигал один и семь метра. Впрочем, этот не всегда званный — в основном тогда, когда Геннадий Голубин не отбывал на работу — гость бывал в доме ягуаров так часто, что еще на подлете успел сложить крылья, оборачиваясь в человека уже на ходу. Получилось чуть неуклюже — Серафим смачно выругался, чувствуя, как от неудачного падения хрустнула одна из полых птичьих косточек в его теле… Ну, что делать, если даже какой-нибудь стихийный обморок в человеческом обличии грозил ему переломом позвоночника. Для Лали это тоже грозило определенными сложностями. Ведь Серафим относился к корвидам — Кораксам, что были рождены воронами. Это буквально… живешь себе, живешь, из яичка вылупляешься, червячков кушаешь, а потом ебать — в восемь-десять месяцев ты внезапно оказываешься на двух ногах, с двумя руками, без крыльев, и знатно охуеваешь от жизни. Обычно же ты учишься жить в животном мире, а у корвидов было прямо наоборот — люди приводили их в легкое недоумение и иногда даже ужас. И вся проблема была в том, что даже к своим двадцати пяти Серафим через раз вспоминал о необходимости одежды. Именно поэтому к Лали он влетел голым, блять. Но новости, принесенные на черных крыльях, не требовали отлагательств, и поэтому Серафим, метаясь по просторной комнате, немедленно начал: — А это, блять, норм вообще, что он не один, а сука с беременной бабой? Он до последнего надеялся, что его подводят глаза. Но Кораксы славились самым острым зрением, а у него еще и с нюхом было неплохо. Это точно был тот самый ебанный Симба, пахнущий питерскими болотами и гнилью, а рядом с ним — баба. Тоже Симба. Важная, что пиздец, нос задрала, и все по животу себя гладила, хотя рассмотреть, что там что-то выпирает, даже Серафим мог с трудом. — Ну типа… Там точно львенок, блять. И типа… это че, предполагается, что он эту трахнул, тебя трахнет, и будет ебать альфа-самец? — не унимается Серафим. И когда психовал, как сейчас, даже на карканье невольно срывался. — Это же пиздец какой-то, блять. А ему прям… ну, нормально как будто бы. Для ворона это тем более было дикостью, ведь Кораксы по природе своей были моногамны и выбирали одного партнера на всю жизнь. И забавно было, что Серафима самого вот так… выбрали. А он все равно бежал от дома как можно дальше, предпочитая либо существовать в вороньем облике, либо останавливаясь у кого-то из многочисленных знакомых и друзей. Неважно даже, у кого — Серафим корешился со всеми, хотя, конечно, больше всего предпочитал дом Голубиных. И это тоже про моногамность и пары, но… Это потом. А сейчас он пиздец как переживал за Лали. — А еще у него елда огромная! — продолжает бушевать Серафим. — Бля буду, Лаль, там в стояке сантиметров девятнадцать, он же тебя порвет нахуй! Хочешь, найду какую-нибудь бешеную стаю Гару и приведу к нему, чтобы сожрали?.. Я ж могу, ты знаешь, я ж за тебя переживаю, бля… Вот и случилось то, чего она так боялась — все ее хрупкие розовые замки вмиг рухнули, как при самом страшном человеческом теракте, а взрывная волна так ударила по кошачьим костям, что обломки впились в самое сердце, пробив собой защиту из реберного каркаса. С одной стороны, Лали не была такой уж наивной. Успела познать их жестокое мироустройство и лучше всего понимала именно других Бастет. Но та самая часть ещё была в ней жива… Вот та, которая романтичная, нежная и… Евлалия Лапина никогда не была похожа на других Баламов. Ягуары по праву считались самыми агрессивными и дикими представителями кошачьих. Да, те же львы, Симбы, тянулись к власти веками и, создавая прайды, пока другие Бастет жили обособленно, буквально стали главными, сметая всех на своем пути… Но в них не было того животного безумия, которое было живо в Баламах. Вот Глеб, например, был таким… истинным ягуаром. Злился, входил в режим берсерка по щелчку пальцев, реально мог убивать, раздирая чужую плоть… А Лали словно какая-то бракованная. Как одомашненная кошка. Даром, что крупная и способная убить даже крокодила. Всеми этими умениями она пользоваться не желала. Лали просто хотела любить и быть любимой. Так наивно надеялась, что найдет своего кота… И все будет правильно. Как было у мамы и папы при жизни. Но дядя решил все по-своему. Глеб даже предполагал, что у его отца может иметься некий договор на эту вязку. Лали не хотела подкладываться под нелюбимого и, тем более, занятого самца даже в случае, если бы это был ее не первый раз… А лишаться девственности чисто ради беременности, возможно, даже и не видя отца своего котенка больше никогда?.. И сейчас ей так плохо становится. Она оседает на кровать лишь чудом — просто остановилась около постели, иначе бы грохнулась прямо на пол. Внутри… Так больно пульсирует. Ее разрывает одновременно от чувства ответственности за свой вид и… от обиды за саму себя. Если она откажется, они могут просто… вымереть, да? А если согласится… ее трахнут и бросят с ребенком на руках. Как последнюю шлюху. Руки дрожат. Губы тоже. Нижняя будто немеет даже. Лали безуспешно пытается ее закусить, чтобы не выдавать всей гаммы болезненных чувств, а руки сцепляет в замок, чтобы так очевидно не тряслись… И все равно в больших карих глазищах скапливаются горькие слезы, застилающие и комнату, и лучшего друга туманной пеленой. — Я… Сим… — и голос тоже дрожит, срываясь на отчаянный шепот. — Не надо никаких Гару, я… В конце концов, именно Гару во всем виноваты. Если бы зазнавшиеся волки не убили ее родителей… Лали бы не оказалась под опекой жестокого дяди и никогда бы не оказалась в такой ситуации. Мама и папа никогда бы не позволили сделать свою дочь… просто маткой для нового вида. — Всё нормально, — совсем неубедительно пытается возразить Лали. — Я переживу. Я просто… Я сделаю то, что от меня требуется. Не переживай, пожалуйста, я… Да нихуя она не переживет. От собственного существования тошно. Она — лишь тело. Не более. Организм, способный выносить и родить плод. Если у этого Симбы уже есть беременная львица… Ему нет смысла даже пытаться разглядеть в Лали нечто большее. Например, наличие души и какой-то индивидуальности. Да и сама дура. Чего она ждала от льва, а?.. — Я в порядке, я… — и подступающие рыдания так и душат комком в горле. — А ты сам-то как? Тебе есть, где сегодня ночевать?.. Дядя, вероятно, не появится до утра, у него корпоратив в компании… И роковая встреча состоится, вероятно, тоже именно завтра. Интересно, она с этим Симбой должна будет трахнуться тоже сразу же?.. Ей хоть имя-то скажут? Хоть отчество ребенка знать… И так расстрадалась, что даже и не осознала, что впервые за все время не смутилась наготы лучшего друга — все собой затмили слезы. И сейчас, пытаясь очухаться, наощупь принялась искать хотя бы одеяло, чтобы, шмыгая носом, просипеть: — Держи, прикройся… — А-а-ай, блять, — бухтит Серафим. Ебучие человеческие условности с ебучей одеждой. Так-то, блять, все рассекали друг перед другом голые, в шерсти и перышках, а как обращались — так ебать, сиськи и письки, стыд и срам какой. Но когда просила Лали… Она была единственной, перед кем Серафим никогда не выебывался. Мог поворчать, но максимум — в шутку скорее, несерьезно. И сейчас он в ебучее одеяло аж заматывается, чисто чтобы одни руки торчали, потому что собственные руки Серафим признавал исключительно потому, что ими можно было обнимать Лали. И сейчас он на кровать забирается, чтобы обнять Лали. Нихуя он не поверил, естественно. Не выдержит она. Да и как можно было выдержать, что тебя хотят использовать… ну, как блядский кошачий инкубатор? Апокалипсис, да. Выживание. Сохранение видов. Ему этим мозги тоже ебали. Пока Лали пытались подложить под Симбу, за Серафимом хвостом летала ебучая Виола, голубой мечтой которой было отложить штук восемь яиц, а потом воспитывать с ним птенчиков. Ведь в Москве они, блять, последние Кораксы. Хуй знает, как там дела в остальных городах. А значит надо плодиться, надо размножаться, поддерживать популяцию… В рот он ебал это. К счастью, не Виолу, а ее одержимость совместным гнездом. Потому что Серафим не хотел. Ни Виолу, ни птенцов, ни быть каким-то чудесным спасителем всего рода воронов. Но ему в этом смысле повезло больше — как минимум, без его участия никаких птенцов не получится, а взять от него, что хочется, силой Виола не сможет. Он ведь и на общей квартире не появлялся — скорее в канализацию к Моколе бы залез, чем провел с ней ночь. А Лали-то возьмут. Силой. И хочется, сука, и глаза ебучему Симбе выдолбить, и мозг выклевать. Блять, да надо будет, Серафим ему и хуй бы грохнул! Чтоб нахуй пихать его больше ни в кого не смог… Чтобы Лали больше не плакала. А Лали будет плакать. Ведь если не выгорит с Симбой, он найдет еще одного. Или не Симбу. Хана какого-нибудь. Сука, да котов дохуя. А если не выгорит и с ними… Был еще один вариант. Удачно находящийся совсем рядышком. Которому придется согласиться. А ему Серафим физически ничего сделать не сможет. Скорее сам даст себе каждую косточку аж в пыль переломать, но… Глеба не тронет. И это ебанный пиздец. Потому что теперь уже сиротка Серафим спокойно мог улетать от своих… обязательств. А мудло Генка своих ягуаров найдет хоть на другом конце света. Очень уж ему хотелось… плодиться и размножаться, блять. Сам при этом популяцию пополнять шибко не рвался — у него из родных детей только Глеб. Двойные стандарты? Двойные стандарты. Ягуары своих жертв не убивают. Они просто прокусывают им черепа и шейные позвонки. Даже огромного ворона сожрать — как нехуй делать. Но несмотря на то, что Серафим был создан не для нападений, а для шпионажа и сбора сплетен, он в жизни не хотел никого так сильно отхуярить. — Я с тобой останусь, давай? — продолжает Серафим. Его к себе зазывали койоты — Нувиши обожали наводить разного рода движ, но в рот он ебал тех койотов. С Лали хотел. — Могу даже за шмотками сгонять, чтобы тебя не смущать. Можем че-нить попырить. Давай «Барби» твоих смотреть? А я тебе косички заплету. Прям со стразиками, со всей хуйней, чтобы красиво было… И не так уж я и хочу спать, — потому что Кораксы — гиперактивные, а с наступлением темноты лично у Серафима начинался новый прилив энергии, — поэтому можем вообще всю ночь щебетать. Давай? Он просто очень хотел сделать так… чтобы в этом ебучем пиздеце ей было хотя бы немного полегче. И у него ведь получалось. Часто даже лучше, чем у Глеба. Серафим, несмотря на то, что был крайне беспокойным и бесоебным вороном, умел вот в эту всю… нежность что ли. Ту, в которой Лали искренне нуждалась — и при этом между ними не было ни капли романтики. И потому, что он буквально был ее лучшим другом сам по себе, и потому, что… Она знала, что он влюблен в ее кузена. И оттого вся эта ситуация с угрозами о принудительном инцесте в случае провала с Симбой получалась ещё более, блять, конченной. — Давай, — шмыгает носом Лапина, умещая голову у Кайнова на плече, но… аккуратненько так. Знает же про полые птичьи косточки. Лали знала, что не совсем одинока в этом мире. Вот — у нее есть Серафим. Есть Глеб, который не дарил такой братской ласки, но при этом регулярно не сдерживал гнев, когда его кузину обижали или даже только планировали, моментально обращаясь в свирепого ягуара. Баламы сами по себе имеют проблемы с гневом… кроме Лали, разумеется. А Голубин-младший сам по себе был ходячей вспышкой ярости. Еще была Аня. В дикой природе ягуары и пумы, населяющие примерно одни и те же ареалы в Южной и Северной Америке, страшно конфликтуют и даже убивают друг друга, но у фер это работало исключительно между Сегой, ее братом, и Геннадием Голубиным. И если у реальных кошек пумы ягуарам обычно проигрывали… Здесь, в Москве, у дяди были весомые причины Круппова опасаться. Аня и Сега как-то предлагали Лали сбежать, поселиться у них. Он бы спокойно защитил и подругу своей сестры, но… Все снова упиралось в Глеба. Если бы они оба сбежали к Пумонкам, началась бы бойня. Кровавая. Беспощадная. И все равно, несмотря на всю поддержку, вот сейчас Лали искренне сдалась. Она так лелеяла эти свои хрупкие розовые мечты о том, что все может оказаться не так плохо, как обычно