Апокалипсис

Несмотря на ожидания многих, Глеб по утрам просыпался весьма педантично рано. Ягуары сами по себе не были чисто дневными или ночными кошками даже в дикой природе — одинаково умели вайбовать в любое время суток, когда вздумается, но именно младший представитель Голубиных слишком любил держать все под контролем. Ну… кроме самого себя, разумеется. Это уже лишнее. Прям… ту мач. В любом случае, это утро не было исключением, даже несмотря на то, что вчерашний день вышел… самым, блять, стрессовым за очень, очень долгое время. Вчера Глеб по нелепой случайности едва не оставил инвалидом другого фера. И ведь… Он всегда довольно спокойно реагировал на те же трофеи, добытые его отцом, в библиотеке. Знал, что многие там… именно оборотнями были. И оставался совершенно беспристрастным. Возможно… Глеб просто настолько привык по жизни осуждать Геннадия, что это стало, по сути, функцией по умолчанию, и многие сопутствующие эмоции просто притупились. Отец не жалел собственного сына. Не жалел свою племянницу. И потому именно Глеб должен позаботиться о себе и Лали сам. Ему не должно было быть дело до других. Но это не делало… садистом каким-то лично его. Он никогда не желал зла Серафиму. И когда только представил… насколько больно ему вчера сделал, самого всего дрожь пробрала. А ещё вчера случилось нечто непонятное с Лали. Уперлась на встречу с ебучими львами. Вернулась целая и невредимая, но… Внутренне мертвее, чем когда-либо. И ночью уже… затихла подозрительно быстро. Надрывалась всего с полчаса, а потом наступила зловещая тишина. Глеб не подрывался к ней каждые пять минут лишь потому, что мог слышать из глубины квартиры стук ее сердца. И ведь… прав был. Когда он к ней зашел и заикнулся о совместном времяпрепровождении, она даже не дослушала. Просто холодно попросила не трогать ее. Сказала, что устала и не хочет никого видеть типа… никогда. Не восприняла, кажется, и информацию об отъезде Геннадия. Именно поэтому, едва Глеб проснулся, то сразу собрался проведать Лали. Серафим по-прежнему спал на полу, пригревшись под медвежьей шкурой. Вроде говорят, что во сне восстанавливается здоровье быстрее, чем в бодрствовании, потому… Голубин и решил пока бедового Коракса не будить. Прокрался мимо него, нагло воспользовавшись Даром Бастет к максимально незаметному перемещению… И, как и всегда, без стука зашел к сестре, с удивлением обнаружив, что она не спит. Обычно Лали как раз предпочитала ночной образ жизни. Ложилась спать почти на рассвете и дрыхла минимум до обеда. А тут… Лежит, свернувшись клубочком, как котенок. Ровно так же поза, в которой она лежала, когда брат проведывал ее ночью. Белки глаз стали ещё краснее, а веки опухли сильнее. Но при этом Глеб вроде не слышал, чтобы плакала… Лалька ведь с детства это громко делала. Если она рыдала, об этом знал весь район точно. А если она теперь делает это так тихо… Это совсем плохой знак, да?.. — Ты не спала ещё что ли?.. — и сам от себя Глеб не ожидает настолько мягкого и растерянного тона. В ответ — молчание. — Ты скажешь, всё вчера случилось? — наверное, сейчас эту тему ковырять не стоит, но… он же ее брат, блять, и должен знать, если ему стоит… пойти и хотя бы постараться отомстить до того, как сам помрет в бою с ебучим царем зверей. — Он тебя обидел? — Нет, — а вот тут она, на удивление, даже быстро реагирует, хоть и взгляда от стены не отводит. — Даже не пытался. Не парься. А он парится, блять. Теряется, теперь окончательно ничего не понимая, и от этого парится только сильнее. — Ты… — и он же… он старается. — Завтракать пойдешь? Можем, как пиздюки, на полу рядом с Симой твоим и рассесться. Типа дохуя подростковая такая ночевка. — Не хочу, — совсем бесцветно откликается Лали. Вот это… прям плохо. — Лаль… — Уходи, пожалуйста. Я в порядке, обещаю. Просто оставьте меня все в покое. Ничто не пугало Глеба так сильно, как… Вот такой, сука, тон. И все же он считает, что… и впрямь пока вынужден отступить. Ведь чувствуется в воздухе аж, что ей сейчас… реально не надо ничего. Даже если вдруг обниматься полезет, чего обычно не делал, будто… только хуже сделает. Впервые Лали словно… вообще не могла вынести чье-либо общество. Даже самых близких. С тяжелым сердцем Глеб тихонько прикрывает дверь в ее комнату, чтобы все же пойти на кухню. Может, если что-то попробовать приготовить, хоть запахи пробудят у нее аппетит и выманят? Когда она вообще ела-то в последний раз?.. Но вдруг Голубин так перед открытым холодильником и зависает, понимая, что… Понятия не имеет, чем питаются вороны. Жучки-червячки? Не вайб… Падаль? Так про них все пиздят, ага. Но тоже хуйня как будто. Или нет? Да? Ладно. Придется несчастного Коракса, пережившего нападение бешеного Балама в его же лице, все же потревожить. И для этого Глеб плетется обратно в свою спальню, чтобы с шумным вздохом присесть на пол рядом с ним и мягко потормошить. — Эй, Сим… — а как незаметно-то, блять, прижилось обращение… — Голодный? Вот на этот раз пробуждение точно вышло гораздо приятнее, чем от оров Виолы. Виолы, которой оторвали жопу. Это же восторг. — Было бы славно, — честно признается все еще немного сонный Серафим. Хотя раздуплился неожиданно для себя быстро. Это при условии, что проспал явно больше привычных для себя пары часов… — Не ссы, я жучков-паучков не ем, когда человек. Я птичка всеядная. Самый кайф, что спина-то не болела. Было еще немного неприятно при вдохах, но меньше, чем в момент прилета Виолы. Значит регенерация работала. И хотя инстинкт самосохранения, который, как выяснилось вчера, у Коракса все-таки имелся, вопил, что превращаться пока точно не стоит, как будто бы можно было попробовать как минимум поползать, опираясь на стеночку. Одеться-то было бы все-таки неплохо. А еще пожрать лежа будет прямо очень сложно. Но пока под взглядом уже совсем не бешенного, а скорее потерянного Глеба Серафим шевелиться не спешил. И вместо этого аккуратно спросил: — А Лали?.. По крайней мере, она точно вчера вернулась. И судя по тому, что в доме не ощущалось запаха особенной крови, потому что кровь — единственное, что всегда распознавало обоняние Кораксов, как будто… ничего не произошло? Но плакала ведь. Сильно плакала. Несмотря на то, что мысли Серафима в тот момент были заняты совсем не тем, он все равно запомнил. Может… все-таки… не почувствовал?.. Ебанный, блять, пиздец… — Все нормально, — спешит его успокоить Глеб, прекрасно понимая, что ворон имеет в виду. — Ну, по крайней мере… В том смысле. Но она попросила ее не трогать. И впервые в жизни брат ее слушался, прекрасно понимая, что навязчивой заботой только ещё хуже сделает. Сейчас ей это не нужно. Ведь на деле… ей так-то вообще никогда не нужно было быть оборотнем. Ей всегда было трудно в их обществе, в их иерархии, она не могла жить по их законам. Лали всегда тянулась к иному порядку, к другим традициям. К тому, что было… у людей. Банальный кризис идентичности. И ни брат, ни друзья ей в этой проблеме помочь не могут. И потому сейчас стоит позаботиться о другом, за кого он отныне… ну, не менее ответственен, получается? Потому Голубин поднимается на ноги, принимаясь вновь рыться в комоде. Достает домашние штаны, толстовку… Подумав, тяжело вздыхает и достает еще и белье. В штанах иначе ходить неприятненько будет. Отрывает от сердца боксеры от Кельвин Кляйн, понятия не имея, понадобятся ли так-то ворону вообще потом. И теперь ворох одежды отдает Серафиму. — Если ты уже можешь двигаться, — продолжает он. — То предлагаю пойти на кухню. Если нет… Бля, я хз, отнести тебя что ли?.. Предложение, конечно, было заманчивым, что пиздец. Прямо вот… заманчивым. Но интерес к тому, сможет он встать или нет, у Серафима все-таки перевесил. Да и, если он опять переломается, как будто бы предложением все равно можно воспользоваться, да? — Ща посмотрим, — легко заявляет ворон. Где-то в этот момент один маленький медвежонок должен был заплакать, что его никто не слушает про полные сутки без движения… — Дай-ка лапку. Вцепившись в руку Глеба, Серафим поднимается. И хотя ноги, побывшие парализованными, все-таки выдают финт ушами, потому что стоят на полу они не то что бы твердо, но… По сравнению с тем, что было ночью — небо и земля, хотя дискомфорт в сращивающихся костях все-таки ощущался. — Нормально, — совершенно беззаботно объявляет Серафим. — Жить буду. А вещи Глеба натягивает прям… довольный. У воронов не настолько сильное обоняние, как у всех остальных фера — в основном они чувствовали кровь, потому что были заточены на поиски пропитания, в которое входили и птенцы, и яйца других птиц… Но вот сейчас Серафим от всех вещей чувствовал очень сильный запах Глеба. Не порошка там, не чего-то такого, а именно… Глеба. Это те самые ягуарьи феромоны, а? Кажется, их жертвой сейчас пала несчастная птичка. И только одевшись, взъерошенный, но очень довольный для ворона с недавно перебитым позвоночником Серафим оглядывается на медвежью шкуру. Он ни разу не видел других Гуралов, кроме Дани, который на фоне даже обычных медведей явно был очень маленьким, а вот тут вот… судя по длине… — Мишку жалко, — вздыхает Серафим. — Но он был очень теплым. Так что, на поиски пропитания? И первый же, не дожидаясь ответа, выскакивает из комнаты, потому что… залежался, что пиздец. Энергия требовала выплеска. Но все равно, в коридоре Кайнов неловко замирает, смотря на дверь комнаты Лали напротив, и в итоге почему-то почти шепчет Глебу: — Я потом попробую заскочить. Про что-нибудь другое вообще поговорить. А то вот так вот… нехорошо… — Не знаю… — качает головой Голубин. — Ну типа, стоит ли. У нее когда приступы вот такие бывают, то даже иногда рык прорезается. Обратится ещё. Типа такие депрессивные эпизоды случаются, потому что, не знаю, говорила Лали тебе или нет, она буквально ненавидит само оборотничество и всё, что с этим связано. Но, если честно… Так стремно, как сейчас, не было ещё ни разу. Хорошо, что их перья хранятся за стеклом в библиотеке, куда Лали принципиально не ходит. Перья… Перья — это магические артефакты Баламов. Даже у других кошек таких нет. Что-то вроде ацтекских амулетов из тех мест, где был их первичный ареал обитания. И дело в том, что… Одним из пунктов явы ягуаров, который они скрывали особенно тщательно, было знание, что если перед Баламом сжечь его перо, оборотень… моментально умрет. И сейчас Глеб искренне боялся, что его чересчур чувствительная для дикого зверя сестра додумается сжечь свое перо самолично. — Так, пойдем, — но сейчас он буквально тащит Серафима за собой на кухню, чтобы не смотреть на ее дверь. — Холодильник у нас типа до предела забит, но лично я мало что готовлю. Сам понимаешь, рожденный чатро и все такое… Могу хоть сырым мясо жрать. Мы больше всякие человеческие деликатесы для Лальки покупаем. Так что… Есть предпочтения? И потому пока просто ставить чайник. Что-что, а привычку пить кофе он у людей перенял. Разумеется, исключительно черный и даже без сахара. И что-то вдруг… Не может не подметить, что шмотки его Серафиму идут. У них была незначительная разница в росте, а в комплекции в человеческом обличии отсутствовала вовсе, и… Так-то как влитые сели. В это время сам Кайнов аж залип на содержимое холодильника. Не то что бы Лали его в постоянные прилеты не кормила, но обычно она притаскивала что-нибудь сама. А сейчас — что называется, случился отвал башки. У них ж тут и икра черная, и креветки всякие, и какое-то дорогущее мясо… Именно к упаковке королевских креветок в первую очередь и тянутся загребущие руки. Прямо вот так, сырыми и еще холодненькими, но это был однозначный плюс вайб. Но после трех штучек они возвращаются на прежнее место, а Серафим уже тянется к персику. С ним же и плюхается за стол, объявляя: — Это я наелся, если что. Ща еще персик, и жизнь прекрасна. Типа ну а что? Это Виола жрет, как будто она не ворона, а крокодилиха, мне заебись. В этом, в некотором роде, и было преимущество родиться корвидом — потребности-то тоже были птичьи. За день — какое-нибудь перепелиное яичко, если повезет, грамм сто мяса или чего-нибудь подобного, опять же, если фортанет, сухарик, по кусочку каких-нибудь фруктов или овощей, какие-нибудь семена, орешки или что-то подобное, и жизнь прекрасна. А Виолу, даже если бы Серафим хотел свить с ней гнездо, не прокормишь же, блять, не в жизнь. — Если что, я типа ее не хочу. Вообще. Ни в каком виде, — продолжает щебетать Кайнов. Разговаривать о Виоле — это ебанный пиздец, конечно, но… Он всем своим существом чувствовал, что Глеба сейчас тоже надо отвлечь. Серафим ведь за него переживал не меньше, чем за Лали. — Но она вломилась ко мне в хату и теперь живет там, а еще пытается меня изнасиловать. А я… ну не хочу ее, блять. Ни ее, ни какую-нибудь другую ворону вообще. И сам-то не заметил, что ляпнул, как не заметил и того, что потянулся к кружке Глеба, успевая отпить из нее кофе. Клептопаразитизм, ага. Птички должны пиздить еду у хищников побольше. А Голубин, заметив это, вновь тяжело вздыхает. На самом деле… Он ещё не отошел от того зрелища, как Серафим просто… проглотил, не прожевывая, замороженные креветки и… заявил, что наелся… Большим кошкам требовалась, ну… гораздо больше. Многие из них были способны в зверином обличии съедать до десяти килограммов мяса в день. Будучи людьми, они, в принципе, подобный аппетит сохраняли. Ели не этими человеческими порциями грамм по триста, а за один присест могли умять целый шведский стол. Поэтому Глеб ненавидел рестораны. Эти пидорасы-повара любили навалить порцию в четверть огромной тарелки, а все остальное место занять пафосной надписью из соуса. А столы-то маленькие, весь не заставишь. Чтобы прокормить оборотня, рожденного в кошачьем обличии, понадобится снять весь ресторан целиком и занять все столы. И это будет только завтрак. Разумеется, у хомидов, что были рождены людьми, такой проблемы не возникало. Они и кушали, как простые смертные. Поэтому та же Лали могла позавтракать небольшой яичницей и угомониться надолго. Но при этом… А когда она в последний раз ела?.. Глеб не помнит, чтобы она вчера делала это дома. И сомневается, что блядские Симба ее покормили. За ночь она ни разу не вышла, даже не шелохнулась. Нет, оборотни не могут умереть от голода, но… Братская тревога вновь заставляет сердце сжаться. Поэтому Серафим оказался прав в том, что пытался его отвлечь. И теперь… Сначала Глеб собирается просто налить себе новую порцию кофе, но быстро соображает, что ворон, вероятно, даже неосознанно спиздит и вторую кружку, поэтому просто забирает у него первую. Делят трапезу, ага? — Я вообще детей не хочу, — кое-как включается в разговор Голубин. — Ни от человеческих женщин, ни от кошек. Ну… С кошками все ясно. В городе есть только Аня, а она мне как сестра. Ещё, разумеется, Лали, но этот вариант я даже в теории рассматривать не хочу, потому что она, блять, и есть моя сестра. Но я все равно типа… Ну, у меня были бабы. Из людей. Со школы ещё. Чатро я или нет, но образование получить был обязан хотя бы среднее. Но, если честно… мне немного похуй на нашу популяцию, потому что я не ебу, какую великую вещь мы якобы должны сделать, чтобы предотвратить Апокалипсис. Человечество остановить? Их сколько? Миллиардов семь? А нас? Некоторых видов, дай Гея, на всю планету штук сто наберется. Все и так сдохнут. Так какой смысл плодиться? Возможно, лично его отец заебывал не так сильно, как Лали, потому что от него, самца ягуара, родятся котята не такие мощные, как союза именно самки ягуара с львом. У гибридов это именно так и работает. Ген ебать какого роста есть только у этих зазнаек с гривой. И потому Глеб уверен, что лично его потомство Апокалипсис пережить не способно никак. И тогда… зачем?.. Да и… Просто потребности, блять, не возникает. Ни разу не реагировал на эструс ни у Ани, ни у, тем более, Лали. — А Виола эта твоя… — продолжает он. — Во-первых, страшная, что пиздец. Во-вторых, видимо, ещё и тупая. Может, немного угомонится, пока перья новые отращивает. Но если что, я тебе уже сказал, что мне не будет сложно просто ее перемолоть. Ты в курсе, что мои челюсти способны пробить панцирь черепахи? И всю броню крокодила, включая и кожу, и череп. Так ей и скажешь. — Фу, чур тебя, — отмахивается Серафим и даже совершенно по-суеверному плюет через левое плечо, постучав по столу. Что? Люди всегда так делали, если он орал где-нибудь у них над ухом. Особенно если ночью. Особенно если на каком-нибудь кладбище или в черном лесу. Прикола ради. — Мне понравилось все, кроме первой части. Она не моя. И не будет. Тьфу-тьфу-тьфу. Она ж свалилась ему, как снег на голову. Летал себе, никого не трогал, а тут — несется к нему и орет. К тому моменту родителей Виолы сожрали Гару, а братьев-сестер у нее не было, поэтому она была уверена, что осталась единственным Кораксом города. Серафим, кстати, никаких братьев-сестер у себя не помнил. Возможно, они все повываливались из гнезда, когда птички учились летать?.. Короче, малолетка Виола, на шесть лет его младше, вцепилась всеми когтями и крыльями. И решила вот, что теперь они весь род и спасут. Влюбилась, может, или просто материнские инстинкты проснулись, хуй ее знает, но на Серафиме она словила знатную шизу. Иногда ему даже было ее немного жаль. Ну, в моменты, когда напротив не сидел Глеб, который буквально позволил пить из своей кружки. И хотя сначала это получилось случайно, сейчас Серафим едва сдерживался от довольного карканья. Так-то, ну… Когда хищники поесть рядом с собой позволяют, это очень важно. — А вообще, делать все надо в свое удовольствие. Неважно там, образование получать, — а Серафима, между прочим, в основном воспитывала улица, потому что со школой не сложилось, зато ему очень нравилось общаться со всеми и сразу, — или ебаться. Особенно последнее. Потому что если ебаться не по любви, то зачем вообще оно надо? Никому мы ничего не должны. Сраный не ебанный, но чуть не изнасилованный Виолой эксперт в сексе, блять. И только потом Серафим… задумывается. язык прикусывает аж до крови и жмурится. Язык у воронов не такой уж и длинный, но у Серафима он точно был километровый — с таким-то умением ляпнуть что-то, а подумать уже потом. — Извини, — глухо просит Коракс, не зная, у кого именно — у Глеба или всё-таки у, наверное, слышащей их Лали. — Я не хотел. Лишний раз на больную для всех тему давить, да. И как раз в этот момент из комнаты Лапиной слышится громкий всхлип, следом за которым Глеб, который только достал сковородку и пытался сообразить, как с ней обращаться, ибо каждый раз при готовке фактически заново этому обучался, вдруг ее с грохотом роняет. Возможно, Серафим в этот момент мог подумать, что его сейчас съедят. Возможно, в два рта. Но на деле… Глеб не злился. Он понимал, про что говорит ворон, потому что из взгляды на ситуацию совпадали, и внезапно даже осознавал и то, что сказал он это без задней мысли. И самому-то Голубину… Ну, не так тяжело. Да, он не мог дать своему отцу нормальный отпор. Если бы они с Лали, например, сбежали, Геннадий бы их выследил даже на краю света — таков один из Даров Бастет. Если бы воспользовались предложением Пумонок об их покровительстве и защите, отец бы не побрезговал нарушить правила Тагаирмов и прийти и по их звериные души. А если бы вступил в прямую драку… Да, молодые коты были сильнее физически, чем старые. Но на стороне его отца был опыт. И в обращении он был ягуаром значительно крупнее. Такого мог бы победить… только еще более крупный кот. И даже свое блядское шаманское перо Геннадий предусмотрительно прятал. Сына и племянницы держал на виду, буквально у себя под носом. Но, несмотря на все это, давить на Глеба так активно, как на Лали не удавалось — очевидно же, что, ну… Без собственного желания он никого не выебет. А вот взять силой девушку… Это возможно, блять. Это случается почти ежедневно по всему миру далеко не только среди оборотней. А Лапина сейчас их слышит и… Спасибо, Гея, что вообще реагирует. Хоть как-то. Жива хотя бы… — Я надеялся, что она выйдет к нам позавтракать, — вздыхает Глеб, так и глядя на валяющуюся на полу сковороду. — Ошибся. Но хоть так признаки жизни подала. Он ведь никогда утешать не умел. Агриться — ещё как, хотя обычно под этим скрывалась забота, которую Голубин не знал, как ещё показать. Защищать… Тоже — пожалуйста. Но вот чтобы там обнять… слова подходящие найти… Не мог. Его собственная мать умерла давно. Тоже по вине людей. Его отец, оставшись вдовцом, больше не женился, но в отношении сына сильно ожесточился — слишком Глеб напоминал ему покойную супругу. Буквально копия. Ничего от отца не взял. А это событие ещё пришлось на пик пубертата, когда подростки сами по себе бунтуют, но оборотни, не умеющие контролировать гнев и, как следствие, обращение… До смерти мамы Глеб помнил отца просто твердым, но не жестоким. Но потом… Как по накатанной. — Она просила ее не трогать, — рассеянно повторяет он. — Но кто знает, может, у тебя бы вышло… И самое сложное в такой ситуации — понять, где тебе… правильно надо быть. Серафим ведь понимал, что Глебу нехорошо. А он сейчас еще так глупо провалил план по отвлечению. И одна половина быстро бьющегося птичьего влюбленного сердечка вопила о том, что он должен… быть тут. Даже если Глеб его оттолкнет. Или отгрызет голову. Но вторая половина вопила ничуть не тише — он хотел к Лали. Он очень сильно хотел к Лали, которая всегда… У него ведь толпа друзей была. Ну, как минимум, ему так казалось. Но любила сильнее всех его Лали. Всегда ждала. Все прощала. И хотя у нее не было крыльев, Серафим знал, что вот она — его потерянная младшая сестренка. Просто на четырех лапах. Но если у него… вдруг получится… Все же будет хорошо? Хотя бы на какое-то время… Поэтому сейчас Серафим подрывается. Поднимает сковородку, ставя ее на плиту, и всего на несколько секунд позволяет себе… задержаться слишком близко к Глебу. Прямо вот так, чтобы эти ебучие ягуарьи феромоны еще сильнее. — Я вернусь и чего-нибудь приготовлю. Я обычно пырил, как люди это делают, — заверяет Серафим. — Только я тебя умоляю, никаких яиц!.. Ему ж, когда люди яйца разбивали, в каждом желтке какой-нибудь духовный братишка мерещился, который смотрел на него своими недоразвитыми глазками и вопрошал: «Ты пошто позволяешь нас кушать, Серафим?..». Но когда Кайнов выходит в коридор, он почти крадется. Замирает у двери Лали, не сразу решаясь нажать на ручку… Но хотелось ведь. Очень. Поэтому Серафим открывает дверь… И впервые в жизни остается незамеченным. Скорее всего, Лали его слышит, но… не реагирует. И это до мурашек жутко. Но Серафим все равно крадется вперед. На кровать садится, но не ложится, а растекается рядышком так, чтобы голову у Лали на боку устроить. Умел бы — замурлыкал бы, головой под руку тычась, как кот, потому что Лали обычно его кудряшки нравились… — А хочешь, сходим… не знаю, в какой-нибудь ТЦ? — ласково-ласково предлагает Серафим. Как разговор начать впервые в жизни не знал, но… старался. — Типа знаешь… Это шоппинг же, да? Нарядим тебя, как принцесску. Я все еще считаю, что ты принцесска, но ты обалдеешь от моего великолепного вкуса… А потом в киношку какую-нибудь. Хочешь, а? Глупенькая птичка вот хочет… А она впервые не реагирует. Не кладет ладонь ему на голову, не зарывается пальцами в кудряшки. Не дарит ту нежность, которую старалась дарить всем и вся обычно… Потому что сейчас вот кажется, что ее и вовсе в ней не осталось. Лали молчит долго. Не дышит даже почти — даже сверхъестественный слух катастрофически короткие и неглубокие вдохи и выдохи уловить не мог. Только сердце слышно. — Извини, давай в другой раз? — наконец подает голос она. Выходить из дома не хотелось. Видеть кого-то — тоже. Тем более — людей. Видеть их беззаботные лица. Сейчас лето, а неподалеку, на Манежной площади прямо перед Красной установили настоящий тропический сад. Лали видела, когда шла в Карлтон… и обратно. Там высадили всякие растения. Пальмы, бамбук. Создали искусственные водоемы с огромными рыбами и даже целый водопад. Дикая природа. Похоже на джунгли, в которых обычно и обитают ягуары. А люди там ходят такие счастливые. Парочки свидания устраивают. Такие, каких у Лали никогда не было, и какие ей не светят. Родители детям всю эту красоту показывают. И все радуются… В торговом центре… то же самое будет. Будут с Серафимом выбирать вещи, которые ей откажется некуда надеть. А в кино… В кино будут показаны веселые истории со счастливыми концами. Для Лали все это — фон. Весь миг где-то там, а она стоит от него за пуленепробиваемой стеклянной стеной. И может только мечтать… что у нее тоже могло бы быть так в иной жизни. Но точно не в этой. И потому, после вновь затянувшегося молчания, Лали кое-как опять размыкает пересохшие губы. Ни глотка воды ведь даже не сделала. — Наверное, было бы лучше, если бы я родилась чатро, да? Меня