говорят о львах-Симбах… Но теперь внутри не осталось ничего, кроме выжженных полей, в которых вряд ли уже что-то сможет прорасти. И пока Серафим так искренне и отчаянно старался успокоить Лали, она, по сути, просто успокаивала его в ответ, стараясь сдержать подступающую истерику и выдавить улыбку. И как раз в этот момент… В глубине огромной роскошной квартиры слышится утробный рык. Опасный. Предвещающий неминуемую беду. Глеб врывается в розовую спальню разъяренным вихрем на грани от обращения. Баламы, принимая форму ягуаров, не сильно менялись в габаритах — длина тела без учета хвоста оставалась равной росту человеческого облика. Но это все было… весьма масштабно. И сейчас Голубин переходит на яростное фырканье, едва контролируя собственное состояние через глубокое дыхание. Лишь кое-как совладав с натуральным бешенством, застилающим глаза алой пеленой, он буквально швыряет свой телефон на кровать прямо перед Лали и Серафимом. — Этот уебок не может до тебя дозвониться, — уведомляет он сестру. — И потому сообщил мне, блять, что Симбы ждут тебя через полчаса в ебанном Карлтоне. Ему, сука, так не терпится тебя подложить под этого блядуна, что он даже не будет присутствовать на первой встрече лично. Интересный факт — Глеб никогда не зовёт своего отца папой. И даже имени не называет. Лишь презрительно кривит губы, выплевывая оскорбительные прозвища. — Л-ладно… — покорно вздрагивает Лали. — «Ладно»?! — вновь взрывается брат. — Какое, блять, «ладно», Лаль?! Пока тут есть я, ты никуда не пойдешь. Никогда нахуй из дома не выйдешь. И так очевидно ища поддержки, требовательно смотрит на Серафима, словно только сейчас заметил присутствие вездесущего ворона в их доме. В жизни Серафима было две контры. Первая, отрицательная — это Виола. Едва она оказывалась рядом и начинала щебетать о семье — а у воронов, блять, очень плохо получается именно щебетать, потому что обычно они каркают, но Виола мнила себя соловушкой, — Серафим впадал в инфернальный животный ужас и пытался искать спасения. Иногда достаточно было просто упоминания ее имени, чтобы он уже хотел сбежать. А второй контрой, на контрасте положительной, был Глеб. Кораксы по природе своей болтливы и неугомонны, но стоило рядом появиться Глебу, как Серафим резко забывал все слова. Ну какая ему, блять, Виола, когда хотелось, очень, сука, хотелось одного взрывного Балама? И сейчас Серафим ожидаемо зависает. С одной стороны, он был полностью солидарен — никаких, блять, встреч с ебучим Симбой наедине. Особенно на его территории, потому что именно в Карлтоне Серафим его и его львицу и видел. Значит живут там, ебучие питерские мрази. Со львами до этого он ни разу не пересекался, но… А если, блять, у них это норм? На первой встрече — валить и трахать. А кошки ж, блять, не ебутся единожды. И собачки тоже. Это надо несколько раз повторять, в идеале вроде на протяжении нескольких дней. А если этот пидор решит сразу Лали устроить траходром? А его баба стремная наблюдать за этим будет, что ли? Так что да, он был против. Категорически. Абсолютно. Но при этом Серафим понимал и то, чем это все закончится. Вот Лали решит уйти. Даже если тайно. Пожертвует собой, короче. И может быть, она успеет и до отеля добраться. Но Глеб взорвется. Обратится. Примчит туда и начнется кошачье мясо. А Симба его прихлопнет. В принципе, особо и не напрягаясь, потому что львы сто процентов больше, чем ягуары. А тот пидор должен будет… ну, мамку своего котенка защищать, как минимум? И не докажешь ничего. Сам ведь напал. А Серафим не сможет помочь. Его одной лапой льва точно прихлопнет до состояния лепешки. Себя-то и не жалко. Зато Глеба будет жалко. А Лали — еще более жалко. И как бы, блять… — Это че, он на встречу еще и свою бабу потащит?.. — интересуется Серафим заторможенно, по сути, как бы и не соглашаясь особо, но и не отказываясь от позиции Глеба. И в Лали даже чисто невольно крепче вцепился, отказываясь ее отпускать. — Я их видел в Карлтоне. Он с львицей приехал. И у них точно котенок будет… — Ты, блять, серьезно?.. — а вот теперь… голос Глеба понижается до особенно критической точки, превращаясь в утробное клокотание. И ведь Коракс в своих размышлениях был прав. Голубин злился сейчас так сильно, что был готов обратиться сию секунду и прямо в кошачьей шкуре бежать на Тверскую — и похуй, что люди увидят, ментов вызовут, его отловить решат, а там и до «Пентекса» дойдет… А если успеет добраться до отеля до того, как человечки поднимут кипиш, то будет биться со львом на смерть. И в мыслях о соотношении размеров кошек Серафим тоже был прав — львы могли в длину достигать двух с половиной метров — и это без учета хвоста! — а по весу в таком случае составляли четверть тонны. Глеб, будучи ягуаром, весил всего сто десять килограмм. Это даже не в два разв меньше. Шансов нет. Но он, блять, за сестру отчаянно постарается хотя бы подрать ублюдку гриву вместе с глазами. Даже если перед смертью. Глеб всегда был чересчур горячным. Порой даже не осознавал, что… Могут быть последствия. Например, что Лали тогда останется с его блядским отцом совсем одна. — То есть, у него уже есть беременная пизда? — продолжает рычать он. Обычно серо-голубые глаза опасно поблескивают кошачьим желтым. — И ему, сука, мало?! Сраные львы со своими прайдами! Ему никогда этого не понять. Даже как мужчине. Если бы Глеб выбирал себе пару… Это было бы раз и навсегда. А что должна испытывать девушка, будучи… одной из многих?.. Но проблема была в том, что, глядя на то, как брат беснуется, продолжая балансировать на самой грани между формами, Лали понимает, что… Это ведь все равно неизбежно. Если она откажет во встрече сейчас, ослушается… То неизвестно, что будет потом, если Симба сорвется с крючка. Что их с кузеном заставит сделать дядя, когда вернется домой. А что хуже? Если тебя выебет незнакомый мужик… Или твой же двоюродный брат? В первом случае пострадает только Лали, а во втором… будут страдать оба. И нужно выбирать меньшее из зол, верно?.. Геннадий, блять, даже за ее месячными следил. Приложение себе установил, гребанный извращенец. И у Бастет все проходило не совсем как у человеческих женщин. Да, овуляция так же была раз в месяц, но подходящих для… оплодотворения дней было не пять. В их случае все осложнялось эструсом. Чисто кошачьим, увеличивающим количество дней до десяти. И это значило, что экзекуция будет длиться… весьма долго. Ей страшно. Ей пиздец как страшно. Между ног все аж сводит, потому что вот тут так некстати вспоминается эта шикарная информация от Серафима про… девятнадцать сантиметров. И все же… Как бы ни было мерзко, больно и грязно за душе, Лали безвольно улыбается и тянет: — Все нормально, мальчики, я никуда не пойду. Я просто… Я в туалет, ладно? Это же буквально в конце квартиры, не переживайте вы так… Даром, что площадь квартиры превышает сто семьдесят квадратов, а сейчас лето — ей даже нет необходимости накидывать что-то на платье, а в прихожей можно быстро и тихонько надеть балетки… И пока Глеб продолжает ругать полигамию, на чем свет стоит, срываясь на воинственное фырканье, Лали выскальзывает от объятий Серафима. Еще раз обещает скоро вернуться уже ему и… уходит. Голубин вновь пытается применить эту технику с глубоким дыханием. Старается не концентрироваться ни на чем, кроме собственных легких, отсечь все запахи и звуки. Если он продолжит так неконтролируемо обращаться, то рано или поздно просто ошизеет. Он не понимает, сколько проходит времени, пока пытается ухватиться за около-медитативное состояние, но это помогает. И чувствует на себе этот пристальный взгляд Серафима ведь. Тот, кажется, даже сам встает на ноги, оказываясь весьма близко… А пока натура ягуара прячется глубоко внутри, чтобы вдруг… Вспыхнуть заново, как только слишком резкий шум бьет по ушам. Хлопок входной двери, сука. — Да куда пошла, блять, ебанутая?! — вмиг вновь взревел Глеб, распахивая глаза и уже делая воистину кошачий прыжок вперед прямо… На Серафима. Обычно Кораксы реагировали быстро — не зря вороны считались одними из самых умных птиц. Но сейчас все происходит слишком быстро, а Серафим, все равно весьма неуклюжий в человеческой форме по сравнению со своей родной, не успевает хотя бы увернуться. Осознание приходит к нему уже в момент падения под увеличившимся весом Глеба, который был буквально в полушаге от полноценного обращения. И Серафим, к несчастью, слишком хорошо знал, чем это для него грозит. Когда они оказываются на полу, сначала… ничего. Как будто у него резко отказали все органы чувств. А потом… мир вокруг взрывается красной вспышкой. Рефлекторно Серафим пытается вздохнуть, но только беззвучно открывает рот. Ну, ему показалось, что беззвучно. А на деле — воронье карканье, вырывающееся из человеческого горла, звучало даже более жутко, чем в родной форме. Серафим каркал. По сути — заорал. Потому что в этот момент сломанный позвоночник прошибает болью. Он не смог бы определить конкретное место, даже если бы очень захотел, потому что больно было… да везде, блять. В воздухе тонко-тонко запахло кровью — кажется, при падении он и голову разбил, потому что своеобразный хруст при переломе тонких птичьих косточек был не один… А когда животным больно, им страшно. Когда больно, ты должен бежать. Прятаться. И Серафим, птица по рождению, рефлекторно вырваться из-под Глеба попытался. На мгновение глаза затягивает черным, но… боль не дает обратиться. И вот тогда… Вместо птичьих глаза становятся мокрыми. Серафим сам не понял, что ревет, как тварь. Потому что больно. И страшно. И непонятно. Птичка-то блять птичкой родилась. Птичка вообще в жизни себе ничего не ломала так сильно. А даже от попытки вдохнуть больно. И ноги ледяные. Серафим и не понял ведь, что они отказали. Больно, сука, больно, больно, больно… — С-с-сука… — совершенно неразборчиво скулит Серафим, все равно срываясь на характерное воронье карканье. — Это… нехор-р-рошо… А вот тут наступает очередь… не просто испугаться, а буквально обосраться от страха для Глеба. Когда ярость застилала собой разум, он часто не соображал, что делает, но сейчас, в хищном кошачьем рывке он буквально обезумел. Потерял контроль. А теперь лежал, сам до усрачки перепуганный, прямо на… очевидно, сломанном Серафиме. Да, он тоже в курсе про полые кости у птиц. И хруст слышал так отчетливо, словно сам хребет в крошево переломал. Воронов Глеб никогда не расчленял, но других птичек, не оборотней, частенько. И он знал, что их кости обычно прям… осколочно ломаются. Паника. Паника, блять! Вообще-то для Голубина Серафим всегда был не более, чем дружком-сплетником его сестры. Знал, что вдвоем с Лали они постоянно устраивали ночевки, стоило его отцу ступить за порог. Целыми ночами смеялись, фильмы глупые смотрели и мерили все брюлики из ее многочисленных шкатулок. Это было… не для Глеба. Ну, он так думал. Он был типичным ягуаром-одиночкой. Но сейчас, когда чертов ворон лежит под ним и то ли вопит, то ли каркает от боли… С животной точки зрения… у него включается инстинкт. Когда большая кошка пугается, она атакует, не раздумывая. И все его звериное начало сейчас верещит о том, что Кайнова надо просто добить. Но одновременно с этим испуг остановил обращение. Сейчас Глеб — человек на все сто. И какого бы злого и надменного он из себя не строил… Ему не чуждо сострадание, не чужда эмпатия, не чужд, блять, ебанный стыд. Он буквально сломал птичку. И теперь Голубин подрывается с него даже быстрее, чем до этого напрыгнул. Но… он же, блять, совершенно не ебет, что делать! У всех оборотней есть регенерация. Быстрая. Синяки, ссадины, царапины, порезы — всё заживает почти мгновенно. А вот на серьезные травмы… нужны сутки точно. А это пиздец какая серьезная травма!.. Если бы Серафим тоже был кошкой, вероятно, Глеб бы попытался как-нибудь что-нибудь вправить… Ну или… нет… Но с птицей же ещё сложнее! У него там крошево! Как оно должно срастаться?! И главное — где?! — Сим! — невольно Глеб даже вдруг переходит на ласковое обращение, которое обычно использовала Лали. — Сим, где