бы не волновали все эти условности вроде одежды, например. Это глупость, я знаю, но… Но ее реально напрягала вся эта вечная обнаженка. Для Лали это было по определению чем-то глубоко интимным. Она могла понять такое только в искусстве, когда актеры раздеваются в кино, например. И ей реально не хотелось видеть чужие тела. Тем более — друзей или родственников. А что уж говорить о том, чтобы демонстрировать собственное… Она бы хотела, чтобы ее мог видеть в таком виде только любимый мужчина. Которого тоже у нее не будет. — Вчера… — продолжает она сипеть абсолютно невольно. Вроде как не собиралась говорить о случившемся, хотела подавить, хотела сделать себе еще хуже, чтобы… Да сама не понимала зачем. Но с другой… Невозможность поделиться болью убивала ещё хлеще. — Я вчера видела его. Говорила с ним. Я ожидала, что все случится сразу, что одним днем я… перестану быть такой проблемой для всех. Но… Там была та беременная львица. Она сразу начала про все эти мерзкие правила, про простыню кровавую, как доказательство… А он давай на нее рычать. Типа… защищал меня, прикинь? Кинул ее там одну, со мной ушел, начал предлагать помощь, придумать что-то, спасти… А я испугалась ещё сильнее. Как будто бы… Если бы он был со мной груб, я бы не могла… Установить эмоциональную связь?.. — Я отказала. Ушла. Наверное, ты скажешь, что я дура, но… Понимаешь, у меня просто нет веры, что что-то может быть иначе. Что этого можно избежать. А если бы со мной оказался именно он… Оказалось, я боюсь ложной надежды и моральной боли куда сильнее, чем физической. Он бы обо мне позаботился, а я бы потом… Привязалась, как идиотка. Хотела бы, чтобы это было взаимно. Желала бы разрушить чужую семью, где ждут ребенка, потому что эта Оля откровенно дала понять, что Давид для нее — не просто прайд. Лали бы осталась у разбитого корыта и наложила на себя руки сразу после рождения котенка, которого так жаждал ее дядя. Потому что… Давид понравился ей, да?.. Все это не прозвучало вслух, осталось невысказанным, но как будто бы даже слишком очевидным. Настолько, что на кухне вновь раздается грохот упавшей сковородки. — Все нормально! — спешит уведомить он криком. — Не обращайте внимания, продолжайте!.. С Серафимом его сестра хотя бы говорит. И за это он готов его буквально расцеловать. И как же сильно должен был охуеть природно ловкий ягуар, чтобы дважды за ограниченный промежуток времени кидаться несчастной сковородкой… — Во-первых, — а у Серафима ведь слова находились примерно… да почти всегда, — если я еще раз услышу от тебя даже гипотетическую мысль о том, что у меня когда-нибудь повернулся бы язык назвать тебя дурой, я зачмонюсь и буду как в том меме с котенком, который ты мне показывала. А ты представляешь, как страшно будет, если я начну чмониться? Я тебя люблю ведь, а она вот такое думает… А во-вторых… А вот это вот самое главное. — Ты разве не замечала, что проблемой себя считаешь только ты? Я имею в виду, именно адекватных фера, а не, прости меня Гея, Геннадия Голубина. Я считаю, что он весь мой род позорит тем, что у него такая фамилия. Здесь Серафим поднимается, чтобы сесть. Лали все еще не двигалась, даже головы на него не повернула, но она его слышала и вроде даже слушала, а ему пока больше и не надо. — Я тебя когда в первый раз увидел… Я подумал, что ты особенная. Типа знаешь, я всяких фера видел, и не только московских, — в этом же вся прелесть крыльев — ты можешь в любой точке света оказаться, — но не было такого, чтобы кто-то так смачно западал мне в голову. Ну типа… ну ты поняла, кто второй. — А то кое-кто там так очевидно подслушивает… — А знаешь все, почему? Потому что ты другая. И это — никакое не плохо. Мы же не случайно можем родиться зверем или птичкой, а можем человеком. У нас же с самого начала есть этот выбор. И если у нас есть выбор, почему условный Серафим не может любить быть птичкой, а условная Лали — быть человеком? Типа покажите мне лошка, который будет считать, что это не так, я лично наору ему в ухо. А вороны умеют быть очень громкими, стоит заметить. И пусть по громкости до львиного рыка не дойдет, проблем доставить может спокойно. — Типа по сути ты вот сейчас сама себя считаешь проблемой, а мы-то тебя любим. Все. И хуячиться за тебя готовы не потому, что ты там с ножом у горла стояла и такая «Любите меня, сукины дети», а потому что… ну нельзя к тебе равнодушным быть, понимаешь? Не знаю, мне всегда казалось… что ты как принцесса. Я всегда так думаю. А типа знаешь этот прикол? Я не очень люблю эту темку, но даже когда мы «Барби» смотрели… Ну принцесса и не принцесса, получается, если ей сначала не будет немного грустно. Это же элемент истории. А потом она встречает того самого, и жизнь такая «Наслаждайся, епта». И я это все к чему… Может, и неправильно. Может, типа… Не надо подпитывать надежду. Но Серафим чувствовал вот так, а опыт показывал, что когда он чувствовал, то обычно не ошибался. Вроде бы. — Если бы он страсть как любил свою пузатую, он бы не пошел за тобой, разве нет? И это не делает его каким-то плохим или что-то такое. Просто, ну… ну бывает в жизни, что мы оказываемся… ну, не с теми. Виола вот — не та, понимаешь, о чем я? А так как мы не обладаем телепатией, что, вообще-то, обидно, досадно и нихуя не ладно, ты не можешь узнать, что у него в голове, пока не будешь просто отталкивать, додумывая все мотивации сама, а типа… не поговоришь. Прям вот как со мной. Прям вот словами через рот. Не, ну можете там усиками потереться, я не знаю, как это у вас там работает, но я знаю, что если он все-таки дундук, у тебя — целый легион, который хуй тебя в обиду даст. А надо просто… ну, позволить себя любить, понимаешь? Это ж весь прикол, что ни в одних отношениях, дружеских там, любовных, нет только одной стороны, вот. И Лали… слушала. Какие-то моменты вызывали внутренние противоречия, но больше не из-за гипотетической неправоты Серафима, а, скорее, наоборот… Ей хотелось возразить лишь потому, что внутри все еще было слишком больно. — Я… — наконец, отвечает она. — Я так не хочу надеяться… впустую, понимаешь, Сим? А если мы и сейчас додумываем? Только не в негативную, а в позитивную сторону. А если он пошел за мной не потому, что львицу свою не любит, а просто потому, что сам по себе… хороший? И не во мне вовсе дело. Любую другую жалкую девчонку так же бы защитил. Может… не все во мне видят какую-то особенную, как ты. А если я такая приползу, начну дичь затирать, что… — а вслух сказать про свою возникшую симпатию и не может, хоть уже и успела ее осознать. Словно… вот если произнесет «меня к нему потянуло», то эта боль обретет плоть. — А окажется, что ему это не надо, мне будет ещё хуже, чем сейчас. Я не из тех, кто умеет рисковать, понимаешь?.. Кто может смириться с «ничего» и жить дальше, если не получает «все». А как я могу это требовать? Он меня не знает. Просто хотел помочь даме в беде, так все хорошие люди делают, это просто само по себе правильно. А неправильно то, что мне… Завидно. Львице этой. После всего, что я слышала о Симбах, он на них не похож… — Тебе напомнить, что мы знаем о Симбах? — вдруг, воспользовавшись Даром бесшумного кошачьего шага, к ним врывается беснующийся Глеб. — В лучшие времена, пока фера ещё не вымирали, они заводили прайды… До восемнадцати львиц! До восемнадцати львиц на одного льва, Лаль! А когда переебывали всех в одном прайде и оказывались изгнаны, уходили и захватывали чужой. Ты слышала хоть раз о какой-то великой любви у них? Да они же просто не могут в нее! Их главный инстинкт — ебаться и плодиться, и… — Он почувствовал эструс, — вдруг необычно твердо для себя прерывает его Лали, аж внезапно пронимая от обиженного негодования сидячее положение. — Почувствовал, я видела. И не сделал со мной ни-че-го. Это сейчас не было аргументом в пользу того, что она могла Давиду так уж понравиться. Скорее — что он совсем не такой мудак, какими обычно описывают Симб, и каким его хочет видеть ее брат в попытке ее уберечь. А ведь обычно… Лали никогда с ним об этой блядской звериной течке не говорила. Ее сжирал стыд от одного осознания, что и Глеб, и дядя, и остальные Бастет, и многие другие представители фера могут буквально, блять, учуять, когда ее организм готов ебаться. Все это понимали и делали вид, что не замечают, чтобы не смущать Лали, которая не могла относиться к этому, как к чему-то обыденному и природному, ещё сильнее, но она… знала. Знала, что они знают. Все. И сейчас это даже немного выбивает у Голубина почву из-под ног. И то, что его сестра, нежный смущенный котенок, заговорила на запретные для себя темы, чтобы этого льва защитить. И то, что… Она продолжает так в него верить. Потому что да — Глеб тоже чувствовал каждый эструс и у Лали, у Ани. И да — никогда ебать их не хотел. Потому… не показатель. Но Лали, воспользовавшись этим замешательством, уже тише и менее воинственно дополняет: — Не нужно… так меня оберегать. Глеб, тебе нужно сосредоточиться на своей жизни. Например, стать тем самым Голубиным, восстановившим свою добрую фамилию в глазах птичек. Специально увела разговор с сторону Серафима. И чтобы лучшему другу, делающему для нее так много, помочь в ответ, потому что даже сквозь пелену своей агонии заметила, что они наконец стали сближаться… И чтобы отвлечь ярость ягуара от себя, да. И главное — от Давида. Ей было неприятно даже просто слушать что-либо подобное в его сторону. Дура, да? А Глеб… Возможно, он иногда действительно перебарщивал. У них с Лали разница-то крошечная — ему девятнадцать стукнуло в конце января, а ей — в начале апреля. И ее семью он всегда любил сильнее своей. Его мама была отличной женщиной, бесспорно. Она остужала пыл отца, и без нее все стало совсем плохо. Но… В материнскую ласку и нежность не умела. Она была про… замотивировать, рассмешить, подначить. Прикольно, но не всегда то, что нужно ребенку. А его тетя, мама Лали… Всем мамам мама была. И отец ее… Большинству правильных мужчин взглядов Глеба научил Виктор Лапин, а не Геннадий Голубин. Он всегда искренне желал быть именно их сыном и родным братом Лали. А по итогу они оба остались с озверевшим тираном. И тогда… Два года назад Глеб, можно сказать, поклялся, что посвятит всего себя заботе о сестренке. Доходило до гиперопеки, да. Но разве сейчас он не имел права волноваться? Когда интуиция подсказывала, что она… на грани. Одним из Даром Бастет была и возможность чувствовать Тварь на тонком уровне, ощущать эту энергию скверны. А то, что Глеб чувствовал в Лали… Эта боль отравляла в разы хуже любого бешенства. — Ну давайте, давайте, конечно, добивайте несчастного Балама оба, у меня же нервы не расшатанные совсем… — устало вздыхает он, аж почти по-детски канюча. Серафим вот очень хотел возмутиться, что он тут не причем. Что он, вообще-то, наоборот старался всем помочь. И даже вот весьма быстро начал сращивать себе переломанные позвонки. И вообще… правда, старался. Но все слова так тупенько тонут в том, что у него еще более тупенько нижняя губа трясется. Для Коракса до сих пор вот это вот… очень странным было. Ну, что иногда… дурацкая соленая жидкость сама лезет из глаз, и остановить ты ее никак не можешь. — Во-первых, — совсем неловко вклинивается он, — я не согласен с тем, что фера должен быть судим по праву того, кем родился. Ну типа… я не защищаю, просто рассуждаю. Ну Симба он. Симба — козлы многие. Но при этом вот есть Баламы, и в одной плоскости существует редкостный ебанат Геннадий, а в другой — замечательные вы. Есть, я не знаю, Рэткины, и есть мерзкий жирный крыс Слава, который доебывается до всех, а есть Илюха, который божий одуванчик, всех боится, но вообще-то он хороший. Его просто никто не понял. Люди же тоже. Есть хорошие, есть плохие. Среди фера есть хомиды, есть корвиды, и везде есть как плохие, так и хорошие. Так что… это не показатель, мне кажется. Впервые в жизни ведь возразил Глебу прямо. Но смолчать почему-то не смог. — А во-вторых… — А это уже для Лали. — Ты же знаешь, что я знаю. Знаю, как ссыкотно… отшитым быть. И когда ты смотришь на того, кого любишь, и вроде вот кажется, что сейчас скажешь, а потом просто думаешь о том, что тебя могут послать, и это… как на землю с высоты падаешь. И ребра все в крошку ломаются, а ты лежишь и задыхаешься, и сука… больно же. Потом ты еще думаешь, что пока молчишь, найдется кто-то, кто будет смелее тебя, кто… типа скажет, займет место в сердце, и