болит? Попробуй сказать! Попробуй… Бля, хоть что-нибудь!.. И так и скачет беспокойным котенком вокруг, боясь даже прикоснуться. А вдруг… доломает?.. Вот это вот «Сим» птичку хотя бы… в реальность немного дергает. Виола его всегда звала только Серафимом, а Симой впервые — Лали как раз. И ему понравилось, потому что от этого веяло чем-то таким… домашним, что ли. Родным и нежным. Если не шевелиться, болит немного меньше. Он даже дышит совсем поверхностно, от чего обалдевшее сердце долбит еще сильнее, срочно требуя кислорода. А ребра как будто тоже в крошево. Полые кости ведь ломаются с осколками всегда. Хуй потом срастутся правильно. А если срастутся неправильно, хуй ты полетишь снова. Тело просто к своей изначальной форме не вернется. Или сделает это так, что ты птичкой и сдохнешь, потому что тебя перекосит неправильно. И от мысли о том, что сейчас замаячил риск потерять крылья, из груди вырывается громкий жалобный всхлип… который тут же сменяется надрывным карканьем. Серафим сам себя и не слышит. И осознает плохо вообще все вокруг — ничего, кроме того, что ему больно. Очень больно. Сквозь эту тяжелую, давящую пелену прорезается только голос Глеба, и Серафим правда старается. Очень старается. — П… позвоно… поз… Но от того, что он паникует и ревет, говорить становится все труднее, и он не справляется даже с простым словом, потому что дышать чаще начинает, а от этого снова… Снова больно. Позвоночник жгло, и его бросало в жар от каждого нового прострела, а ноги при этом ледяные, и Серафим все еще не понимает, что сам сейчас даже при всем желании не поднялся бы. А подсознание-то все вопит — ливать надо. Быстро. Срочно. Потому что он в одной комнате с кошкой. Кошкой, которая таких глупеньких птичек обычно жрет. И Серафим даже… пытается. На руках хотя бы отползти, сам не осознавая, что делает. Но когда он пытается приподняться на локти, то обратно же и валится… Еще более громкое болезненное карканье, скорее всего, слышно было даже с улицы. А Глеб, кажется, пугает его ещё сильнее, когда и сам оглушительно рычит. Фишка ведь в том… что практически все представители больших кошек умеют издавать вот все эти мягкие и приятные уху звуки. Мурлыкают и даже мяукают. Как домашние. Даже, сука, львы и тигры так могут, а ягуары… нет. Единственным ягуаром на памяти Глеба, который мурлычет, как новорожденный котенок, была Лали. Она вообще рычать не умела. Если пыталась, это звучало, как вот в том диснеевском мультике о Короле Льве, когда пиздюк пытался напугать гиен и издать якобы грозный рык, как у бати. А сам Голубин… Да, у него была рожденная кошачья форма. Лали — хомид. Глеб — чатро. Истинный котенок. И вырос истинным диким ягуаром. Он не мурлычет и не мяукает. У него, блять, рев. Не как у льва, конечно, но… И звуки, которые он издает сейчас, вообще-то не угроза, а… чистое отчаяние и ебанный страх. Панический ужас. Потому что… да, если предположение подтвердилось — это позвоночник. И это… очень… очень хуево… Он не ебет, что с их косточками делать, кроме как ломать пастями — у ягуаров так-то сила укуса куда мощнее, чем у других кошек… Способная ломать черепа крокодилов и панцири черепах. А позвоночник?! Там же позвонки, они точно совсем никакие… Думай, Глеб. Думай, блять. Думай! Ему больно. Что делают в таких случаях так-то и с людьми, и с животными? Верно. Дают обезбол. И сейчас Голубин скачет из комнаты воистину кошачьими прыжками, на ходу так и рыча: — Сейчас, Сим, я сейчас, подожди, не умирай!.. К счастью, аптечка у них имелась. Глеб, его отец и Лали — не просто Баламы. Большинство ягуаров имеет окрас из разных оттенков рыжего. Огромная редкость — черные кошки. За них ещё обычно Багиры пиздятся, заверяя, что все черныши — это к ним, хотя так-то… Все леопарды, ягуары, львы, тигры и ирбисы — это и есть пантеры, блять. Но ещё большей редкостью были… белые ягуары. По сути, они — альбиносы. Это добавляло им пафоса и некой элитарности, потому и семейный ювелирный бренд зовется именно Silver Jaguar. Но вместе с тем это, бывало, добавляло проблем со здоровьем. Незначительных совершенно, но… Мигрени были гостями частыми, например. И теперь Глеб несется обратно с буквальной раздавленной птичке с самыми ядерными обезболивающими и стаканом воды, тут же… сталкиваясь с новой проблемой. А как его напоить, блять?! — Сим, Сим, Сим… — хлопочет Балам. — Ты сможешь чутка приподнять голову? Или нет? Или мне… я не знаю, в аптеку сгонять? Ему придется его… колоть?.. А птичка, когда ягуар оказывается снова слишком близко, почти на одном уровне с ним, все равно отползти пытается. И ощущение такое, что он от этого травмируется только сильнее — крошево сломанных позвонков ломается еще сильнее, цепляет остальные, заставляя регенерацию знатно охуевать от жизни. Серафиму еще везет, что осколками он себе внутренние органы не протыкает. Не зря же ведь говорят не кормить собачек бездомных куриными косточками. Желудки-то потом как решето. Но это ведь… это ведь Глеб. Птичье начало в Серафиме всегда перевешивало. Родители, которых унесли Войны Гнева, не успели полноценно обучить его, как это вообще — быть человеком, поэтому Кайнов в девяноста процентах случаев полагался на инстинкты, а инстинкт самосохранения главенствовал всегда. Балам — кошка большая. Жрет всех, кто попадется. Агрессивная. К большой злой кошке лучше не подлетать — перемолет до состояния фарша за пару жевков. И инстинкты вопили — улетать. Скорее. Но Серафим не мог улететь, не мог и шевельнуться полноценно — только беспокойно метался, травмируясь еще сильнее. Но при этом… это же не просто Балам. Это Глеб. Глеб, которого Серафим… очень сильно любил. Очень. Сам не понял, в какой момент это случилось. Сначала просто любовался им каждый раз, когда прилетал к Лали. Потом радовался, если они пересекались все-таки, что бывало очень редко, потому что Глеб не понимал их развлечений. Каждое общение было настоящим праздником. И вот как-то… в один день, лежа головой на коленях у Лали, страдал и сказал, что Глеба любит. И все. Озарение. Это было… правильно. И перед ним не просто Балам. Это… Глеб. Глеб, который… переживает? И просит чего-то, просит все, а голос его как сквозь толщу воды доносится… Или его просто глушил шум собственной крови в ушах, которая сейчас намочила кудряшки на затылке… Серафим старается. Совсем немного приподнимает голову, что отдается новой волной жара по всему позвоночнику. И тогда… Он не сразу понимает, что не так. Вообще ничего не понимает. Но потом… А сглотнуть-то и не может. Полный рот слюны, а горло не реагирует. Мозг не догоняет, как это вообще сделать. Или… предостерегает. Птичек-то переломанных ни кормить, ни поить нельзя. А ни Серафим, ни Глеб этого не знали. И сейчас переломанный Коракс по привычке пытается головой покачать, пытаясь сказать, что нихера он выпить не сможет… А это, сука, оказалось еще больнее. Но внезапно… Голубина, блять, все же озаряет. Они оба были рождены в животном обличии, да, и потому, видимо, как тупорылые иногда забывали о… человеческих благах. Ебучий интернет. — Ща-ща-ща, подожди… — вновь лепечет ягуар, теперь бросаясь к кровати, на которую тогда швырнул свой телефон. А чем хорошо, что они оба, в первую очередь, животинки, а? А тем, что вся эта наиглупейшая ситуация была бы ещё более нелепой, если бы… Хоть кто-то из них хоть на секунду задумался, что Серафим-то, блять, на полу абсолютно голый валяется. Будь тут Лали, она бы, вероятно, пищала и глаза прятала, но… Блять! Сестра! А если ее там как раз именно сейчас… Но Глеб не может бросить этого несчастного ворона вот в таком состоянии. В которое он сам же его, блять, и вогнал. Хочется по новой зарычать. Оглушительно, чтобы стены задрожали, и все соседи к херам обосрались, решив, что столицу внезапно посетило редкое для этой широты землетрясение. Но вместо этого Балам роется в телефоне, даже не замечая, что собственные губы буквально грызет. Какой же деградантский поисковый запрос… Что делать с переломанным вороном, блять. Жаль, нельзя уточнить, что этот ворон валяется голый на полу в образе человека. И… черт возьми, как же хорош стал мир, когда в Гугле появились обобщенные ответы от искусственного интеллекта. Глеб, как и все фера, людей ненавидит. Эти твари убивают Мать Землю. Жестоко и планомерно. Но сейчас он готов даже человечество немного пощадить, потому что они придумали сраную технику, сейчас дающую ответы на все необходимые вопросы. Травмированную птицу нужно успокоить. Это самое важное. И теперь Голубин, вновь отбрасывая телефон на постель, мчит к окну. Закрывает его, чтобы затем сразу же зашторить — спасибо Лали за любовь к блэкауту, не пропускающему ни капли света. Птицам для спокойствия нужна темнота. И видимо… стоит прекратить мельтешить самому. Глеб, блять, так запаниковал, что сам не мог пояснить, почему ему вдруг оказалось не поебать на страдающую пташку. А теперь он даже очень медленно, без резких движений, мягко и тихо опускается на пол рядом. Двигать несчастного Коракса все ещё боится, но хотя бы… всеми силами старается подавить в себе ягуара и воззвать… к человеку, чтобы звучать как можно мягче: — Так, Сим, все, успокаиваемся, хорошо? Прости, если напугал. Давай, приходи в себя. Не сожру я тебя, клянусь своей ебанной явой. А ведь… Ява — это пиздец важная вещь для Бастет. Тайна, покрытая мраком для всех остальных, о которой другим фера лишний раз вообще напомнить не стоит. Ява — это три секрета. У каждого из племен Бастет они свои, и сообщать их нельзя никому. Между собой кошки разных видов ещё могут о них говорить, но тогда это считается… признаком самого глубокого доверия. И то — это опасно. Даже сами Бастет не знают точно, являются ли все три секрета истиной, но если хоть один из них — правда… Они могут стать ключом к уничтожению всего племени. Если Бастет раскрывает яву другим видам оборотней… Сами кошки, свои же, этого представителя безжалостно казнят. Таков приговор. Таковы правила. — Расслабься, хорошо? — продолжает Глеб. — Постарайся успокоиться и не напрягаться. И я схожу за нормальными обезболами, лады? Ведь достопочтенный Гугл сообщил и то, что… его идея дать Серафиму воды — пиздец хуевая. А ведь легко сказать — расслабься, когда не чувствуешь ничего, кроме боли. И все-таки… окна тут заебись, хотя Серафим пару раз чуть не влетал прямо в них — но сейчас, когда Глеб закрывает его, становится тихо. В почти полумраке белый ягуар выделяется, даже будучи человеком, и подбитый ворон заставляет себя только на Глеба и смотреть. Это же Глеб. Он бы… и правда, если бы хотел сожрать, то давно бы это сделал. А он рядом. Скачет, переживает, нервничает… Одна мысль об этом заставляет сердце частить. Оно у него и так билось быстрее, чем у обычных людей — от четырехсот до шестисот ударов в минуту в покое, хули, а сейчас прямо… Больше всего на свете Серафим любил летать. Тем, кто приспособлен к жизни только на двух или четырех ногах, в жизни не объяснить, насколько это волшебно — разрезать воздух крыльями и просто… быть не ограниченным ничем. В полете у воронов сердцебиение вырастало до тысячи ударов в минуту… И сейчас у него в груди долбило так же, как при полете. А в системе ценностей возможность летать и Глеб стояли на одном уровне. Кайнов затихает. Просто… Глеб рядом. И ему все еще больно шевелиться, но для того, чтобы коснуться его ладони, ему нужно совсем немного поднять руку… Тепло. Не так адски жарко, как от переломанного позвоночника, а… приятно тепло. И вдруг получается даже выдохнуть вполне связное: — А мама… говорила… Птички с перебитым… позвоночником… не летают… Понятно, что у них регенерация. Но именно в случае с блядскими тонкими птичьими косточками фишка была в том, что… этот пазл из осколков может собраться неправильно. И тогда может возникнуть необходимость ломать снова. А это не факт, что поможет. — Так, — и вот теперь Глеб звучит строже, хотя все равно всеми силами старается не дать пробиться кошачьему рычанию. — Никаких «не летают». Подожди… Да, ведь факт того, что он нихуя не ебал о том, как должны срастаться птичьи кости, его самого волновал весь последний… а сколько времени вообще прошло?.. Бастет другие родичи всегда считают самым надменным племенем. Ну, за исключением возгордившихся Гару, разумеется. И несмотря на то, что обычно Глеб намеренно старался всеми силами этому стереотипу соответствовать, быть задравшим нос Бастет, быть агрессивным и необузданным Баламом просто всем на страх и зависть… Сейчас ему впервые не хочется пугать и давить. А бывало ведь, что он режим убийцы даже с сестрой включал. Нет, он никогда Лали не обижал, не посмел бы, но самым умным и дерзким быть любил. А тут… Ради успокоения того, кого как бы знал, но при этом и не знал вовсе, вдруг попробовал побыть просто самим собой, и это оказалось… Так хорошо и даже… приятно, возможно?.. Может, он даже готов пойти на некоторые… уступки, чтобы ворон мог снова летать. — Я позвоню Гуралу, — выдыхает он, в очередной раз поднимаясь на ноги за телефоном. — Если он решится мне ответить, разумеется. Гуралы — медведи. И они — одно и самых магически одаренных племен. Каждое племя имело некие дары от духов из Умбры — тонкого мира, в котором обитают их погибшие предки. У Бастет тоже имелись свои приколы, но именно Гуралы могли… исцелять. Не мгновенно ставить на ноги, конечно, но, как минимум, направлять в нужное русло. Поговаривали, что они способны даже… поднять мертвеца. Конечно, если труп еще остыть не успел. В Москве был всего один Гурал — Даня Кашин. Рыжий скромняга, который на каждом собрании великого вече от всех шарахался. От кошек — особенно. Не, ну так-то по факту, учитывая, что в дикой природе тот же ягуар спокойно может надрать зад тому же очковому медведю… А Данечка даже в своем обращении был весьма маленьким мишуткой. И теперь Глеб, не покидая комнаты, чтобы Серафиму было спокойнее не одному, листает свой список контактов. Потом… пока гудки идут, даже садится обратно на пол, позволяя себе придвинуться поближе и даже крайне аккуратно взять за руку в жесте поддержки. А звонок-то сбрасывают. Но этот Балам весьма упорен. Он звонит снова. И если рыжий Гурал ему не ответит, он же сам за ним придет, епта… Возможно, в образе ягуара. Мишке-топтышке очень не понравится. Оп. Че, мысли прочитал? — Да-а-аня, — довольно тянет Глеб, когда понимает, что Кашин взял трубку. — Че, кого? Занят? Впрочем, мне поебать. Ты нужен у меня дома, чтобы исполнить предназначение, данное тебе самой Геей. Ты же не посмеешь спорить с Матерью Землей, а? А ведь Даня не отвечал не потому, что не хотел. Он испугался, блять. Если бы ему позвонила Лали, он бы взял в ту же секунду. Но когда Кашин увидел, что звонит Глеб… телефон полетел в стену. Он боялся даже представить, что от него могло понадобиться самому воинственному Баламу. Впрочем, когда раздался второй звонок, Дане пришлось все же опасливо взять трубку… Его предназначение — это исцелять. И Кашин даже… теряется. Обычно тем, кто стал жертвой Баламов, особенно такого, как Глеб, помощь не нужна была. Разве что какого-нибудь ритуального агентства. И трусливый мишка с трудом набирается сил, чтобы узнать, с чем, а главное с кем, нужна его помощь, как вдруг… Он услышал короткое «кар». Совсем тихое, усталое и измученное, но это точно был Коракс. И Даня срывается в моменте, когда спрашивает: — Ты что, Серафима сожрал?! Я скоро буду! Ведь его берлога не раз становилась защитным бункером для самого неугомонного Коракса, постоянно бегающего от своей ненаглядной. Так и подружились. И пускай счет денежных долгов Серафима скоро будет исчисляться шестизначными числами, добрый Данечка ему всегда все прощал. Потому сейчас и полетел, можно сказать. Для медведей, которые по природе своей больше медлительны, это был настоящий подвиг. И хорошо, что он был недалеко, оказавшись на месте буквально спустя десять минут. Квартиру эту Даня знал, потому что общался с Лали, хотя из-за ее дяди встречи происходили очень редко. Ему открывает Глеб, и первым делом Кашин оглядывает его на предмет крови, вороньих перьев или осколков перемолотых костей. Потом, услышав быстро бьющееся птичье сердце, идет следом за Голубиным в комнату Лали… И даже он присвистывает, увидев Серафима. Тот встречает его жалобным коротким «кар», и Даня решает, что это хороший знак — хотя бы функционирует, это уже неплохо. Но Дары, подаренные Гуралам самой Геей, подсказывали ему — дело-то… нехорошо. Весьма. — Не хочу знать, как ты сломал ему позвоночник сразу во всех отделах, от шейного до поясничного, — честно признается Даня. — Вот трем… или нет, четырем позвонкам совсем плохо. Есть те, которым просто не очень. Я могу собрать кости обратно, но именно… склеивать между собой их обратно, чтобы был целый позвонок, он должен будет сам. Ну, его регенерация. Это сутки, не меньше. И скептично оглядывает розовую комнату Лали. Даня тоже родился на свет очаровательным бурым медвежонком, и потому не был смущен видом голого Серафима, но… Лали вряд ли будет в восторге. А отлеживаться Кораксу надо будет. — Помоги перетащить его… к тебе, наверное? — не без опаски предлагает Даня. Он старался просто апеллировать медицинскими фактами, чтобы никак не спровоцировать ягуара, но вот тут… стало как-то даже неловко. — Я соберу кости, а дальше на сутки полный покой и никаких активностей. И хотя вслух этого Даня не говорит, пользуясь тем, что Серафим плохо поворачивал голову, он изображает руками крылья, а потом скрещивает их между собой. Если кости срастутся неправильно, а они могут это сделать вообще спокойно, потому что регенерации главное собрать кость обратно, а как именно — это уже мелочи, то придется либо ломать до тех пор, пока не получится починить позвоночник и собрать его правильно, либо смириться с тем, что Серафим летать больше не будет никогда. Или этого… не стоило даже показывать?.. Как же ему повезло, что сейчас Глеб пребывает… в относительно присмиренном состоянии. И даже сейчас вместо того, чтобы хищно оскалиться… просто невинно демонстративно проводит пальцем по собственной шее, имитируя отрезание головы… явно не своей. Будто бы он сам, блять, про кости уже не уяснил. И про крылья. Про возможность летать. Будто сам не распереживался, сука. И всем надо ему об этом про кругу напоминать. Что, по мнению косолапых кошки такие тупые? — Я перенесу его, — и все же вот сейчас Глеб огрызается и, несмотря на то, что ростом Дани значительно ниже, все равно намеренно задевает его плечом, проходя мимо. — Сам. Потому что знает он этих недо-гризли. Неуклюжие и неповоротливые, что пиздец. Так-то гибкому и изящному коту ценную ношу доверить звучит получше. А ведь сам не знает, как подступиться… но упрямится. У Кашина принципиально не спрашивает, вместо этого вновь влезая в Гугл. И вот тут… возникают новые проблемы. Голубин вновь еле сдерживает гортанный рык. Нужны носилки. Ну или хоть что-то твердое, на чем его можно зафиксировать. Тяжело, блять. — Подождите, — недовольно бросает он, покидая комнату сестры. Заходит в свою. Думает. Весьма долго. А потом… что ж, раз не остается иных вариантов, просто… снимает с петель дверь высокого шкафа. Фиксировать, вероятно, придется… ремнями. Ебучий ИИ пишет, что подойдут подручные средства, включая одежду и бинты. За неимением последнего, Глеб хватает ещё и несколько своих толстовок. Нет, так-то понятно, что, если бы он просто поднял Серафима на руки, и у него бы сместились позвонки еще сильнее, Кашин бы пофиксил и это. Но дело тут такое… Глеб не хотел делать птичке ещё больнее. И вот теперь он возвращается со всем этим странным набором. У медведя глаза округляются смешно, но во взгляде все равно одобрение читается. Че? Опять думал, что глупый кот не додумается сам, а? И вот аккуратно переместить уже на ебучую оторванную дверцу кажется более… возможным. Кайнов все равно нещадно каркает, глотку сдирает так, что в трех домах отсюда, в Кремле, уже у президента голова должна болеть, но что поделать. Пусть человечишки мучаются. Сейчас он не думает о том, что карканье Коракса может привлечь… совсем не человека. Ладно, с фиксацией Глеб все же позволяет Дане помочь — он не знает, с какой силой необходимо затягивать что ткань, что ремни. Но несет все равно сам. Может, внешне Голубин в человеческой форме и кажется весьма щуплым, мощь в нем плещется истинно ягуарская. И вот тут… Даже в кровать несчастного ворона класть нельзя — заживающей спине нужно нечто твердое. Опять пол. — Как его перевернуть, чтобы ты починил это крошево? — мрачно интересуется Балам, глядя на Гурала исподлобья. — Давай, целитель, работай, ебаный в рот. О том, что можно было и не ругаться, Даня благоразумно молчит — жить-то хочется. Да и по-хорошему, надо было поторопиться, пока регенерация Коракса не наделала дел. Поэтому Даня садится на пол, чуть неуклюже располагая длинные ноги, а сам просит Глеба: — Переверни его на живот, пожалуйста. Потом надо будет аккуратно обратно на спину. Даня укладывает ладонь между его лопаток, прикрывая глаза, чтобы… почувствовать. Сейчас, используя один из Даров, он мог сказать, что хорошо, что Глеб ему позвонил. Они… успели. А еще большую часть травм Серафим, скорее всего, нанес себе сам, пока метался, дурея от боли. Или просто испугавшись Глеба. Тут вот Даня не осуждал. И он направляет целительное воздействие сразу в две стороны. Сначала надавливает на мозг, заставляя его… буквально поверить в то, что ему теперь не больно. Гуралам ведь было под силу исцелять не только тела, но и души — они буквально были способны временно остановить разного рода психозы. Хорошо, что Глеб явно не дал ему обезболивающее. Скорее всего, взял бы только какой-нибудь морфин или что-то подобное. А при условии, что вороны — известные торчуны, которые извращаются и с муравьиной кислотой, и с прочими сомнительными штуками, это вряд ли закончилось бы для Серафима хорошо. Особенно при условии, что Глеб мог не угадать с дозой. Нет, Кашин, конечно, ничуть не преуменьшал его Баламские заслуги… А потом Даня переключается на сам позвоночник. По сути, играет в пазлы, соединяя одни острые края с другими, возвращая на прежние места осколки. Тщательно проверяет на предмет внутренних кровотечений, а еще, на всякий случай, проверяет руки. Руки ведь у Кораксов при превращениях и становятся крыльями. К счастью, целые. И ногам возвращается чувствительность. Не понял ведь, наверное, что парализован был?.. Даня все еще не хотел знать, как они ухитрились сломать ему позвоночник. Но когда он заканчивает свои магические манипуляции, Серафим, перестав мучиться от боли, даже притихает. Или отключился, или задремал. Не реагирует даже тогда, когда Даня маячит Глебу, чтобы перевернул его обратно на спину. — Вроде все. — А Даня как-то невольно даже голос понижает, чтобы не разбудить. Жалко же. — Только его теперь греть надо будет. У раненых птиц плохо с терморегуляцией. Ну, и не трогать, да. — Понял, — в тон ему тихо бурчит Голубин. — Сейчас будет. В их квартире пять комнат, да. Три из них — спальни. Его, Лали и… папаши. Ещё есть огромная гостиная, в которой Кашин часто бывал, проводя время с его сестрой, но… никогда не был в последней комнате — библиотеке. И точно понятия не имел, что эта комната заодно для их семьи является и… трофейной. Поэтому Лали никогда не водила туда гостей. Видя все это… мертвое… она всегда плакать начинала. И вот туда Глеб и идет. Библиотека у них большая. На стенах — рога. Оленьи. Лося. Да, эти ребята — не оборотни. А вот череп быка… Это именно один из Апис. Чуть дальше — такая же кабанья башка Грондра. Другого родича из фера. И что самое жестокое… Шкуры. Тигриная есть. Ирбиса. Вообще-то… почти всех видов, кроме… львов. Его отец считал это огромным упущением. И среди этого вороха Глеб находит нужную. Медвежью. Сама теплая так-то, ага. Суть именно в этом. Ну… и немного в том, чтобы некий Гурал в его спальне не так зазнавался. И именно с огромной шкурищей бурого медведя Балам тащится обратно. Заходит совершенно невозмутимо, тут же аккуратно, заботливо и почти любовно укрывая уснувшего Серафима. — Молодец, что исполнил свой долг, — даже не поворачиваясь к Дане, хмыкает Глеб. И это вместо благодарности. Даня нервно и очень шумно сглатывает. Он не может отвести взгляд от бурого меха, в моменте так ярко представив, как это жутко… когда с тебя буквально снимают вторую кожу. Безумные Баламы… — Обращайся, — выдавливает из себя Кашин, очень стараясь звучать максимально спокойно, как будто его вовсе не задело. Однако то, насколько поспешно Даня направился к выходу, выдавало его с головой. Провожать его, конечно, никто не пошел, но так даже к лучшему. Хорошо, что он не бывал в библиотеке, да. Пожалуй, зрелища черепа одного из Аписов Даня бы не выдержал. Но… об этом Баламу знать, возможно, не обязательно. Интересно, а он вообще может якобы случайно Глеба заблокировать?.. Желательно везде… И вскоре ягуар и ворон снова остаются в квартире вдвоем. Ненадолго.