все. Ты будешь смотреть издалека и знать, что это мог быть ты, но ты, блять, еблан. Я типа… знаю. Ну, наверное, я про такую любовь, — кто-то же должен это слово сказать, — со стороны все знаю. Но типа… А у самого сердце опять заколошматило на всю тысячу ударов, как при полете, потому что сейчас, в присутствии Глеба, он говорил про него же. И это ссыкотно. Ссыкотно, что догадается, что тогда случится то, от мыслей о чем у обычно болтливого Серафима отшибало все слова. Но сейчас это все лилось потоком, который Коракс не мог остановить. Может, сейчас, когда все только… стало хорошо, он это все и поломает. Но… рискнуть ведь надо, а? Он же об этом хотел сказать Лали? — Но я сам головой понимаю, что типа… Знаешь же, как это работает. Вторая сторона может даже не догадываться, что ты к ней что-то испытываешь. И типа… Вот ты его послала, а он может такой «Блять, девочку напугал, нехорошо, ну ладно, буду помогать ей издалека», что-то такое. Ты вот чем больше говоришь, тем больше мне кажется, что он к тебе… расположен. Как к девочке, понимаешь, да? Но типа посмотрел, что ты от него сбежала, зачмонился такой… Я понимаю. Нет, правда, я понимаю, о чем ты говоришь. Но ведь… ты сама ему себя не даешь узнать. И сама его боишься узнать. А типа… Если ваш ублюдочный драный кот может тобой двигать, как пешкой в шахматах, откуда ты знаешь, любит он там свою пузатую, нет? Может, он такая же жертва, не знаю, династического брака? Или просто… не знал, как по-другому жить, а сейчас увидел тебя и что-то в нем торкнуло. Риск — это страшно, что пиздец, но… Если тебе, может, Гея твое счастье в лапки пихает, то нахуя делать этот кошачий захват и пиздить его задними лапками? Ну, вы поняли. Я не прошу тебя ща бежать к нему, все такое… Но как будто бы не отталкивать, посмотреть, что он сам будет делать, как себя поведет — не такая уж и плохая затея, а? Вот наговорил-то, бля. Поэтому сейчас Серафим только на Лали и смотрит. И добавляет уже совсем тихо: — Позволь себя просто любить. И себе — любить. Любовь — это же круто, разве нет? Я вот, когда влюбился, так все как будто… смысл обрело. И это сложно, ну, любить… Но оно же того стоит, нет? Даже если… Даже если только можешь смотреть издалека. Теперь молчат оба ягуара. Долго. Лали сидит перед Серафимом, игнорируя то, как ноют мышцы спины после целой ночи и утра, проведенных в одной скрюченной позе, а Глеб стоит у него за спиной с нечитаемым выражением лица. Вообще-то… Лапиной опять возразить хочется. Истинная королева драмы, выросшая на историях о хрупких принцессах, которых обязательно нужно спасать, ведь сами они чуть что с горя с обрыва сигают… Она хотела сказать, что не такая сильная, как Серафим. Что она может просто не выдержать отказа. Что она не может рисковать, не умеет просто, что… А потом саму прошибает запоздало ее же первая мысль из этого потока. Принцессы, которых спасают. Вчера на прямо высказанное желание ее спасти Лали просто ответила… «не надо». И пусть обманываться по-прежнему не хотелось, не хотелось верить в то, что сказанное Серафимом может быть правдой… Сейчас Лали даже робко самыми уголками губ улыбается, поясняя: — Этот кошачий прием, про который ты сказал… Захват передними лапами, чтобы отъебашить задними… Его люди «кровавый велосипед» прозвали. Это так тупо звучит, но смешно пиздец. Обычно мы так делаем, когда хотим не убить, с просто нанести максимум урона от злости, — и типа вчера, отнекиваясь, метафорически это и делала? — А ещё ты кое в чем всё же не прав. Балам в комнате только один. Я со вчерашнего дня идентифицирую себя как домашнего рэгдолла, а не как ягуара. Да-да, нахваталась западных трендов… Лали спасла их от неловкой тишины. Потому что Глеб не шевелился даже. О чем думает — понять совершенно невозможно. Нет, он догадывался, что у птиц хорошо язык подвешен, но чтобы настолько… Он вот, например, никогда не влюблялся. Мимолетно даже. Он не понимал всех этих переживаний. И, как кот, сейчас он больше реагировал не на сами слова, а… больше на чувства. На интонации, паузы между предложениями. На темп речи. На то, как птичье сердце, и так вечно отплясывающее чечетку даже в спокойном состоянии, приводя в ужас, сейчас в своей пульсации так преуспело, что паузы между сокращениями казались почти незаметными. Не стук, а… один сплошной протяжный звук. Все животные хорошо чувствуют и понимают чужие эмоции. Страх, гнев, радость, боль. Но кошки… Вообще-то это была прерогатива именно домашних. Про них говорили, что они способны выводить из депрессий и, если ложились на нужное место, даже снимали физическую боль. К домашним себя только что отнесла Лали, и Глеб был согласен, что ей это описание подходит. Когда самой больно не было, впитывала чужую боль за троих. А вот Голубин… терялся. И искренне сейчас не понимал, в чем дело. Что так встревожило птичку? — Ла-а-адно, — тянет он. — Может, всех под одну гребенку на стоит. Но на все сто я согласен исключительно с идеей, чтобы Лалька сама на жопе сидела и ждала, че этот царь зверей там выкинет. Глеб все равно уверен, что ничего Симба не сделает. Укатит в закат со своей беременяшкой и будет дальше баб цеплять, расширяя прайд. И это сейчас даже больше не про стереотипы… А про мировоззрение. Лали, вот, раньше оптимисткой была. Лучшее во всех и всем искала, будущее сказочное выдумывала. А потом умерли ее родители… и где она теперь? Глеб пессимист, да. Но он резонно считал, что таким людям живется лучше и дышится легче. Когда ты ожидаешь плохого, и оно случается, ты не разочарован. Ведь ты знал, что так будет. Не так больно получается. А если случается хорошее, то… Ты будешь ценить счастье сильнее других, кто ко всему светлому привык. Для оптимистов все наоборот. Глебу не нравилось видеть Лали в депрессии, да. Но он считал искренне верным подход… Когда ты отпускаешь свои мечты, признавая их всего лишь мечтами. Чем-то, что неспособно воплотиться в реальность. Это не так ужасно, плохо и больно, вам… опалить крылья о солнце, подлетев слишком близко. Хотя в их случае, им надо бояться не истории Икара, а того самого «красного цветка» из Маугли. Но сил спорить сейчас нет. Да и… не хочется. Возможно, речь Серафима тронула Глеба куда сильнее, чем он им сейчас демонстрирует. Прям… весьма, да. И потому теперь он подходит ближе, плюхаясь рядом с Кайновым и вдруг усмехаясь: — А ты-то на кого запал, воронье? А Вио-о-ола знает, а? Лали непонимающе хмурится. Он че… не догадался что ли?.. А Серафим только тихонько смеется. Нет, так как будто бы даже… лучше. Проблема Лали, как ему казалось, была в большей мере продиктована сомнениями в себе. Вороны — не экстрасенсы, не телепаты, но они постоянно находятся в обществе, неважно, в людском или других фера. Они очень наблюдательны, и за счет этого… Серафиму казалось, что у них просто непонимание. Но вот когда хотя бы одна из сторон сделает шаг, а в идеале бы обе, оно исчезнет. Что-то внутри нашептывало, что не такой уж этот Симба и плохой, как казалось на первый взгляд. И может, Лали сейчас… судьбу свою и нашла? Вот так вот, случайно, сама того не подозревая. Проблема Серафима как будто… Нет, сказать «сложнее» было бы тупо, потому что проблемы для каждого, у кого они есть, это ебань. Скорее… неоднозначнее? Он родился птицей, и птицы должны вить гнезда и откладывать яйца со своими самочками. Глеб родился котом, и они должны трахать своих кошечек, чтобы потом у них были котятки. Даже если не для продолжения рода, неважно. Самцы трахают самочек, самочки их любят. Все. А Серафиму вот не нравились ебучие самочки. Вот вообще. Ну никак. Первое время он еще даже… честно, пытался. Заставить себя смотреть на Виолу. Ну там… любить. Нихуя. Любое ее прикосновение ощущалось… мерзким. Неправильным. Если такое случалось, Серафим запирался в ванной в человеческой форме и долго ковырял кожу, потому что казалось, что на ней как кляксы. Черные такие. Буквально орущие, что все… не так. Пытался на других посмотреть. Лали нет, Лали — это младшая сестренка, но типа вот… Аня. Еще Юля есть. Анжелка. Нихуя. Они все становились или подругами, или духовными сестрами. Ничего. Он просто… нихуя не ощущал. А потом смотрел на Глеба, и все вокруг реально обретало смысл. Это было как полет, только полет даже без крыльев, а Серафим больше всего любил летать. Летать… и Глеба, да. Только это неправильно. Ни с животной точки зрения, ни вот с человеческой. Серафим только сейчас вдумался в то, что Глеб своих баб-людей упомянул. Ну значит типа… ну, ему вот они нравятся. Это правильно. Это хорошо. И для того, чтобы его не послали, куда подальше, Серафиму всего-то надо… молчать. Максимум — поплакаться Лали, Ане или еще кому-нибудь… Потому что вот так у него хотя бы есть возможность рядом быть. А если скажет и получит отказ… вряд ли сам когда-нибудь прилететь сможет. И от того так отчаянно несчастный Коракс цеплялся и за то, что за него переживали всю ночь, и за медвежью шкурку, под которой было очень тепло, и за разделенную на двоих кружку кофе. А еще, вообще-то, к себе пустил. Разговаривал вот. Даже по ощущениям… понимал, хотя и не во всем. А за вид голого Глеба можно было и еще раз спину сломать, что греха таить. В сущности, это все… Это уже больше, чем Серафим мог себе представить. Глупое сердечко становится еще более глупым, когда оно не просто человеческое, а больше птичье, да? — Не скажу, — тихо смеется Кайнов, качая головой. И едва заметно поворачивается ведь, чтобы просто… Лали подмигнуть. — Вдруг не сбудется. И сам все к Лали липнет — и потому, что хотелось обниматься, и для того, чтобы скрыть смущение. Вот это вот Серафим больше всего не любил — на людском лице всегда все так… понятно. Поэтому он все равно голову к ней на колени кладет, явно навязываясь, но ни о чем не жалея, и продолжает почти беззаботно: — Рэгдолл так рэгдолл. Я не очень понимаю, что это за хуйня, но я видел, что люди своим кошечкам всякие цацки цепляют. Типа бантики там, все такое. Я тебе потом косички наплету какие-нибудь красивые, может с жемчужинками какими… Вдруг царь зверей придет, надо теперь всегда при параде быть… А Глеб-то все еще близко. И Серафима от этого вело страшно. И навязчиво хотелось не к Лали на коленки, а на кое-чьи другие, но… — В конце концов, «Вражеские пути» никто не отменял… — продолжает Кайнов чуть рассеянно. Это — один из Даров именно Кораксов, помогающий понять, опасен ли человек или фера перед тобой. — Значит как минимум осознанно он зла не желает, я бы почувствовал… Сомнения Лали никуда не делись. Просто… скорее притаились. Вот как кошки из засады охотятся. Один молниеносный прыжок — и все. Она снова окажется в их плену. Но… Высказавшись, она уже чувствовала себя немного живее. И знает, что Серафим… старается очень. И вот за него ей сейчас становится больно-больно. Лали-то, блять, знает, что говорил он о Глебе. А этот слепой придурок сидит прямо сзади него и ничего не понимает. И типа… Эструсы эструсами, но… Она знает одну фичу. По родителям своим помнит ещё, а примером других кошек все лишь подтверждалось. В животном мире, в дикой природа, если кот или кот, пес, другое млекопитающее — неважно, чувствует самку в течке, он дуреет, независимо от того, кем она ему приходится. У фера все немного отличалось. Посколько в них была жива вот эта человеческая часть души и разума… Если они уже находили свою, так сказать, половинку, им похуй становилось. Да, у животных не было понятия моногамии среди кошачьих. Было у волков. У лебедей каких-нибудь… У воронов, блять!.. У кошек — нет. Львы живут прайдами, да. Но и другие… Тигры, ягуары, леопарды — опять же неважно. Они просто спариваются в нужный сезон и расходятся. Так вот… Да, у оборотней не так, потому что… Как говорил ей Давид, они ещё и люди. Они — не базовый набор инстинктов, которым необходимо слепо подчиняться. Самыми верными считались вот как раз ягуары. Находили одну пару раз и навсегда. Лали видела это у своих родителей. И… Да даже у дяди, блять!.. Геннадий вдовец, и со дня смерти жены ни разу ни на кого не взглянул. У остальных кошек тоже срабатывало. Хан Нюберг — тоже вдовец. Потому Голубин к нему даже не лез, не пытался Лали подложить. Типа… уважал. Последним московским котом оставался Пумонка Сега. И тоже не реагировал ни на Анину течку, сестра ведь, ни на Лали. Ни разу. И Лапиной казалось, что… суть-то в том, что Круппов на каждом великом вече на ту змейку красивую