***

На самом деле, практически все фера были сиротами — их слишком активно истребляли сразу с двух сторон. Этим занимались и Гару, и людишки из «Пентекс». Оля была такой же — ее семью целиком поглотила разрушающая мегакорпорация. И ведь… не только ее. Они с Давидом познакомились незадолго до прошествия — их прайды как раз собирались объединяться. Они оба чудом не присутствовали на бойне, ставшей, по сути, настоящим геноцидом двух династий Симба. Они остались единственными представителями не только в Питере, но и, вероятно, во всей Европейской части России. Хотя… А есть вообще шанс, что львы могут жить за Уралом? В прайдах царит тотальный матриархат — это факт. Львицы являются равными друг другу, они заботятся о потомстве. Львы им нужны… Обычно лишь для защиты и создания этого самого потомства. Если вдруг им начинает казаться, что самец не справляется со своей ролью, они просто его изгоняют. Так мужчины племени Симб всю жизнь растут со знанием, что от них не требуется ничего, кроме осеменения и грубой силы. Никому не были интересны их личные желания, мысли и чувства. Но Оле хотелось, чтобы у них с Давидом было не так. В какой-то степени… Она была даже рада, что ее сестры мертвы. Ведь теперь лев достанется лишь ей одной. Она родит их львенка через два месяца — оборотни вынашивали детей куда быстрее человеческих женщин. По животному стандарту им хватало примерно ста дней. По сути… Если примерять на людей, то у Оли как раз закончился первый триместр. Живот только начинал округляться, но она действительно гордилась им больше всего на свете. Нет-нет, она Давидом делиться не будет. Этот союз… с этой жалкой ягуарихой из московских Баламов — вынужденная мера. Политическая, можно сказать. Разумеется, по этому вопросу Геннадий Голубин связывался именно с Олей. Матриархат же. И сначала она была категорически против, рвала и метала, не имея возможности даже обратиться в львицу, чтобы не навредить львенку… Но потом задумалась. Этот Балам предложил отличные условия. Настоящий договор. Во-первых, он заплатит. Много. Во-вторых, они заранее договорились, что с этой Евлалией Давид больше никогда и не пересечется. Зато при этом они заполучат ценного союзника из столицы, который обязуется прийти на выручку в случае… чего угодно. В таком случае… Оля готова уступить на парочку ночей. Она попыталась посмотреть на ситуацию… с другой стороны. Эта Баламиха будет матерью-одиночкой. Давид останется с Олей, они будут вместе воспитывать своего львенка. А эта Евлалия… О да, это будет весьма для нее унизительно. Вот об этом думать было даже приятно. И сейчас Оля сидела с Деймуром за столиком в ресторане «Novikov» на первом этаже их отеля в ожидании этой наивной дуры. Просто дырки, по сути. Не более. И пока она манипулятивно капризничала, заставляя Давида подзывать официанта каждые пять минут, чтобы добавить к заказу ещё что-нибудь дорогущее и этакое… для их малыша… Лапина явилась. Быстро она. Очевидно, нашла с помощью обоняния. И теперь Оля… все же не выдерживает и кривится, собственнически намертво вцепляясь в руку Давида. А ведь на ее пальце нет кольца. Ни обручального, ни даже помолвочного. Почему он не делает ей предложение?.. А Евлалия эта оказывается… Ярче, чем Оля ожидала. Вся такая миловидная, как куколка. Личико — типичный бэбифейс, пухлые губки бантиком, карие глазища огромные — больше как перепуганного олененка, чем как у опасного ягуара. Светло-шоколадные волосы выглядят прямо-таки гривой, шелковистые такие — и видно, что косую челку Баламиха не укладывала… сама так лежит. На ней летнее платье с принтом. То ли леопардовым, то ли как раз ягуара. Оля принципиально даже не пытается различать их пятнышки. Много чести для львицы. И вот тут-то… Взгляд за фигурку точеную цепляется. Талия тонюсенькая, и на ее фоне сраные сиськи выглядят ещё более огромными. Аж пружинят при ходьбе — точно натуральные. Размер четвертый-пятый, да? А вот у Оли даже при беременности и двойки еле достигали… И теперь она почти рычит. Ревностно отлаживает живот — так демонстративно, чтобы было видно даже из-за столика. Эта девка трясется вся. Взгляд мертвый — хоть какую-то живость в нем выдает лишь панический ужас. — Вы… — и голосок такой, сука, нежненький. — Да, мы, — надменно фыркает Оля. — Давид, милый, объяснишь девчонке правила? Но он отвечать не спешит. Просто… смотрит на Лали. И лев внутри низко клокочуще рычит, мечется, требуя… прямо здесь и сейчас. Потому что перед ним — самка. Самка, которая находится в эструсе… Охоте, как любят говорить люди, хотя сама этого как будто и не осознает. Жмется вся, перепуганная, встревоженная… Рыкни на нее — убежит. А Давид-то чувствует этот совершенно особенный сладкий запах… Львицы не убегают. Львицы берут все и сразу, но обязательным условием является ее собственное желание. Ни одна львица не подпустит тебя к себе, если ты для нее неугоден. У Давида была черная грива. Такие Симба были наиболее привлекательны для своих женщин, и можно сказать, что Оля отдалась ему сама. А эта… нет, она не Евлалия, она именно Лали — она даже посмотреть на него лишний раз боялась. Давиду странно. И неловко. Пока зверь внутри требовал нагнуть ее прямо здесь, человек… упирался. Давид родился хомидом, уже гораздо позже обнаруживая в себе способность к превращению. А Лали вряд ли догадывалась, насколько ей повезло с тем, что у человека в нем всегда была роль главенствующая. И сейчас он, прекрасно чувствуя на себе осуждающий взгляд Оли, поднимается. Лали от него и правда шарахается, но Давид просто… отодвигает перед ней стул напротив, предлагая сесть. — Садись, — непривычно мягко даже для самого себя просит Давид. — Это будет… не самый простой разговор. Он не видел ничего такого в самом оплодотворении. Бастет на грани вымирания. Апокалипсис близко. Потомство Симбы и Балама должно было быть сильным, способным пережить даже самое страшное бедствие. В дальнейшем оно сможет передать этот ген своим потомкам, снова поднимая род Бастет на пьедестал. Это просто… их долг перед собственным племенем, не более. Но сейчас, смотря в эти перепуганные глазища, последнее, о чем думает Давид — это о том, чтобы делать с ней котят. Ее внутренняя кошка тоже на него реагирует, но… и Лали родилась хомидом. Она тоже — человек в первую очередь. Вот Глеб, например, был чатро — так у Бастет назывались именно дети… собственно, рожденные не младенцами, а именно котятами. В нем главенствовало первобытное начало ягуара, а в его сестре — именно вот это нежное, девчачье… людское. И все равно Лали, даже не зная, что в обращении у этого Давида та самая вожделенная черная грива, в природе означающая… нормальное такое количество тестостерона, словно это чувствует. Реагирует и на этот низкий голос, звучащий мягко, и… Она ведь действительно не чувствовала это состояние эструса. Будь она чатро, как ее кузен, вероятно, уже бы сама повернулась причинным местом… Но вместо этого она лишь тихонько садится на стул. Сердце долбит по-страшному. От всего, блять, сразу. От влияния первобытных инстинктов, заставляющих крепче прижимать колени друг к другу. От страха за собственную девичью честь. От ещё большего ужаса от одного только убийственного взгляда сидящей напротив безымянной для нее львицы. И… возможно, от зависти, да?.. Этот Симба не выглядит таким мудаком, как ее убеждал Серафим. Или… она опять просто старается искать и в людях, и в не-людях лучшее? С такой наивностью, как у Лали, странно, что она до сих пор жива. Обычно… такие бракованные особи просто… выкашиваются естественным отбором. — Я… — кое-как набравшись хотя бы жалкого подобия смелости, робко пищит Лапина. — Все нормально, я вроде все знаю, дядя мне объяснил… — Что ты знаешь? — презрительно хмыкает Оля, сложив руки на груди. Пытается так повыше приподнять, чтобы побольше казалась. — В курсе, например, что после вязки не имеешь права искать любого контакта с Давидом? Лали теряется. Губы даже не кусает, а буквально жует. Она ведь… да, она догадывалась, что так будет. Сразу подумала об этом, как только Серафим сказал… о беременной львице. И теперь ей остается только… кивнуть. — Мы пробудем в городе десять дней, — продолжает эта злая Симба. — Ровно пока течь не перестанешь, — и от этого формулировки Лали особенно передергивает. — Дальше… Если окажется, что ты не оплодотворилась, это уже не наши проблемы. С другим род продолжай. В конце концов, я беременна, и мне эти разъезды не очень полезны. Вот так вот. Лали у нее оплодотворится, а она сама… именно беременна. — Спариваться не в нашем номере будете, — добивает Оля. — Мы там дополнительный сняли, менее просторный. Все равно не надо ничего, кроме кровати. Кстати, Геннадий тебе сказал, что ты должна забрать простыню в доказательство?.. Очевидно, заботливый дядюшка сообщил львице, что его племянница… девственница. Но, кажется, сама львица не потрудилась сообщить об этом своему льву. У Лали сердце скукоживается, как сушеный финик. Секундное замешательство лишь подтверждает то, что Давид не был в курсе. Он ведь и теряется в моменте, не сразу поняв, зачем нужна простынь. Но потом… озарение. Мерзкое, отвратительное озарение, осознание того, почему от Лали не пахнет так, как от любой другой самки, которую он встречал ранее. Девственница. В кошачьем облике это, возможно, было бы чуть меньшей проблемой. Но в обстоятельствах, в которых они оказались… Что страшнее — испытать на себе все прелести шипастого полового органа самца в образе кошки или быть взятой против своей воли человеком, еще ни разу не познав мужчину? А ведь в такой момент… Над Давидом инстинкты возобладать все-таки могут. В первый раз Оля отдалась ему сама. Дальше, дурея, он раз за разом нагибал ее везде, где получалось, кусая загривок до крови. В природе львы могут спариваться с самкой до ста раз в день, и у них был настоящий секс-марафон, плод которого сейчас развивался у нее в животе. Давид знал, что это будет сын. Сын, который мог стать его погибелью, если бы Симбы, как и все остальные Бастет, не были на грани вымирания. Когда их котенок бы подрос, Давид был бы изгнан из прайда. Но в момент, когда они познакомились, сама мысль о семье пьянила. Инстинкты бурлили в крови, заставляя делать то, для чего они были созданы. Он не любил Олю. Львы — полигамны. Она была единственной львицей, которую он знал, но он не считал ее… своей единственной. Они продолжали род. Он защищал кошку, что носила его котенка. Все так, как и должно быть устроено в природе. Но сейчас мысль о том, как с обратной стороны шеи Лали расплывется кровавый след от его зубов, кажется Давиду такой отвратительно-противоестественной. — Вы сбредили? — глухо рычит он с откровенным раздражением. Они редко конфликтовали прямо, ведь самец Симба должен подчиняться своей самке. Однако… Давид все еще был человеком. — Она меня не выдержит. Ладно, глупый Балам, он не понимает. А ты, Оль? И ему в моменте даже самому мерзко от того, что в присутствии Лали он тоже говорит о ней, как о товаре, но… Его ведь не предупреждали, блять. Никто. — Какое тебе до нее дело?! — на фоне его утробного Оля аж рявкает. — Она — не часть нашей семьи. Никто нам. Ты ее потом даже больше никогда не увидишь. Ты должен думать обо мне, Давид! Обо мне! Ты не видишь, что я нервничаю?! Мне нельзя! Другие посетители ресторана нервно оборачиваются, морщатся, глядя на невоспитанную женщину, позволяющую себе скандалить в публичном месте. Кто-то даже крутит пальцем у виска. — Нам с тобой это нужно, — продолжает давить львица. — И решение не может быть оспорено, когда договор подписан. Лали всю трясет. Ладони потеют и дрожат, она стремительно бледнеет. Вообще-то… Ей так по-идиотски приятно, что этот Давид, абсолютно незнакомый ей мужчина, беспокоится за нее куда больше родного дяди. Одновременно с диким страхом внутри растекается даже что-то теплое, хоть немного успокаивающее трепыхающееся в агонии сердце. Абсурд полный в таком просто омерзительном положении. И одновременно с этим… стыдно. Эта бешеная львица типа… его. И она носит его львенка. И теперь действительно нервничает из-за… Лали. Она здесь лишняя, это совершенно очевидно, поэтому… Не часть их семьи, да. Вероятно, стоит засунуть весь свой инфантилизм, всю свою ссаную и никому не нужную романтичность и веру в лучшее… куда подальше, блять. Нужно смириться с собственным положением. Продолжить род, помочь Бастет выжить, а потом… Все равно же Апокалипсис впереди, да? Фера не справляются. Человечество не остановить. Они все умрут так и так. И если в Лали отпадет надобность немного пораньше момента, как сама Мать Земля будет уничтожена… Ничего страшного не случится. Все получат то, что хотят. А сама Лали никогда не получит… ничего. Ее мечты — розовые и сладкие, каким нет места в их мире. — Я не отказываюсь, — она подаёт голос все ещё слишком слабо, но гораздо решительнее, чем до этого. — Твоя… — Оля, — фыркает львица. — Оля права, — покорно продолжает Лапина. — Не нужно беспокоиться обо мне. Если это будешь… не ты, дядя найдет кого-то еще. А если нет… И вот он — комок в горле. Боли и отвращения. — Вероятно, он заставит меня это сделать с моим кузеном. Вот тут, мягко говоря, охуевает даже Давид. Ошарашенный, он поворачивается к своей… драгоценной львице, коей она себя искренне считала. Уверенна Оля была и в том, что она — гениальный стратег, хитрые схемы которой остаются тайной для Давида. Да, во многих вещах ей удавалось его перехитрить. Но сейчас ему достаточно одного взгляда на нее, чтобы понять… Оля знала и об этом. И ее абсолютно ничего не смущало. А рык Давида становится лишь громче. Он резко подрывается на ноги снова, но в этот раз — берет Лали за локоть, заставляя ее встать тоже. И теперь некоторые люди в зале понимающе вздыхают, говоря про то, что как постыдно — приводить свою любовницу посреди бела дня а один ресторан с женой… Давид не слышит. Не слышит и того, как ему вслед рявкает Оля, ожидая, что вернется. Он покидает ресторан, ведя за собой совершенно ничего не понимающую и перепуганную Лали. Но даже когда они оказываются на улице, Давид все равно ведет ее дальше, останавливаясь лишь тогда, когда Карлтон остается в отдалении светящимся огнем. Только тогда он на нее… смотрит. И видит не опасного ягуара, а несчастного испуганного котенка, которого буквально загнали в угол. Давид и сам не понимает, как вдруг касается ее плеча, поглаживая кожу в знак… поддержки, что ли. А нужна ли она была ей? Станет ли от этого легче? — Разве Селин подарила нам способность менять облик для того, чтобы мы жили, слепо подчиняясь лишь инстинктам? — глухо вопрошает Деймур. Вопрос, в сущности, риторический. — Я не отрицаю влияние инстинктов, но… у нас есть разум. Есть человечность. Мы уже выше, чем обычные звери. А при этом среди фера нормой считается репродуктивное насилие и угроза инцеста. — Бежать некуда? — в итоге вопрошает Давид прямо. — От этого гения генетики. А она только глазами хлопает. Стоит, как немая абсолютно, вдруг ощущая именно это идиотское инстинктивное желание к его теплу потянуться, хотя прямо сейчас этот Симба ей прямо говорит о разуме. Лали не знает, это внутренний ягуар в блядской течке велит ей к нему ластиться, или же это именно сама она… Недолюбленная, никому, в сущности, кроме брата и друзей, ненужная, потянулась к, что уж отрицать, привлекательному мужчине, стоило ему ее пожалеть. А она ведь именно что… Жалкая, получается. Отвращение именно к самой себе, а не к нему, велит ей от Давида отшатнуться, не давать ему себя трогать. Но глупая Лали как к асфальту приросла. — Некуда, — тихо отвечает она. — Я… у меня нет никого, нет возможности… я не смогу… И тут же сама себя затыкает. Глаза прикрывает, прикусывая язык до крови. И даже когда чувствует во рту металлический привкус, намеренно продолжает давить лишь сильнее. Наивной неженке Лали пора осознать, что ей никто ничего не должен. Никто не обязан выслушивать ее проблемы, тем более — решать их, позволять вешать на себя ее розовые сопли и эмоционально обслуживать. Поэтому… — Извини, — и теперь срывается совсем на шепот, почти жалкий хрип. — Тебя там Оля ждёт, ей нельзя нервничать, да… Прости, ты… Просто забудь, ладно? Я пойду. Разберусь как-нибудь. У дяди претензий к вам не будет. И вот теперь буквально заставляет себя сделать шаг назад, чтобы развернуться в сторону дома. А коже на плече в том месте, где Давид ее успокаивающе касался, вдруг так холодно становится. Но вот удивления в момент, когда Симба ее нагоняет, у Лали скрыть не получается. Он говорил ей сейчас о том, что нет необходимости жить только инстинктами. Люди несут в себе смерть, но собственное человеческое начало Давид всегда расценивал скорее как преимущество, чем слабость. У них есть разум и чувства. Чувства, которые могут быть как наказанием, так и высшим благом. Давид родился хомидом, став настоящей неожиданностью для матери — она хотела подарить жизнь львенку, а не человеческому детенышу, но… все произошло так, как произошло. Жесткая, в некотором роде тираничная львица в итоге с самого рождения вбивала ему в голову, что он нужен лишь для спаривания и защиты, не более. И Давид… соглашался. Учился, смирялся… Жил. Потом мать забрал «Пентекс», и с тех пор он ее больше не видел. И тогда впервые и позволил себе посмотреть на жизнь… по-другому. В некотором роде, открыть свое сознание чему-то большему. Давид не отрицал зверя, не отрицал свою природу, но при этом… не отрицал и чувства. Оля желала его сама. Все произошло по взаимному согласию. Но случай с Лали… — Оля слишком хороша в том, чтобы доводить себя самостоятельно. Я не могу отказать ей в этом удовольствии. — Тем более, их львенок уже не единожды продемонстрировал то, что не собирается покидать чрево матери раньше необходимого срока. — И почему ты должна разбираться самостоятельно? Ведь теперь это наша с тобой общая проблема. Теперь они идут уже вдвоем. Буквально — куда глаза глядят, бесшумные, как и все Бастет, даже в человеческом облике. — Я не хочу брать тебя силой во имя лозунга «плодитесь и размножайтесь». Извини за прямоту, — продолжает Давид. — Но, насколько я понимаю… нам не отвертеться. Он специально говорил «нам». Ведь теперь очевидно, что если дело не выгорит с питерским Симбой, Геннадий Голубин найдет другого самца. И едва ли этот другой кот будет к Лали столь же снисходителен, как Давид. А в момент, когда в его тревожной голове мелькает мысль о том, что отвратительный Балам может подложить Лали под себя, Деймура все-таки перекашивает. А она ничего не понимает. Не понимает, зачем он с ней разговаривает, зачем за ней идет, зачем помогает, зачем… нужно вот это «мы». Зачем, если… И все-таки Лали такая ужасно глупая. Это же насколько она зачмоненная, если элементарную жалость воспринимает за… какое-то внимание? Притягивает за уши в своей голове всякие абсолютно мерзкие вещи, мол… Давид оставил Олю там одну, прекрасно видя, как она психовала, и даже сейчас говорит о ней с таким явным… пренебрежением… Не в тебе дело, дура. Угомони свои блядские гормоны. Все же дело точно в них, да? Главное, не начинай считать, что это ты, наивная кошка, какая-то супер особенная и… И тут внутри закипает непонятная волна… раздражения. Нет, не к ее спутнику, а просто… ко всему миру. И в первую очередь — к самой себе. И вдруг Лали аж тормозит, ощущая, что буквально… задыхаться начинает. Ей бы сейчас рядом того милого медвежонка Данечку, Гуралы же вроде могут успокаивать истерики и все такое… — И что ты предлагаешь?.. — сдавленно вновь лишь шепчет Лапина. Хотела бы зарычать, как подобает агрессивному ягуару, но… прав Глеб на ее счет. По итогу она лишь так жалко мяучет: — Ты не хочешь брать меня силой, но сам говоришь, что нам не отвертеться. И что тогда я должна сделать? Пообщаться с тобой? Привыкнуть? Проникнуться? Сама захотеть? Что-то… почувствовать?.. Чтобы что? Чтобы потом она осталась не только оплодотворенная с порванной целкой, но и… с разбитым сердцем? Оля упомянула прямой договор с ее дядей, по правилам которого они с Давидом не должны контактировать после… спаривания, блять. А она же… она… Мечтательница, каким нет места среди фера. Романтик по натуре. И чем больше Давид проявляет к ней благосклонности, тем она больше в ответ… Сердце частит с новой силой. У ягуаров оно обычно сокращается в диапазоне от ста до ста тридцати, но Лали кажется, что она выживает все двести. И хуже всего, что оно… так болит при этом… В последний раз так болело, когда она узнала, что ее любимых, заботливых и самых лучших маму и папу задрали волки Гару. Тогда она потеряла свой… Свет. И какой смысл ей даже пытаться обрести подобие нового, чтобы потом… то же самое случилось?.. Зачем им медлить? Ради чего? Чтобы было комфортно при… ебанной вязке? От того, что она узнает Давида получше, это сомнительное мероприятие в секс не превратится. Оно так и останется вязкой. Бессмысленной и… бесчувственной. А потом будет хуже. Гораздо, гораздо хуже. — Ты правда думаешь, что так мне будешь легче?.. И хочется ее… растормошить. Снова взять за плечи и со всей львиной силой встряхнуть. Чтобы отказалась от мысли о том, что она буквально… уже отработанный материал, как бы это отвратительно не звучало — а это действительно звучит отвратительно. Чтобы поняла, что да, официально — им не отвертеться. Но когда вторая сторона договора, как и ты сама, не сильно горит желанием исполнять свое «великое» предназначение, еще есть шанс… попробовать что-то сделать. У них ведь целых десять дней, собственно. И при желании за это время можно успеть спасти мир. А у него ведь желание есть. Даже несмотря на то, что Лали перед ним сейчас очень пытается выпустить клыки и коготочки разом. Когти-то эти — скорее как у домашней кошки, чем как у ягуара. Давид… без осуждения. Его ведь так воспитывали. Ну, что он должен защищать. А Лали хотелось защищать не потому, что они были в прайде… А просто потому, что она Лали? — Я думаю лишь о том, что сдаться можно успеть всегда. Но пока есть шанс, нужно им воспользоваться. А у нас он есть, — поясняет он самым ровным и спокойным тоном, без тени рычания, с которым говорил с Олей. Давид ведь понимал — он не сделает лучше, если сейчас на нее накричит. Спокойный разговор мог дать… гораздо больше. — У нас есть десять дней и большая возможность… отсрочки. Я понимаю, что у тебя нет никаких причин мне доверять, но я все равно скажу, что я постараюсь что-нибудь придумать. И самым очевидным вариантом было… убийство. Этим любителям «В мире животных» должно бы понравиться то, что Давид решает все проблемы так, как им было предначертано природой — клыками и когтями. Балам — опасный противник, даже если он стар, но Симба выигрывал размерами. Так бы он спас и Лали, и ее брата. Но пока Давиду кажется, что кровопролитие — это последнее, о чем нужно говорить с Лали, чтобы не напугать ее сильнее. — Ты ничего не теряешь, если позволишь мне попробовать, — резонно замечает Давид. — Я не прошу влюбляться в меня, но я прошу всего лишь шанс. Дать мне попробовать тебя спасти. И даже если не получится… он едва ли подпустит к ней другого… Симбу или кого-то иного, неважно. Хотя бы потому, что Давид ей… не сделает больно. А она все ещё не понимает. Просто… отказывается понимать, не хочет, всеми четырьмя лапами упирается. Зачем ему это? Просто… вот на