смотрит… Давид оказался первым, кто моментально напрягся, пусть и старался не подать виду, когда просто Лали… учуял. Но тут она старалась не обольщаться — пока другие Бастет выбирали одну пару, Симба продолжали жить прайдами, как обычные львы. И поэтому она допускала, что… Полигамия у них может работать. То, что он на мгновение чисто инстинктивно мог захотеть Лали, могло не означать отсутствие чувств к Оле. Тем более… он подавил же. Желание это. А сама Лали… Самки в эструсе обычно, ну… Давалки буквально. Сами поворачиваются жопой к любому самцу и хвост задирают. А у нее… С момента, как половой зрелости достигла, ни разу желания не возникало. Физически чувствовала, что тело готово, да. Сама… никого не хотела. До вчерашнего дня. Вчера у нее впервые… вот даже через страх, через панику, через животный ужас, пробилось вот это вот… Что аж колени под столом в ресторане плотнее сжимала. Но сейчас речь о Глебе. У каждого из московских котов были причины не хотеть и не ебать всех кошек подряд. Жесткий обоснуй, так сказать. Просто… чувства к другой женщине. Неважно, живой или мертвой. А у Глеба что? И ладно — не реагировал на Лали. Сестра же. А Анька?.. Да-да, он сколько угодно мог говорить, что Круппова ему тоже как сестренка, но… Родства между ними нет. А если его сердце никем не занято… То он должен быть голову терять каждый раз, когда они в одной тусовке пересекались в течение ее эструса. Период длиной в десять дней каждый месяц. И… ничего!.. Может, Глеб просто что-то скрывает? Или… сам ещё не осознал?.. А Лали, утонув в этих рассуждениях, задумчиво перебила кудряшки Серафима — не удержалась и все же зарылась в них пальцами. Знала, что сейчас ему далеко не ее прикосновения нужны, но… в ответ старалась помочь. Очень. И сама того не осознавая, такой взгляд грозный и осуждающий на брата метнула. Даже домашние кошки, смотря исподлобья, могут выглядеть остаточно свирепо. — Че?.. — аж теряется Глеб. — Я молчу вообще. — В том и дело, родной… — тяжело вздыхает Лали, заставляя его… потеряться окончательно. Серафим-то… Она уверена, что он сам не рискнет, как советует ей. А кузен ее… в некоторых вопросах тугой немного. По сути, во всем, что чувств касается. Спасибо воспитанию Геннадия Голубина. И новым спасением, пока и без того нервная Лапина на него не нашипела, какой он глупый, становится сообщение. Ей все утро Аня писала. Ночью, кажется, тоже. Телефон разрядился почти, Лали его не открывала, не заряжала. Вообще в руки не брала, пока лежала и сдохнуть мечтала. А теперь вот уведомление уже Глебу приходит. И он, старательно пряча взгляд от сестры, рассеянно читает: — Аня пишет, что мы все заебали, потому что толпой ее игнорируем. Спрашивает, у нас ли Серафим, ибо его никто уже почти сутки не видел. А сегодня вечером… Надо прийти в их Тагаирм на… великое вече?.. — О, по мне соскучились… — не менее рассеянно подхватывает Серафим, разомлев, пока Лали гладила его по голове. У него ведь традиционный ритуал был — облететь в течение дня всех оборотней. Одним сплетни сообщить, от других узнать новые. У тех, кто ему нравился, Серафим мог задержаться на подольше. А так как телефоном Кайнов не владел из соображений того, что большую часть времени все равно торчал птичкой и новости предпочитал узнавать лично… Это мило. За него переживали. — Но я все равно хочу у вас задержаться, если вы не против… Как будто бы если уйдет, накатит осознание, что все, что произошло с момента того, как Глеб сломал ему позвоночник, это… сон. Сон, который ему слишком нравился, чтобы отпускать его так просто. И тем более, раз ублюдка Геннадия нет, то можно… побыть у них подольше… Как будто правда дома. И только потом накатывает осознание. Серафим приподнимается с колен Лали, чтобы теперь рефлекторно… к Глебу переползти. Это все получается чисто на инстинктах — как бы хотел просто в телефон заглянуть, а в итоге подбородок на плече устроил. — Вече, — повторяет Коракс. — Вече — это движ. Интересно, что случилось?.. Он даже не догадывался, что на сегодняшнем собрании всех фера будет… можно сказать, адвокатом обвиняемого? *** А этим же утром в отеле Карлтон Оля вовсе не была уверена в том, что правильно поступила вчера, разрешив Давиду остаться в Москве ещё на два дня. Она сидела на кровати, исподлобья наблюдая за ним и… сомневаясь вообще во всем. Потому что чисто женская интуиция подсказывала, что грядет что-то плохое. И все же слов своих она назад не брала. Ей хотелось верить, что Давид понимает необходимость этой вязки в том же ключе, что и она — исключительно деньги и связи. Затем и выпросил дополнительное время. Это — лишь выгодная сделка. Не более. И Олей хотелось как можно скорее оставить всю ситуацию блядским недоразумением в прошлом. — Нужно звонить ее дяде, — наконец, говорит она. — Пусть хоть за шкирку ее тащит к нам тащит. И… Ты же помнишь правила, да? Никаких поцелуев и, тем более, никаких оральных ласок. Тебя не должно волновать, кончает там эта девка или нет. Пусть сама разбирается, вы это не ради удовольствия делаете. Конечно, Давид все помнил. Любая привязанность осложняла жизнь полигамных львов. Твоя задача — это оплодотворение. Тебе никогда не говорили о возможности влюбиться, и ты не допускал ее вообще. Каждая львица растет со знанием, что ты заделаешь ей ребенка, а потом она изгонит тебя из прайда. И ты живешь, зная, что когда станешь не нужен, ты должен будешь найти другой прайд, убить маленьких львят и успеть сделать новых, потому что иначе… ты не выживешь. Лев не существует без прайда — или хотя бы его жалкого подобия, в которое обычно сбивались самцы-одиночки, пока не находили себе новое пристанище. А вот человек может существовать один. А Давид считал себя человеком. Он не сомкнул глаз ночью — думал. От идеи спасти девчонку-ягуара, что сама этого не хотела, он не отказался, однако… отведенное им время существенно снизилось. Оля, уснувшая рядом, вцепилась в него и руками, и ногами. Могла бы — когти бы выпустила. А Давид смотрел на нее, и… Он всегда знал, что не хочет жить так. Но он… не понимал. Если не так, то как еще? Так появился этот львенок, которого Деймур не считал своим. Так в его жизнь прочно ворвалась Оля. Но теперь, когда на него впервые посмотрели эти совсем не кошачьи карие глаза, у него словно… появился шанс?.. В своей жизни он совершал много нехороших вещей. Но сделать то же самое с Лали почему-то не хотел. Действовать нужно было быстро. И именно поэтому сейчас Давид вздыхает, изображая из себя страшно оскорбленного тем, что ему не дали, самца. Оля не верила — все-таки не глупая же, но Давид очень старался оттянуть у нее момент непосредственного осознания, пока не случится… то, что он затеял. То, что изначально было самым крайним вариантом из всех, но ограниченный срок не оставил выбора. И лишь одной Гее известно, каких трудов ему стоило не сделать этого еще вчера. Ведь Давид не исключал, что Лали уже могла сообщить дяде, что с этим львом не получится. Может, ее уже взял силой другой. Может, Геннадий уже сейчас страхивает своих детей — родного и приемную. А может… О последнем может не хотел думать даже Давид. — Я позвоню, — говорит он. — Не хочу больше нервировать тебя этим. Скепсиса Оля не скрывала, но телефон свой дала — все переговоры ведь велись через нее, а Давида просто поставили перед фактом. Гудки в трубке кажутся настоящей вечностью, за которую Симба успевает придумать себе… всякое. Нехорошее. Мерзкое. Отвратительное. Но когда Геннадий все же отвечает на вызов, Давид рычит не менее мерзкое и грязное: — Ваша девка вчера сбежала от меня и с того момента больше не появляется. Как это понимать? Вы вытащили нас в Москву, чтобы я бегал по всему городу и разыскивал ее? Вы настолько не заботитесь о сохранении рода Бастет? Грязное, мерзкое, но… нужное. И в это время где-то в Якутске случается настоящий ядерный взрыв. Именно Якутия по сей день была главным алмазным месторождением в России. Бренд Silver Jaguar Jewelry создавал украшения из самых разных драгоценных камней, но главной фишкой оставались чистейшие бриллианты. Именно ими они усыпали целиком небольших ягуаров на своих украшениях — и кольцах, и браслетах, и колье. Их семья основала свою компанию ещё в далеком девятнадцатом веке за несколько лет до появления Картье, а потом французский бренд ещё и нагло своровал концепцию с использованием в рекламе пятнистых больших кошек. Дизайны, кстати, тоже. На вчерашнем корпоративе возникла срочность — проблемы на добыче, из-за которых Голубину пришлось лично посетить производство. Но он всерьез рассчитывал на Лали. Да, он прекрасно знал, что племянница не в восторге, но она, в отличие от Глеба, никогда не протестовала и не упиралась прямо — просто трагично жевала губы, пока его выслушивала, а потом плакала у себя в комнате. Геннадий хотел верить в ее ответственность и осознанность. Лали была дочкой его младшей сестры. А Ксюша… Ксюша-то всегда такая же была. Вся такая нежная, слишком светлая и добрая. Всерьез намеревалась уйти в мир людей в свое время. Говорила, что, если влюбится в человека, то и замуж выйдет. К счастью, ей чудом повезло встретить другого ягуара, Виктора, и не сойти с истинного пути. Но… и Лапин оказался тоже таким. Вместе они почти не обращались и вели слишком человеческий образ жизни, очевидно, слишком повлиявший на их дочь. Их убили всего два года назад. Лали было семнадцать, и, как несовершеннолетняя, она попала под опеку дяди. Но додумалась не качать права и быть достаточно покорной. Всегда была гораздо покладистее его родного сына. Он был уверен, что она, пусть и обмазавшись слезами и соплями, сделала бы все, как следует. И тут оказывается, что… — Благодарю, что позвонили, — Геннадий старается звучать как можно более официально и благородно, но все равно не может скрыть гневного клокочущего рычания. — Рад слышать вас лично. Прошу прощения за принесенные неудобства, мне пришлось уехать из города на пару дней, и, должно быть, девка решила, что имеет право что-то решать. Не уезжайте. Я сегодня же вечером прилечу в Москву и лично приведу ее к вам. Потому что на Глеба, оставшегося дома, смысла рассчитывать нет. Чаще всего он и звонки, и сообщения отца игнорировал. Или же позволял себе совершенно неуважительно огрызаться. Благо, что драться не лез — знал, что проиграет. Но сестру бы точно сам никуда не отвел. Давид сжимает руку в кулак. Для того, чтобы не привлекать внимание Оли, он не выпускает когтей, но… В этот момент у него словно огромная каменная плита с плеч свалилась. Блядский ягуар не в городе. Лали с ним не разговаривала, раз он еще не в курсе. Значит Давид… успеет идеально. Голубин обещается прилететь в Москву вечером же. Находясь на расстоянии, он не может подложить племянницу под кого-то другого, а родной сын вряд ли ему в этом поможет. А значит… все складывалось просто идеально. И теперь самым важным было довести до конца. Решимости в Давиде становилось только больше. — Буду рад закончить с этой проблемой побыстрее, — фыркает он по-львиному недовольно. Все продолжает разыгрывать перед Олей резко все понявшего и осознавшего. — Поэтому я встречу вас сам, чтобы сразу заняться этим… недоразумением. Только напишите аэропорт и время. Оля напротив замирает, скрестив руки на груди, а Давид добивает: — Я бы не хотел, чтобы ваша племянница стала проблемой для моей семьи. Ведь если что-то случится с моим ребенком, что-то случится уже с вами. Просто имейте в виду, пожалуйста. Ему просто… нужно, чтобы Оля не напросилась в аэропорт с ним. Геннадий на другом конце линии аж зубами скрежещет. Он не привык поигрывать, не привык бояться. Не привык, что на него может кто-то давить. Все шкуры, чучела и головы с рогами в библиотеке были лично добытыми им трофеями. Он спокойно мог завалить быка, крокодила, медведя… и даже другого кота. Кроме льва. Несмотря на всю свою напыщенность, Голубин оставался реалистом и не переоценивал собственную силу. И он злится ещё сильнее, когда приходится вновь начать подключать услужливую дипломатию, которой вынужденно пришлось обучиться, чтобы управлять крупной компанией: — Я понимаю ваше негодование. Не переживайте, сегодня же проблема решится, и вы сможете покинуть город. Деньги поступят на ваш счет в эту же ночь. И на этой ноте их разговор обрывается. Спустя время Геннадий пришлет им точное время вечернего прилета в аэропорт Домодедово — авиакомпания С7 могла организовать полет