кой черт ему ее спасать? Что он собирается делать? Вариант с убийством Лали даже в голову не приходит. И теперь… она совсем ничего не понимает. — Не надо, — и вдруг вот сейчас звучит… даже немного потверже. Увереннее точно, хоть это и по-прежнему не рык, а не более, чем воинственное шипение домашней кошки. Лали же, блять, нихуя не ягуар. Она — самая изнеженная даже из вот этих диванных кошечек. Говорят, что самая ласковые из всех — рэгдоллы. Они светлые и пушистые, как облачка. Мягкие и наощупь, и по характеру. Привязаны к хозяевам, любят сидеть на руках, и мордочки у них такие милые и глупенькие… И даже их название буквально означает, что они расслабляются в руках, растекаются, как тряпичные куколки… Лали очень любит кукол. Лали бы хотела именно так. Она не хочет быть дикой кошкой, которой нужно бороться за выживание. Ни своего вида, ни… даже свое собственное. Она хочет… хозяина, получается? Чтобы нежил, на ручках носил, в кроватку с собой укладывал и радовался каждому тоненькому «мяу». Делал бы ее глупенькие фотки и постил во все соцсети. Любил. — Не надо быть со мной добрым, — а вот теперь она почти… умоляет. — Просто забудь и… Живи своей жизнью. Я справлюсь. Кажется, она уже говорила сегодня что-то такое Серафиму?.. Просто… не нужно давать ей надежду. Особенно в тот момент, когда она физически не может игнорировать его присутствие рядом. Сраный эструс прочувствовала, да? А ведь рядом с другими котами… Никакого притяжения и не было никогда. Ни рядом с Пумонками, ни с Ханом, ни, тем более, блять с собственной семьей Баламов. Давид шумно выдыхает, устало потирая переносицу. Как же с ней… сложно. По-хорошему, ему бы сейчас рявкнуть, что в таком случае они завтра же встречаются на начале как минимум двухдневного секс-марафона, а потом расходятся, ожидая, получилось ли заделать котенка. Вернуться в отель. Успокоить Олю. Попросить у нее прощения. Но он здесь. Стоит с Лали, не зная, как правильно подступиться, но при этом не собираясь отказываться от своих слов. Он не хотел уходить. И он правда хотел… сделать как лучше. Что-то ведь зацепило. Дело было в огромных оленьих глазищах? В том, какая она была напуганная? Или в том, что даже сейчас… Давид ощущал, словно между ними есть какая-то связь? Словно они были очень давно знакомы. Словно это не первый раз, когда Давид пытался Лали… спасти. Но как будто бы это был первый раз, когда он должен был спасти ее… от самого себя. Когда самым страшным врагом в ее глазах был он. Но не первый раз, когда Давиду хотелось все исправить. — Я не смогу забыть, Лали, — мягко, но вместе с тем уверенно замечает Давид. — Обычный лев смог бы. Но, как я уже говорил, Селин не просто так подарила нам возможность становиться людьми. Мы выше, чем просто животные. И если я знаю, что могу помочь, я не смогу забыть. Потому что я не хочу. И в последний раз задерживает на ней задумчивый взгляд. Ему ведь хотелось… обнять. К себе прижать. Успокоить, заверив, что все будет хорошо. Она была достойна… другого. Чтобы принцессой была. Никак не инкубатором для продолжения кошачьего рода. И даже несмотря на то, что сотрудничества сейчас, очевидно, не получится… Давид ведь сможет все сделать и один. Львы — групповые животные, но Деймур обычно чувствовал себя спокойнее в одиночестве, чем с Олей. Он считал, что ничего зазорного нет в том, чтобы принять помощь. Но давить не стал. Давид всегда был из тех, кто скорее поможет… тихо. Попытка не пытка, верно? — Я могу тебя проводить, — все равно предлагает Давид. Ведь, что-то подсказывало ему, еще дольше задерживаться в его обществе Лали вряд ли захочет?.. И оказывается совершенно прав. Но, возможно, не совсем понимает, что дело не в нем вовсе… а в ней именно. Потому что Лали не верит не Давиду, а в возможность какого-либо хорошего исхода для своей истории как таковой. — Мне недалеко, — вновь совсем слабо и подавленно выдыхает она. — Иди обратно лучше. Тебя там ждут. Вроде она как-то читала все эти психологические приколы про то, что некоторые люди иногда отталкивают сами, даже когда очень сильно этого не хотят, потому что заранее знают, что их самих потом оттолкнут… совершенно неизбежно. Потому что по-другому просто быть и не может. Пусть дядя найдет другого льва. Пусть он найдет того, на кого Лали не будет смотреть… вот так. Внезапно ей все то, чего она боялась ещё перед выходом кажется… не таким уж и страшным. То есть… Пусть это будет кто-то холодный, жестокий. Тот, кого ей не захочется потом вспоминать. К Лали, как выяснилось, нельзя вот… по-доброму. Если ещё недавно она думала о себе, как о домашней кошке, то сейчас готова разжаловать себя до псины. Бродячей. Беспородной. Которая трется у какого-нибудь ларька с несчастными глазами и увязывается за любым человеком, который кинет ей хотя бы колбасную шкурку. И теперь она просто разворачивается и уходит. Дома будет… плохо. Очень. По всем фронтам. От дяди, от брата. Но ничего из этого не сравнится с тем, как она чувствует себя сейчас. Ещё хуже никто из них сделать не сможет. *** Домой Лали не хотела. Совсем. Но Давид ей задал такой верный вопрос… «Бежать некуда?». И больше всего бесит то, что эта мысль звучит в голове… буквально его голосом. Гадство. Ублюдство. Уродство. Как и вся ее кошачья жизнь. И теперь она медленно, как на голгофу, поднимается на их четвертый этаж из четырех возможных. Оборотни не должны уставать физически, и обычно длинные пролеты с ажурными перилами проходятся незаметно… Но сейчас Лали кажется, словно она поднималась вечность и просто прям… выдохлась. Отпирать дверь ключами необходимости никакой нет. Возможность вскрыть любой замок — один из магических Даров Бастет. У Лали всегда было свое мнение, что в комиксовой культуре запада знаменитых воровок в кошачьих костюмах списывали именно с их плесени. Что Женщина-Кошка в ДиСи, что Черная Кошка в Марвел… Она лишь берется за ручку, и замок тихонько щелкает сам. Практически бесшумно, как и поступь их вида, но Лапина прекрасно знает, что кое-кто ее слышит всегда. И сейчас она считает про себя… Три… два… один… — Какая же ты конченная, блять! — вопит Глеб, моментально показываясь в прихожей. — Я чуть не сдох… Ну или не я… Но и я, сука, тоже! И тут же хватает сестру на плечи, не для того, чтобы обнять, а чтобы… оглядеть на повреждения. И на мгновение в его светлых глазах читается искреннее недоумение, что… на ней ни следа. И кровью… не пахнет. Но глаза-то красные и припухшие. Значит… Так да?.. Или нет?.. — Не было ничего, — внезапно холодно и… необычно для себя беспристрастно уведомляет она. — А ты расстроена что ли? — а вот брат огрызается в истинно своей манере. — Глеб… — устало вздыхает Лали. — Где Сима? Ты же его не сожрал? Пожалуйста, скажи, что в моей жизни осталось хоть что-то… И тут, когда Голубин готов на нее буквально зарычать, слышится… Оглушительное карканье, но не как у Кайнова, а на несколько тонов повыше. И оттого оно кажется куда более пронзительным и скрипучим. По кошачьему слуху бьет прям… неприятно. Следом — удар распахнувшегося окна о раму. Аж стекло задребезжало. Баламы на шум буквально влетают в комнату Глеба, где… У Лали глаза округляются. Серафим, явно пострадавший от… чего-то, лежит на полу, блять. Под этой ебаной мертвой шкурой. Она эти уродства ненавидит всей душой. Но что ещё хуже… У окна стоит абсолютно голая Виола. — Что здесь происходит?! — визжит ворона. — Что вы с моим Серафимом сделали?! Лали, кажется, немножко на грани нервного срыва, а Глеб… не опять, а снова на грани обращения. Серафим вот заплакать хотел. Эти коротенькие ножки с широченными бедрами снились ему в кошмарах. Как последняя выжившая ворона, Виола считала себя красавицей. Над бочками, покрытыми жирком, торчали не самые большие сиськи, и они тоже не единожды становились причиной пробуждений с криками. Она ведь считала, что чем больше будет красоваться перед Серафимом, тем больше вероятность, что она пробудит в нем инстинкт плести с ней гнездо и оплодотворить ее на восьмерых птенчиков, ни больше, ни меньше. Но Кайнов-то, блять, в жизни ее не хотел! И по сути-то и не скрывал никогда. Но Виола была восхитительно настойчива и считала, что сможет искоренить в нем и эти противоестественные желания. У него ведь даже квартира была. Именно была, пока однажды в нее не влетела Виола, сообщив, что они будут жить вместе. Вещи свои перетащила, потихоньку захватывая все больше территории. Поэтому дома Серафим больше и не появлялся. Решил, что лучше будет жить вороном на веточке, чем с ней. А она же, блять, находила. Везде находила!.. А ведь спросонья он соображал плохо. Даже не допер, где он. И сейчас, услышав оры Виолы, рефлекторно попытался подняться. А это была… очень нехорошая идея. Ведь регенерация уже начала свою активную работу, но до ее окончания было еще долго. Прострелило спину… нормально так. С губ срывается уже привычное карканье, тревожа изодранную глотку, и Кайнов валится обратно. К счастью, ничего снова не сломал. Просто… неприятненько. Весьма. — Да съебись ты, пизда ебливая… — взмолился Серафим несчастно. — Пусть тебя уже сожрет кто-нибудь… — Что-о-о ты говоришь?! — и теперь Виола переходит на ультразвук, который обычно могли постичь только Каматозцы, почти вымершие летучие мышцы, своей эхолокацией. — Это тебя грязные кошки надоумили, да?! Лали трясет. Она бестолково оседает на пол, обнимая себя за плечи, уже готовая начать раскачиваться из стороны в сторону. А ещё она чувствует этот чисто медвежий запах в воздухе. Данечка никогда не пах, как другое Гуралы. Он буквально был шоколадной конфеткой «Мишка косолапый» по всем параметрам. То есть… ее второй близкий друг тоже тут был, да? Поэтому Глеб притащил эту отвратительную шкуру? Но ведь Гуралы целители… Что он тут делал с Серафимом, что им понадобился целитель?.. Вот ей бы сейчас способности Данечки точно пригодились… А пока обстановка вокруг становится лишь хуже. Вот сейчас Глеб, по сути, восприняв то, что сказал Серафим спросонья в сердцах, за боевой клич… Ринулся вперед, позволяя ягуару вырваться. Да, габариты у них оставались почти те же. По именно, что… почти. Их человеческий рост соответствовал длине тела в кошачьем облике. Но вот мышечная масса… Именно внушительные кошачьи мышцы одежду Голубина просто рвут. Один смертельно опасный рывок вперед и… Суматоха. Ворона каркает истерично, бешено, и спасает ее лишь то, что такой огромной кот не мог применить всю свою природную ловкость в не такой уж огромной спальне. Развернуться негде. Ну и да — Виола стояла прямо у окна и, тоже обратившись обратно в птицу и наконец спрятав свои рыхлые телеса за черным оперением, ринулась на волю. Однако… Не даром говорят, что ягуары… быстрые. Не гепарды, конечно, но… Идеальные машины для убийств. Мощные челюсти, способные ломать кости даже крупного рогатого скота, клацают очень громко. Ворона вновь заходится высоким психопатичным карканьем, во все стороны летят перья… Но птица, продолжая вопить чайкой, а не представительницей врановых, успевает скрыться за окном. Глеб откусил ей хвостовые перья. Перья, которые Виоле предстоит заново отращивать неделю точно. Обычные вороны делали это с месяц, и ее спасает лишь факт ускоренной регенерации фера. Но… Лететь ровно без них она не может. Они выполняют слишком важную роль в координации, и вскоре… Слышится уже нелепое кряканье, а потом — звон железа. Судя по всему, птичка совсем не мягко приземлилась к кому-то из соседей на балкон. Глеб брезгливо плюется перьями, смешно фыркает, но… выдыхает. И, кажется, спустив наконец пар, собирается… — Не при мне!.. — уже воет Лали, которая, оказывается, успела впасть в тихую истерику на полу, а теперь громкие рыдания вырвались наружу. Она подскакивает и в лучших традициях диснеевских принцесс, так и рыдая, убегает к себе в комнату. Если в плюс ко всему, что было сегодня, она сейчас опять увидит половой орган своего кузена, который так отчаянно желала стереть из памяти навсегда… Лали просто выйдет в окно следом за вороной. Вряд ли умрет, упав с четвертого этажа, но костей будет не