за шесть с половиной часов, в то время как до Шереметьево или Внуково было бы лететь на двадцать минут дольше. А время — деньги. А Оля пока, пусть и не растеряла ревности и некой скептичности, все же одобрительно хмыкает забирая свой телефон назад. Больше никак ситуацию не комментирует, ибо воображение слишком натурально рисует картину того, что в таком случае произойдет этой ночью, пока ей придется сидеть одной и скучать… Но она и не подозревает, что будет на самом деле. А пока властные интонации в голосе Давида, что говорил об их львенке, действительно смогли усыпить ее бдительность. *** Местному племени пум, прозванному Геей Пумонками, принадлежал московский Тагаирм. И по сути… Это — единственная вещь, которая их спасала. Тагаирм — нейтральное место встречи всех Бастет, вне зависимости от их принадлежности. Симба, Хан, Балам, Пумонка и так далее — не важно, кто ты, в Тагаирме вы все просто кошки, обязанные сохранять нейтралитет и относиться друг к другу с уважением, закрывая глаза на внутренние междоусобицы и неприязнь к определенным племенам. Пумонки не были самым сильным кошачьим племенем. Помимо них в городе жили Баламы в лице Голубиных и Лапиной и Хан в лице Нюберга. И ягуары, и тигры превосходят пум по силе, и тот же Геннадий рассчитывал основать Тагаирм быстрее… Но Сега успел подсуетиться и, по сути, забрать себе право быть главным котом города. Все ради того, чтобы защитить свою сестру — Аню. Ведь хозяин Тагаирма автоматом приравнивается к старейшине, которого обязаны уважать все другие Бастет. Сега — местный Бон Бхат. Это — самое уважительное обращение среди кошек. Любые другие Бастет и других городов и стран, приезжая в место, где есть Тагаирм, обязаны прийти на поклон к Бон Бхату и поприветствовать его — таковы законы их иерархии. А Аня, будучи подругой Лали, знала о явлении в Москву питерских Симба. Лапина не рассказывала ей о событиях вчерашнего вечера, потому что просто не выходила на связь, игнорируя сообщения, но Круппова была в курсе предыстории. Геннадий Голубин просто… продал свою племянницу львам на размножение. То же самое он мечтал сделать и с Глебом, пытался договориться насчет Ани, но когда ее брат сказал грозное «нет», ягуар просто не посмел спорить с Бон Бхатом. Не имел права. И все же Аня ждала, когда в их Тагаирм заявятся эти Симбы. Ждала ради того, чтобы просто-напросто попросить Сегу выгнать львов из Москвы — ведь он имел на это право — и таким образом хоть немного отсрочить мучения Лали. И заодно просто поухмыляться вслед с позором удаляющимся Симбам. Но как Пумонкам вообще удалось занять столь почетное место в столичной кошачьей иерархии? Все просто — пока Балам Геннадий был слишком занят крупным бизнесом, Крупповы открыли малый. Ночной клуб «Кислотный дом». И это место больше всего подходило для Тагаирма, потому что им не может стать, например, простая квартира. Но они жили здесь не одни. К ним прицепился одинокий Аджаб в поисках протекции. Оборотень-гиена. Когда-то они тоже относились к роду Бастет, но по итогу были вытеснены. Гиены появились в тех краях, где не было Гару, они должны были выполнять функцию таких же воителей, но когда волки возгордились и сами пришли к ним с единственной целью — уничтожением, Аджабы объединились с Симба для обороны. Но… и львы их предали. Аджабов уничтожали с двух сторон — это делали и Гару, и Симба. И именно так они оказались на грани вымирания. Единственным представителем гиен в Москве был Василий. И пусть в человеческой форме он старался сделать все, чтобы улучшить свои физические данные, он все равно оставался гиеной. Гиеной, не способной победить в бою ни льва, ни тигра, ни пуму, ни ягуара… Ни волка. Ему нужна была защита. И Сега не отказал. Этот день начался с того, что Аня пыталась дописаться до Лали, по подруга не появлялась в сети со вчерашнего вечера. Тогда Круппова написала Глебу, но и тот не спешил отвечать. Ей было нервно. Но скоро станет ещё хуже, да? Логично, что днем ночной клуб не функционировал. И потому было очевидно, что любые гости, заявляющиеся к ним, пока светит солнце, окажутся другими оборотнями. Но когда Аня услышала непонятную возню на первом этаже, то тут же понеслась к брату и Васе, ожидая, что это именно львы потревожили их покой, придя на поклон к Бон Бхату, но… Это оказалось действительно хуже. Посреди пустого зала стоял… волк. К ним заявился ебанный Гару. Тот, кто относился к роду, перебившему почти все иные племена. Даже здесь, в Москве, большая часть оборотней лишилась родни именно из-за них. А кого не убивали Гару, тех уничтожали люди из «Пентекс». И так волки, призванные быть воителями и защитниками… по факту, добивали других детей Геи. — Сереж, — рычит Аня, обращаясь к брату, но не спуская грозного взгляда с незваного гостя. — Что здесь происходит? В природе столкновения пум и волков не были редкостью — как минимум, в Северной Америке, где оба вида делили одну территорию и питались одной и той же пищей. Но пумы считались доминирующими хищниками по отношению к волкам, и даже если с кошкой сталкивалась вся стая в полном составе, она предпочитала уйти от конфликта. Были зафиксированы случаи, когда пумы убивали волков, и почти всегда, кроме случаев, когда кошка была ранена или больна, она просто… задавливала авторитетом, можно сказать. Доминировала. Но это было в природе. В мире оборотней Гару уничтожали всех. Даже те, кто одно время приходился им друзьями, в итоге пали от их зубов. В данный момент в Москве осталось всего двадцать пять представителей фера, и семьи большей половины из них понесли потери именно из-за волков. А сейчас незнакомый волк сам пришел на их территорию, буквально поджав уши и демонстрируя покорность, и это не могло… не вызывать вопросы и справедливые опасения. — Я… не совсем понимаю, — медленно цедит старший Круппов в ответ. И даже то, как он сейчас стоял, давало понять — любое неосторожное движение со стороны Гару, и его шея будет перекушена Пумонкой. Преимущество Гару — в стае, как и Симб — в их прайде. И если сейчас волк пришел к ним с дурными намерениями, но в одиночестве, это будет последнее, что он сделает в своей жизни. — Я вам не враг, — медленно-медленно говорит этот странный волк. У него оказался очень низкий голос, и из-за этого приходилось прислушиваться, чтобы разбирать слова. — И… — Вы всегда так говорите, — вмешивается Вася, не давая ему договорить. — Мерзкие лживые волки, вам нельзя верить!!! Но в момент, когда он шагает вперед, явно готовый обратиться, рука Сеги преграждает ему путь. Круппов медленно-медленно качает головой. Во-первых, Тагаирм — территория нейтральная, на которой нет места дракам. Во-вторых, гиена, даже разъяренная, как Васек сейчас, проигрывала даже одинокому волку. А в-третьих… — Пусть говорит, — выносит вердикт Бон Бхат. — Как гласит Каруш, почитай себя и своих сородичей. И во всем этом сквозило очевидное — «Убить его мы всегда успеем». Тем более, присутствия остальной стаи не ощущали ни Пумонки, ни Аджаб, а характерную волчью вонь каждый из выживших представителей фера мог почувствовать… даже чисто на генетическом уровне, пусть и не встречал Гару лично. — Я пришел один, — после недолгого молчания продолжает волк. — Мою стаю поразила Тварь. И я… покинул их. — И пришел за помощью к нам? — теперь фыркает Аня. — Ты серьезно? Ему повезло, что он додумался заявиться именно в «Кислотный дом», видимо, поняв, что здесь их Тагаирм, а не пойти искать других кошек. Если бы Гару нашел Хана… Нюберг был вдовцом. Последний тигр столицы. И именно волки убили его жену. А если бы пошел к Баламам… Да, жену Геннадия Голубина убили люди из «Пентекс». Но в их семье жила Лали, родителей которых тоже задрали именно Гару. И после этого она попала под опеку тирана, возомнившего себя кошачьим сутенером. Нигде волку не были бы рады. Здесь, разумеется, тоже, но ему повезло, что семью Ани и Сеги тоже убили люди, и их триггерило с Гару не так сильно, как того же Васька. А Круппова, пусть и пошипела для приличия, все еще оставалась младшей сестрой мудрого Бон Бхата. И теперь… задумывается и сама. Да, Серафим, будучи их единственным способным вороном-разведчиком, поскольку Виола была… слишком крупно габаритной птицей, под которой ветви деревьев просто ломались, рассказывал о подобном. Ублюдки из «Пентекс»… Они получили доступ к скверне Твари. Судя по всему, смогли ее модифицировать, превратив в отраву, вызывающей у фера бешенство… Они сходили с ума. Убивали всех без разбора — простых людей… и даже своих близких оборотней. А потом, когда болезнь поражала сердце и мозг, мучительно умирали. Но никто не думал, что подобное могло распространиться в городе так быстро. Тем более — выкосить целую стаю Гару. И вроде бы это даже хорошо… Будет в столице поменьше волков. Но с другой… Где гарантия, что не заразятся другие фера? Они борются с приближением Апокалипсиса. Большинство видов, в том числе по милости Гару, оказалось на грани вымирания. И теперь ещё… бешенство?.. — То есть, — уже спокойнее хмыкает Аня, сложив руки на груди. — А если бы твою стаю не поразила Тварь, ты бы так и остался с ними? Убивал всех нас? А теперь… Остался один и пришел за поддержкой? — Он не остался один, — не может не огрызнуться Васек, которого буквально распирало от ненависти. — Они еще более мерзкие, чем Симба. Перебежчики. Волки меняют стаи, как перчатки. Очевидно было, что Гару прямая агрессия Аджаба раздражала очень сильно — это было видно в глубине льдисто-голубых глаз. Но вместе с тем Сега акцентировал внимание на том, что в ответ волк даже не показал клыки. Тагаирм — священное место для кошек и для всех тех, кто их уважает. Гару не обязан был соблюдать правила их земли… но он их соблюдал. — Я не остался бы с ними, — возражает волк спокойно. — Ни с ними, ни с какой-либо другой стаей. Эти события просто наложились друг на друга. Я хотел предупредить о том, что болезнь гораздо ближе, чем вы могли думать. И это… действительно, страшно. Они не просто убивали людей, они перегрызли друг друга. Они могли узнать об этом от того же Серафима… который не появлялся нигде со вчерашнего дня, что для неугомонного ворона, который успевал облететь всех по несколько раз, было странно. Сега даже иногда грозился, что сожрет его, если Коракс не прекратит прилетать к ним со свежими сплетнями каждые несколько часов. Но о том, что у них был свой информатор, Круппов молчит. Вместо этого спрашивает прямо: — Зачем ты решил нас предупредить? Разве для Гару не выгодно, чтобы мы все умерли? И вот это вот — ключевой вопрос. На мгновение Гару прикрывает глаза, явно собираясь с мыслями… А потом признается, явно понимая, какую реакцию это вызовет: — Я отказался от рода Гару, своей стаи и сородичей. Я не убил ни одного фера в своей жизни и не собираюсь этого делать когда-либо. Потому я принял решение предупредить вас, прежде чем покинуть город. — Тебя убьют, — резонно замечает Сега. Волку одному жизни нет. Особенно волку-предателю. — Убьют свои же, когда почувствуют наш запах. — Я знаю, — просто соглашается Гару. — Но и жить в этой бессмысленной жестокости я не собираюсь. Своеобразный гиений смех Васька был именно той реакцией, которую он и ожидал. А Аня в это время на Аджаба недовольно косится, совершенно по-кошачьи морщась. Вот сейчас и становится ясно, почему их так и не причислили к племени Бастет. Вообще-то… Да, она сестра местного Бон Бхата. Но она все равно не имела права принимать решения за него и даже выступать в роли советницы. Учитывая, что это звание фактически приравнивается к старейшине… Они обычно все сами решали. И все равно сейчас, глубоко задумавшись, Круппова вновь подает голос: — Вероятно, мы можем дать ему убежище?.. И когда абсолютно нечитаемый взгляд Сеги и, на контрасте с ним, возмущенный взгляд Васи оказываются прикованы к ней… Аня вздыхает и поясняет: — Во-первых, это может оказаться стратегически важно. В стаях обычно до двадцати волков, а в Москве стай несколько. И все между собой общаются и координируются. Мы на их фоне — просто жалкая горстка. Особенно, если учитывать, что к открытому бою способны… Она не договаривает, потому что все еще не доверяет этому Гару, но брат и гиена не прекрасно понимают. В Москве двадцать пять представителей других фера, да. И реальный урон нанести волкам способны лишь… девять из них. И то — не без потерь. Пережили бы подобный бой с целой стаей со стопроцентной вероятностью лишь крокодилы и… очевидно, акула. — Я имею в виду, что… — продолжает Аня, метнув взгляд в сторону волка. — Если он согласится принять нашу сторону, то очень бы помог нам выжить. Спастись не только от бешенства, но и от своих соплеменников. И… Решающий аргумент Васю просто добивает. — Во-вторых, мы уже приняли в этих стенах не относящегося к котам оборотня. Аджаб едва не захлебывается от возмущения и одновременно… жесткого приступа чмонства. Он ведь очень старался. Помогал, как мог. Старался стать сильнее, мощнее, опаснее, чтобы оправдать доверие, которое ему оказали, пуская в свой дом. Но теперь… стало очень неловко. Если бы он был в форме гиены, возможно, сейчас он бы уже забился в угол и тихонько скулил, как подбитый щенок. На контрасте с ним, Гару выглядел… почти растерянным. Он ведь не просил убежища. Не просил поддержки. Он просто… посчитал нужным предупредить о проблеме, прежде чем сам начнет настоящую борьбу за выживание в одиночестве. Однако сейчас… Он не имел права отказаться — как минимум, из уважения к хозяевам Тагаирма. Но вместе с тем он не понимал… Зачем? — Я буду рад, если смогу вам помочь в этой борьбе, — говорит Гару в итоге. — Но я не хочу… быть проблемой для вас. Ведь в глубине души он понимал, что как только другие стаи узнают о его уходе… Скорее всего, его пожелают убить. Именно как предателя. Аджаб ошибся — его не приняли бы ни в какую другую стаю, но… Макс все равно не жалел. Он не хотел убивать тех, кто не достоин смерти. Ему были искренне интересны другие сородичи, он с уважением относился к их укладу, культуре и обычаям. Возможно… даже хотел бы дружить. По крайней мере, один из Кораксов обожал часами с ним разговаривать… — Ты не станешь проблемой, если действительно не желаешь нам зла, — усмехается Сега. Сестре он всегда позволял… много. А его вопросительный взгляд Гару истолковывает верно, представляясь: — Макс. — Макс, — повторяет за ним старший Круппов. — Однако я не могу принять такое решение самостоятельно. — Он оборачивается к сестре. — Нам нужно собрать Великое Вече. У Гару подобная форма организации не была распространена — обычно все вопросы решал вожак, и альтернативных мнений не требовалось. Но Макс знал, что на вече остальные фера совместно приходят к единому мнению в каких-то резонансных случаях… которым теперь стал он. — Я знаю одного Коракса из ваших, — вспоминает Макс. — Парня. Он может подтвердить, что я не убиваю фера. Серафим. Ну, это было ожидаемо. Вороны и в дикой природе были вполне дружны с волками, и в мире оборотней остались во многих частях света на… вполне нейтральной стороне. И хоть их Кайнов и был весьма болтлив… но он тоже не был пиздлив. Не соврет. Аня это точно знает, потому что так-то общаются они отлично. Каждый раз ее брат тяжело вздыхает и устало прикладывает ладонь к лицу, как только слышит хлопки крыльев примерно по пять раз на дню… А пока Серафим вперемешку рассказывает всю добытую за пару часов информацию, от реально важных для выживания фера вещей до самых грязных сплетен, Аня его всегда слушает и даже задаёт уточняющие вопросы. Как правило, именно по части сплетен. А сейчас она… даже выдыхает. Этот Макс, он… Не кажется плохим, даже несмотря на волчью вонь. Звучит как будто… искренне? Вообще-то из кошек Москвы наивной обычно была Лали, а Аня, как ее подруга, старалась выступать голосом разума и часто не соглашалась с мнением Лапиной, что абсолютно в каждом человеке или звере можно найти… свет. Круппова по праву считала очень многих мудаками, в которых нет ни крупицы добра, и перевоспитать которых невозможно. Но впервые она верит… буквально врагу. И впервые сама за него и вступилась, подкидывая родному брату… довольно опасную затею. Остальные фера не будут в восторге от беглого Гару. — Побудь у нас до того, как все соберутся, — вдруг просит Аня гораздо мягче, чем до этого. — Сегодня все решится. *** В назначенное время Давид уже ожидал появления Голубина около аэропорта. Аэропорт — это… это хорошо. Вокруг — сплошные леса. Единичные населенные пункты находились на достаточном расстоянии, чтобы местные жители не могли услышать оглушительный львиный рев. Небольшая активность могла быть на пляже, но Давид… Давид выбрал другую точку. Точку, от которой большая часть людей старалась держаться на почтительном расстоянии. Елгозинское кладбище уже было неработающим. Последнее захоронение было в две тысячи седьмом году, однако некоторые люди до сих пор приходили ухаживать за могилками своих мертвых. За шумом самолетов их точно никто не услышит, да и… Возможно, это немного кощунственно, но… Здесь труп должны быстро найти. А Давид рассчитывал покинуть город сразу же, как все произойдет. Возможно, к утру, если Геннадий… примет решение не сдаваться без боя. Так даже будет интереснее. В багажнике машины — запасной комплект одежды. Ему пришлось выждать момента, когда Оля уйдет в душ, чтобы буквально… выкрасть собственные же вещи. Иначе бы она что-то точно заподозрила, а Давиду не нужно было, чтобы она ехала с ним. Очень не нужно было. На всякий случай, Деймур отключил телефон сразу же, как увидел выходящего из здания взрослого мужчину, в котором Балама узнал именно по запаху. А так и не скажешь, что вот этот безобидный мужичок — редкостная, блять, тварь. Айфон отправляется в бардачок. Голубин находит его тоже по запаху, и, к счастью, садится на заднее сидение. Сразу видно — привык, чтобы его возили. Личный водитель, а? Скоро у него такого не будет. — Добрый вечер, — дежурно здоровается Давид. Поддерживая легенду, бросает, одновременно с этим заводя машину: — Надеюсь, мы сможем решить вопрос быстро. — Разумеется, — церемонно соглашается Голубин. — Если девчонка закапризничала, это ее трудности. Больнее будет. Таких же только физическая сила учит, а я уверен, что Симба в этом весьма преуспели. Я не стану ей звонить, чтобы не сбежала. Заберем ее из дома и отвезем куда надо. Сейчас Геннадий даже не стесняется в выражениях, не пытается звучать мягче, прямо говоря о Лали, как… сутенер, по сути. То, как Давид говорил с ним по телефону, достаточно убедило его в том, что лев и сам не жалует его племянницу. А если идиотка смогла выбесить всех разом, едва не сорвав важную сделку… Поделом ей. Больно, не больно… Заслужила. За строптивость и излишнюю любовь к человечеству. Никогда не понимала, что они — истинные враги фера. И теперь Балам, уверенный, что они с Симбой на одной стороне, утыкается в телефон, продолжая решать чисто рабочие вопросы — упрямица Лали, считающая, видимо, что ее плева бесценна, заплатит ещё и за то, что вырвала своего дядю из важной командировки. Если в алмазном производстве что-то пойдет не так, он лишится миллионов прибыли в этом месяце. И за этим всем Геннадий и на замечает, что… Давид настолько плавно сворачивает с шоссе на грунтовую дорогу, что арендованная в каршеринге машина даже не подскакивает. И едут они теперь в противоположную от Москвы сторону — четко вдоль забора аэропорта через лес. Геннадий продолжает строчить гневные сообщения помощнику, оставшемуся в Якутске, и тогда, когда авто тормозит. Не хочет отвлекаться, решив, что, должно быть, они встали в пробку. Но потом раздается хлопок двери и… Голубин вскидывается, не понимая, куда пошел Давид. За окнами не видно ни единого фонаря, но знаменитое кошачье зрение улавливает все детали до единой. Вокруг — оградки, могилы, большинство из которых покрыто мхом и прочей растительностью. Ворота даже оказали не закрыты, и они спокойно смогли въехать на территорию кладбища. И теперь Балам сдавленно рычит, вырываясь из салона следом: — Что за шутки, Симба?! Какого черта мы здесь делаем?! Животные инстинкты вопят, что все плохо. Очень. И Голубин, блять, боится. Он понятия не имеет о возможных габаритах Давида в львином обличии, но точно знает, что они способны в длину достигать до двух с половиной метров — и это без учета хвоста! И пусть сам Геннадий был довольном крупным ягуаром… Он все равно по определению в два раза мельче. И эта же звериная суть вопит, что нужно обращаться. Будучи человеком, он намного ниже и куда более дряхлый. И теперь… Дыхание становится глубже, а сердцебиение — быстрее. Внутренний ягуар рвется наружу, трансформируя тело, разрывая этот напыщенный деловой костюм… А для другого кое-какого незваного посетителя почти заброшенного кладбища в ночи явление диких кошек, в частности — огромного льва, откажется таким огромным сюрпризом… — Я ненавижу факт того, что я родился львом. Я считаю наше племя одним из самых отвратительных в мире, я считаю ужасной вообще всю животную тему, — отстраненно начинает Давид. Пять. Ягуар бросается вперед. Четыре. Мощные лапы разрывают землю. Три. Его рычание заставляет испуганно вжаться загадочного длинного типа, что призывал на кладбище демона-льва с серебряной гривой. Марбаса. — Но знаешь, что я люблю в возможности быть Симбой? Два. Раскрывается пасть. Белая шерсть переливается серебром. — Если я вижу, что происходит дерьмо, у меня есть силы его предотвратить. Один. Львиные челюсти смыкаются на загривке ягуара, отшвыривая его в сторону. У этого льва не серебряная грива, а черная. Но чернокнижник все равно шепчет свои искаженные молитвы, ошибочно решая, что был услышан. Ягуар подрывается быстро — даже несмотря на то, что пробил собой одно из надгробий. Не мешкая, он бросается вперед снова, и начинается настоящая битва. Оглушительный рев льва почти полностью перекрывает ягуара. Всюду летят клочки шерсти, однако продолжительное время ни одному из противников не удается пролить кровь… Пока мощные челюсти Балама не впиваются в лапу. Этот бросок стоил ему усилий, но данный ход, несмотря на сложность, был весьма прозаичен. Обездвижить льва. Заставить его упасть. Потом — добить. И потому челюсти смыкаются на лапе льва лишь сильнее, пока он бестолково мечется и оглушительно ревет, пытаясь скинуть с себя Балама. Кость дробится до состояния мелких осколков. Эта боль должна была быть оглушительной. Боль, что выбила бы противника из колеи, напугала бы его, заставляя отступить. Боль, что должна была замедлить. И эта секунда промедления была бы использована ягуаром с лихвой. Один из Даров Бастет был назван «Вихрь когтей». Любой кот, загнанный в угол, превращался в настоящую машину для убийств, а Балам был именно загнан в угол. У него не было шансов, и он, наученный боями, это понимал. Он пользовался своей ловкостью, пользовался главным оружием — челюстями, и это заставило льва упасть… Так думал Балам, в котором сейчас было гораздо больше животного, чем человеческого. У Давида, что оставался человеком, даже когда обрастал мышцами и гривой, было другое мнение. Он ложится. Из лапы фонтаном хлестала кровь, и он не чувствовал ее. Раздраженный, взбешенный, пораженный лев лишь клацал челюстями, смотря на своего противника, что подходил к нему с намеренной медлительностью. Нет смысла торопиться, когда нужно нанести финальный удар. Однако ягуар не ожидал, что в момент, когда он окажется слишком близко, лев встретит его ударом. Семисантиметровые когти легко распарывают морду, и Балам утробно ревет, потому что они цепляют глаза, а Давид в это время поднимается. Он не чувствовал передней лапы, и это немного усложняло ему жизнь, лишая, например, возможности бить когтями, чтобы не потерять опору, но у него были клыки. И огромный вес, которым он начал просто теснить соперника. Ягуары ловкие и быстрые. Львы на их фоне — неповоротливые громадины, однако… Пока другие кошки жили по одиночке, самцы львов были созданы для боя. Для того, чтобы буквально выгрызать себе место под солнцем. И пускай Давид был огромен в своем зверином обличии, он был очень вынослив и мог драться дольше, чем взрослый соперник. И снова — рев. Снова клацанье челюстей, звук разрываемой когтями плоти. Однако в этот раз преимущество было на стороне Давида. Ягуар вложил все силы в свой, как ему казалось, победный бросок, и сейчас… он стал все чаще пропускать удары. Из серебряно-белой его шерсть становилась красной, а из пасти стали вырываться хрипы. Он не ожидал. Он слишком сильно полагался на своего зверя. А ведь люди… Во многом они были сильнее. Забавно, что доказывала это львиная лапа, придавившая к земле упавшего на спину в самом уязвимом для кошек положении ягуара. А в момент, когда прозвучало последнее слово искаженной молитвы к демону-льву, прозвучал и последний вздох того, кто сам