собрать. — Да бля, Лаль!.. — матерится Глеб, вновь вернув себе человеческую форму. — Погоди, я ща!.. И теперь стоит голый перед Серафимом. Махнулись типа? А Серафим, между прочим, и не против абсолютно. Вот под ягуарье рычание воспоминания-то и накатили. И нет, изначально он планировал оказаться в спальне голого Глеба немного при других обстоятельствах, но как будто бы сейчас он был не против переломаться еще пару раз… Ради такого зрелища-то… Нет, это, конечно, были не львиные девятнадцать сантиметров в стояке, но Серафима все заочно вполне себе устраивало. Ну, кроме шипастого кошачьего хуя, о чем он точно знать не хотел, но с другой стороны, межвидовой секс у фера в истинном облике, мягко говоря, не приветствуется… И теперь самым сложным было не пялиться так откровенно. Но если не думать о самом главном, то… красивый же, блять… И татухи все разглядеть можно… И обо всяком… нехорошем… подумать… Ему жизненно необходимо было подумать о чем-то отвратительном. Нет, медвежья шкурка, конечно, придавливает, но… но… как будто бы будет весьма неловко… — Надеюсь, что она расшиблась, — честно признается Серафим. — После того, как она пыталась изнасиловать меня птичкой, я все еще травмирован. Типа прикинь, она ж килограмм на десять меня тяжелее птичкой, просто перевернула, придавила, и чуть не… Чудом, блять, спасся. Буквально. А вся сложность была в том, что в птичьем облике никаких писек-сисек у птичек не было. Зато была клоака. И если бы Виола надавила чуть повыше тогда, то она уже могла бы вить гнездо сама с собой и откладывать яички. Ужасно. Ужасно. Отвратительно. Мерзко. Он травмирован. Зато от неловкой ситуации уберегся. Как вспомнил… Ему бы хотя бы… не, вряд ли бы за Лали смог пойти. Но как будто бы надо было что-нибудь сделать… Хотя бы перестать так активно пиздеть?.. — Спасибо, получается?.. — почему-то чуть неловко продолжает Серафим. А взгляд-то опять дальше лица сползает… — Ты мне типа… дважды жизнь сегодня спас. — Ага, и я же чуть не убил, — резонно хмыкает Глеб и лишь потом… добавляет весьма озадаченное: — Ты куда смотришь, воронье?.. И тяжело вздыхает. Рожденный чатро, он никогда наготы не стеснялся. Единственной, перед кем и самому было неловко — перед сестрой, разумеется. И из тех соображений, что она явно первым хуем в своей жизни хотела не его увидеть… И пусть это было случайно и мельком, Лали тогда плакала. Горько. На самом деле, вся эта животная дикость… никогда ей не подходила. Не ее это. Возможно, ей вовсе стоило уйти к людям и подавить собственные кошачьи гены?.. Но не так горько, как сейчас. Сейчас из ее комнаты слышится тонкий жалобный вой, на которой и кошки-то были не способны. Так… плачут люди. Люди, которым очень-очень больно. У брата… самого сердце кровью обливается. И вот — сейчас Глебу впервые становится неловко не только перед ней. Другие рожденные животными спокойно воспринимали гениталии друг друга. Но этот Коракс, право, словно блестяшку увидел. Так на Лалькины кольца, колье и тиары смотрел. — Я оденусь, — аж вдруг мнется обычно грозный ягуар, направляясь к комоду с домашней одеждой. — Я, кстати, не знаю, слышал ты эту часть от косолапого или нет, но… Тебе здесь ещё сутки лежать. Двигаться нельзя. И надо думать, как сделать так, чтобы долбоеб, зовущий себя моим отцом, реально тебя не схавал. — Ага-а-а… — совершенно рассеянно соглашается Серафим. Легендарный Геннадий Голубин сейчас казался угрозой совершенно мистической. Да и даже напоминание о том, что в природе все еще существует третий Балам, который точно захочет его сожрать, меркло на фоне перспективы проторчать в спальне Глеба еще целые сутки, хотя и в не самом удобном положении. Благослови Гея прекрасного Данечку, да будет у него всегда дохера меда, или что там любят Гуралы, и пусть его всегда обходит зимняя спячка. Аминь. Но думать только о непотребствах нельзя. Лали плачет. И пока Глеб одевается, Серафим просит: — Скажи Лали, что я приду, когда типа… ну короче, вставать смогу. И что девичник в силе. Хочешь, тоже приходи. Ага, блять. Пригласил такой. В его же собственной хате. — Девичник, — фыркает Глеб, впервые в жизни натягивая вещи весьма поспешно. — На меня тоже корону свою напялите? Хотя, конечно, он не может не признать, что ему бы пошло. Даже очень. Ворчит-то на самом деле… Просто потому что чисто инстинктивно хочется снова напялить эту его привычную маску надменного Бастет. Просто вот… потому что всегда так делал. Животное начало и всё такое. В дикой природе ягуары вовсе живут в одиночку, обозначая себе огромную территорию в форме треугольника, и с позором и пиздюлями выгоняют любого другого хищника, кто там показывается. Ну… только другим ягуарам респектуют, если пересекаются чисто случайно. Но сегодня… Глебу же реально впервые в жизни понравилось быть… Просто Глебом. — А насчет твой жирной вороны, — продолжает он, отвлекаясь на звук пришедшего сообщения на телефоне. — Я обычно такую хуйню не ем, но чисто перекусить пополам и выплюнуть вполне могу. У меня, не знаю, в курсе ты или нет… Некий триггер на насильственное спаривание ради сохранения рода. И речь сейчас не только о сестре, грозящей затопить слезами всю свою розовую комнатку как минимум. Самого Глеба тоже в расход собирались пустить вполне активно. Мол, еби либо Лальку, либо Аньку. Если не сложно, можешь чпокнуть обеих. А на экране-то… Внезапное сообщение от отца. Где-то там, в далеких непознанных мистических мирах, даже дальше заполненной духами предков Умбры, ведут свои войны обезумевшие Ткач и Тварь. А Глебу хочется поверить, что великий беспристрастный Творец их, видимо, тоже слышит. Потому что… — С утра срочная командировка на ближайшие три дня, — вслух читает он. — Возможно, ебучий больной ублюдок даже не заедет домой, иначе от центра не успеет в аэропорт. Что ж… Кажется, вопрос с сохранением хотя бы твоих… перышек решен. К сестре он сейчас зайдет. Но… Зная ее, она не станет даже разговаривать и попросит оставить ее одну. А в утешении… Глеб всегда был очень плох. — Думай давай, — вновь бросает он Серафиму. — Чем будем ближайшие сутки до завтрашней ночи развлекаться. *** Оля в ресторане не задерживалась. Пихнула официанту карточку Давида, а потом, ощущая себя донельзя униженной и, главное, разъяренной, вернулась в их номер. Ее главной затеей было сию секунду позвонить этому Баламу, Геннадию, и разорвать договор. Может, заодно наобещать, что разорвет и его ебучую святую деву-кошку в клочья. Потому ее лев съебался из ресторана даже без вещей. Не взял телефон. Так у нее его карточка и оказалась. Технически, Оля могла бы выследить его и так… Ещё один Дар из племени — способность учуять кого угодно и найти даже на другом конце света. Но проблема была в том, что… Львица не была сейчас уверена в том, что ей стоит куда-то идти. Она, как и говорил Давид, накрутила себя до предела и… просто боялась увидеть что-то не то. Что-то, что ей может очень не понравиться. Нахуя он увел эту девку?! И теперь Оля бесновалась до такой степени, что даже не могла взяться за телефон. Рычала, металась по сраному дорогущему люксу, места себе не находила и чувствовала… Что вот-вот обратиться может. А ей нельзя! Нельзя, блять! Беременными оборотни могут быть лишь в одном облике. Либо ты кошка все три месяца, либо человек. Другого варианта не давно. Рожденная львенком, а не младенцем, как истинная чатро, Оля негодовала. Она не хотела ребенка-человека. Она хотела котенка. Милого и пушистого, а не лысого и сморщенного. Но даже такого ей терять не хотелось! И вот, наконец, дверь номера открывается. И едва Давид заходит внутрь, Оля мгновенно оказывается рядом, чтобы… влепить ему звонкую пощечину. — Мы так не договаривались! — и вновь рычит так, что сердцебиение едва не запускает процесс обращения. — Пожалел подстилку, да?! А меня, истинную мать своего ребенка, пожалеть не хочешь?! Давид перехватывает ее руку, которую Оля еще не успела опустить. От удара щека горела, и он фантомно ощущал как будто бы даже… когти, оцарапавшие кожу, хотя обращаться Оля и не могла. А руку он ее держал… Не так, чтобы было больно, но все равно ощутимо. Внутри клокотала ярость. Он действительно хотел догнать Лали. Поговорить с ней еще раз, попробовать подобрать другие слова. Что-то, что смогло бы… помочь ей раскрыться. Сбросить эту броню. И ему стоило действительно больших трудов удержать себя. Сейчас не время. Сейчас это будет… лишним. Однако, пока Давид возвращался обратно в Карлтон, он лишь еще сильнее убеждался в своей правоте. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих, так говорят? Хуйня. Утопающие не всегда успевают осознать, что им нужно спасение. И тогда самое главное — вытащить… Даже если они будут упираться, вцепившись всеми клыками и когтями, чтобы их не трогали. И сейчас Давид смотрит на Олю, и… Он относился к ней хорошо. Всегда. Терпел капризы и откровенные манипуляции. Она хотела его, и в тот момент он ей позволил. Отказываться от собственного ребенка Давид не собирался, хотя на самом деле… Так и не смог воспринять его за своего. Это будет львенок Оли. Не их общий. Он относился к Оле хорошо, заботился о ней. Но сейчас… он был так на нее зол. — Мы не договаривались ни о чем, — резонно возражает Деймур, сцепив зубы. Чуть язык себе не прокусил, как сделала это перед ним Лали. — Ты не считаешь, что когда ты, как львица, торгуешь мной, неплохо было бы озвучивать мне все условия? — Ты знал условия, — в тон ему цедит Оля, одним рывком освобождая свою руку. — Условия состояли в том, чтобы мы приехали в ебанную Москву. Ты в течение пары дней отодрал эту… эту… И все! Это все, что требовалось! Она бы рожала своих гибридных уродцев, а мы бы забыли, что такую видели вообще! Получили бы свое и все! Она сейчас тоже злилась. Она была в настоящей ярости. Раньше Оля тоже не позволяла себе так орать на Давида, старалась изображать подобие ласки, но сейчас… Он ее унизил! — Пожалел несчастную целочку? — продолжает плеваться ядом львица. — Да какая тебе разница? Ты рожден для этого! Это не просто твоя главная, это — буквально твоя единственная задача! Просто делать сраное потомство! Тебя не должно волновать, порвется какая-то недоразвитая ягуариха или нет, будет она рыдать или хоть подыхать — похуй! Она — не твой прайд! Не твоя семья! И только теперь, вывалив всю возможную мерзость, выдыхает. Хотя все еще разъяренно пыхтит, когда вновь направляется к своему телефону, на ходу уже не крича, а холодно уведомляя: — Впрочем, неважно. Сейчас я звоню ее ебанутому дядюшке и говорю, что мы все отменяем. Сегодня же мы уедем обратно в Питер. А эту киску пусть кто-нибудь другой откупоривает. А вот тут настало время блефа. Ужасного, отвратительного по сути своей вранья. Давиду стоило больших трудов не скривиться от всех этих сказанных мерзостей — и не про себя даже, потому что технически-то Оля была права, блять, а… за то, что она говорила про Лали. Еще больших трудов Давиду стоило просто снова взять ее за руку и с совершенно наигранной лаской погладить ладонь, которая снова готовилась дать ему пощечину. — Прости меня, пожалуйста, — откровенно плетет Давид. — Это просто… эмоции. Сама понимаешь, что это человеческое… оно все равно иногда перевешивает. Не сдержался. Пусть она ему поверит. Давид натянул на лицо самую убедительную маску, на которую только был способен сейчас. Вот тут не припиздел, все-таки — он действительно был на самом эмоциональном пике. — И про девственницу ты не упоминала. Это задело, — продолжает этот перфоманс он. — Не надо никому звонить. Я все сделаю, если ты действительно этого хочешь. Пусть она просто поверит, блять, и откажется от желания звонить… Ему нужно было задержаться в Москве. — Два дня, — жестко отрезает Оля, вновь выдергивая свою руку. После того, как эту… обхаживал, он должен ещё заслужить право вновь касаться львицы. — Этого с лихвой хватит. А потом мы уезжаем и никогда не вспоминаем даже о существовании этой уродины. Надеюсь, ты хорошо меня понял и впредь научишься не сочувствовать всяким там, кто не имеет никакого отношения к твоей семье.