был не лучше любой адской твари. Однако каким бы великим ты себя не мнил… Смерть забирает всех одинаково быстро. *** Великое вече — то, к чему фера приходят в самом крайнем случае. Многие племена друг друга не любят, но бывает, что им приходится объединиться перед лицом общей угрозы. И волки Гару — одна из них. Чаще всего вече проводят у себя именно Пумонки. Да, Тагаирм считался священным местом лишь для Бастет, и другие оборотни имели полное право не уважать кошачьи правила этих стен… Но все уважали Сегу. Он бы не стал собирать всех вместе по хуйне. Лали идти не хотела. На самом деле, после утреннего разговора с Серафимом она лишь крепла в понимании, что хотела бы сходить к Давиду… Ведь даже если окажется, что она все неверно поняла, что он любит свою Олю и так далее… Ну, к первому плану со смертью после родов не пойми от кого всегда можно вернуться. А так… Коракс прав — почему бы не… рискнуть?.. Однако, вече пропускать нельзя. Подобной привилегией не обладает никто. Особенно сейчас, когда Геннадия нет в городе, и Баламов будут представлять лишь Лали и Глеб. Она предлагала брату ему написать, хотя бы просто уведомить о собрании, ведь… По возвращению дядя будет в ярости — это точно. Во-первых, Лали… Не беременна. И даже не пыталась забеременеть в его отсутствие. Во-вторых, они поселили у себя дома ворона, а старший Голубин на дух не переваривал птиц. Да и… кажется, вообще всех фера, даже собственную семью, кроме своей покойной жены. И в-третьих… Получается, да. Они не сообщили ему о великом вече. Кто знает, может, он сам их убьет, как вернется. К счастью, проходило великое вече поздно вечером, почти в ночь — Серафиму удалось полностью восстановиться. И пусть пока Лали считала, что с обращением в ворона стоит подождать хотя бы до утра… На вече он тоже обязан присутствовать. Тем более, Аня аж с тремя восклицательными знаками написала, что вопрос не терпит отлагательств. Едут они на машине Глеба. У него, разумеется, чёрный тонированный «Ягуар» старого формата, у которых ещё маскот на капоте в форме большой серебряной кошки в прыжке. Лали нравилась его тачка, но сама… кстати, всегда о розовом мерседесе мечтала. Глупенько для оборотня. И вот — они прибывают в специально закрытый на эту ночь «Кислотный дом». Как выяснилось, одними из последних. Первыми, разумеется, они видят самих Пумонок. ПО правую руку от Сеги стоит его кудрявая сестренка Аня, которая, едва завидев Лали, Глеба и Серафима… грозно показывает им кулак. Нехуй ее игнорировать. Слева стоит отчего-то зачмоненный Аджаб — гиена Васек. Обычно он всегда кичился, мышцами играл… Так старался выглядеть внушительнее хотя бы человеком, учитывая, что в обращении он был мельче всех крупных кошек и волков. Чуть подальше — Наги. Величественная кобра Юлия Паршута. Статная высокая блондинка, вся точеная и изящная, точно греческая статуя, но для которой представлялось невозможным не быть все время в движении. И сейчас стоит, плавно играя тонкой кистью руки. Она обладала отличной способностью — относилась к тем опасным кобрам, что способны плеваться ядом на два метра с точечным попадаем в глаза жертвы. Более меткого стрелка не найти. А в жизни она… Уважаемая звезда оперной сцены. Рядом с ней вьется слепозмейка Андрей Рейнгардт. Это такие, которые… на червей-переростков похожи. Бесполезные и даже не ядовитые. Юля, кажется, даже не замечает его. Все смотрит на Сегу, ожидая, что он скажет. Чуть подальше — Рэткины. Слава Машнов был… той самой крысой-мутантом из страшилок про американское метро. В обращении был огромным и жирным грызуном с жуткими красными глазками, хотя даже не альбинос. Да и в образе человека… Рост под два метра, пивное пузцо и сальные волосы, налипшие на лоб. Стоящий рядом Илья Мазелов, очевидно, жалел, что ему приходится находиться в его обществе. Илья был… человеком изначально вообще-то. Не как у рожденных оборотней — хомидом. Нет. Рэткины — единственные фера, способные заражать людей через укусы и размножаться именно таким способом. Слава в свое время несчастного Илью и покусал. Потом — Нувиши. Койотов Сашу и Колю редко можно было увидеть серьезными. Кутежники, но… ребята неплохие. Венцена была одной из последних представителей Камазотцев. И не то что в России… вообще в мире. Летучие мыши были известны своей… любовью к крови и всем, что с ней связано. И вот… Ещё один Глеб. Ягуаром был Голубин. А этот — Викторов. И он… тот самый фера, который, возможно, ненавидит свою суть так же сильно, как и Лали. Он — Рокея. Ебучая… акула. Ему вообще не должно быть места в столице, где нет выхода к морю, ибо, если кто-то обнаружит черноперую акулу в Москве-реке… будет нехорошо. Но уж где родился. Руслан — Апис. Он — бык. Его племя восходило к турам, первобытным мощным быкам. Сейчас они превратились в ватусси. В обращении его рога весили по сорок кило каждое и от одного кончика до другого достигали почти двух с половиной метров. И вот рядом с ним и сжимается бедняга Данечка. Гурал явно не ожидал увидеть Серафима снова живым и бодрствующим в обществе Балама. Виола тоже здесь. И шибко довольной не выглядит. Смотрит на Голубина так, словно глаза ему готова выклевать сию секунду, а он, перехватив ее взгляд, зловеще ухмыляется и демонстративно клацает зубами. Пусть птичка вспомнит, как без перышек на жопе осталась. Моколе. Те самые крокодилы, которые когда-то давно были динозаврами и драконами, а в рамках современного мегаполиса были вынуждены жить в канализациях — ну чисто как в городских легендах. Глядя на Юрца можно было вот сразу сказать — крокодил. Эта это бронебойная кожа на лице… И второй рядом с ним — Артём. Лали всегда пугало то, как он без стеснения пялится на ее задницу. Анжела и Лука — Кицунэ и Дзинко. Проворные лисы. Замай… был ещё более жутким, чем остальные. В человеческом облике — чисто заплывший жиром скуф с комплексом неполноценности, с в обращении… Чертов Ананаси. Громоздкий тарантул. Нюберг — тот самый последний московский Хан. Овдовевший тигр. И наконец… Грондр. Федя — кабан как он есть. И как человек, и в душе, и в обращении. Чисто вепрь. Раньше Лали думала, что он нормальный, и даже пыталась подружиться, но потом… Увидела его слишком тесное общение с крысой Славой и пауком Замаем. Все доверие напрочь отбило. Все в сборе. Сега готов начинать. Но вдруг… — Какого черта здесь так пасет псиной?.. — морщится Глеб. И от одного этого вопроса Лали дрожь пробирает. Она ведь… тоже чувствовала. — Именно ради этого мы и собрались сегодня, — коротко объявляет Сега. И вот, момент истины. Когда все оставшиеся представители фера занимают свои места, старший Круппов кивает и… Это происходит чисто рефлекторно — когда Макс выходит к ним, все присутствующие расступаются. Гару окружают кругом, он стоит в центре, по сути, не имея никаких путей к отступлению, но он выдерживает это очевидное давление. Даже тогда, когда все переходит к откровенной агрессии. — Пумонки выжили из ума? — вскидывается Замай. Несмотря на то, что сейчас он был человеком, при общении он издавал своеобразные щелкающие звуки, которые обычно исходили от жвал пауков. — Это измена?! — Гару убьет нас всех! — поддакивает ему Слава. Неизменные друзья, они мнили себя… нетакусями, как любил говорить Серафим. Им не нравился буквально никто, кроме друг друга. — Пумонки собрали нас на казнь! Мы… Его писк тонет в громком шипении самого Сеги. Несмотря на колоссальную разницу в габаритах, сейчас Машнов вжимает голову в плечи, явно пребывая на грани обращения. Круппов умел… буквально задавливать авторитетом. — Вы прекрасно знаете, что в моем Тагаирме вам не угрожает ничего, — напоминает Сега. — Тагаирм — нейтральное место встречи, освященное ритуалами Бастет и охраняемое духами… Для тех, кто забыл. Воцаряется тишина. Даже неугомонные койоты притихают, сдерживая свой неизменный смех. Сега еще раз обводит всех собравшихся тяжелым взглядом, прежде чем продолжает: — Этот Гару пришел к нам сам. В отличие от его собратьев, он не продемонстрировал никаких злых намерений. — Макс буквально все время скромно просидел на стуле, отказываясь даже от воды. — Более того, он принес нам… дурные вести. Это мы обсудим позже. Ведь очевидно, что он не может обсуждать настолько важные вопросы в присутствии волка, если все выжившие пожелают его изгнать. Поэтому… — Моя сестра пожелала дать волку убежище. В таком случае, Пумонки полностью берут на себя ответственность за него. Взамен волк согласен выступать нашим союзником не только в бою с другими Гару, но и с самой Тварью. Это был… весомый аргумент. Макс медленно кивает, подтверждая сказанное — очевидно, что его слово будет позже. А пока начинается обсуждение. — Разве мы можем ему верить? — робко спрашивает Даня. — Ведь наши родители, наши бабушки и дедушки… Почти все в свое время доверились Гару. И вы знаете, к чему все привело… — Для этого мне нужно услышать все мнения, — подтверждает Сега. И тогда… — По словам Гару, у него есть поручитель. Макс утверждает, что Серафим может подтвердить, что он безопасен для нас. Коракс, все это время обнимавший Лали и гладящий ее по плечу, резко встрепенулся. Он перевел задумчивый взгляд на Макса, в недрах своей переполненной информацией головы пытаясь найти, откуда он его знает… И вдруг аж просиял. — Да это ж Максон! — с шумным карканьем восклицает Кайнов. — Он же как ебучая болонка, только большая! Как-то раз мы сидели в лесу, и я ему напиздел, что есть фера-насекомые. — Ну пауки же не насекомые, все дела. — Так ему потом оса на нос села, ужалила прям четко туда, а он ее убивать зассал. Типа мало ли, живое же все, а он не убийца, тыры-пыры… Короче, Максон нормальный! Аня, стоящая рядом с братом с самым деланно-строгим видом, вдруг аж глазами сконфуженно хлопает. Ей вдруг вспомнился тот стикер из телеграма. Ну… который с блаженной немецкой овчаркой, у которой на ногу бабочка сидит и крылышками хлопает. — Как верно сказал мой брат, — подаёт голос она. — Я предложила волку убежище. Так что в первую очень это — моя ответственность. И я говорю это не как та, кого защищает Бон Бхат. Аня не спрячется за спиной Сеги, чуть что. И все это понимают. И сейчас, когда ее уверенный взгляд пересекается с чересчур спокойным взглядом Макса, она ему даже… улыбается. — Легко говорить, когда ваши родственники не были убиты Гару, — выражает свое сомнение Глеб, который ягуар. А Глеб, который акула, смотрит на него с очевидным недовольством. Мало того, что этот Балам обращается на четыре лапы и тем самым волен бежать на все четыре стороны света, пока Викторову суждено лишь бултыхаться в мутной Москве-реке… Так ещё и Серафим все над ним кружит и кружит, кружит и кружит… — Все нормально… — кое-как выдавливает из себя Лали. Ведь брат говорил именно про ее родителей. — Здесь многим пришлось подобное пережить. Но ведь… Ведь нельзя лишать личность индивидуальности только потому, что он принадлежит к конкретному племени. Так кстати… вспоминается их утренний разговор про Давида. Лали действительно не верила, что он, например, именно такой, как обычно говорят в стереотипах о Симба. Как минимум… Вот она сама же совсем не такая, как другие Баламы. В ней нет ничего такого прям… ягуарьего. Ягуары не умеют мяукать. Только рычать. Лали — с точностью до наоборот. А ещё ягуары славятся неконтролируемой агрессией… И постоянными обращениями именно из-за вспышек ярости. А Лали чаще обращалась… от страха. — В тебе слишком много веры в тех, в кого верить не стоит, — продолжает ее брат, очевидно, тоже ссылаясь на их милую утреннюю беседу. — Особенно пока они не доказали обратное поступками. На словах что угодно наплести можно. И Лали сейчас ничего на это не говорит. Понимает, что это был укол именно в сторону льва, а не в сторону стоящего перед ними волка. Но, тем не менее, здесь не время и не место для семейных разборок. Они здесь из-за этого Макса. — Так разве он не доказал? — вопрошает Лапина. — Сега же сказал, что этот Гару принес важную информацию. И готов выступать на нашей стороне. — Юность и чрезмерная эмоциональность часто заглушают разум, — вдруг заговаривает Юля, и все взгляды обряжаются к статной кобре. Нет, она не принижала юных Баламов, хотя, очевидно, оба страдали именно этим в той или ной степени. Оба юны, да. И эмоции… Глеба качает от раздражения до злости, от злости до гнева, от гнева до ярости… А Лали от легкой меланхолии до глубокой депрессии, от печали до агонии. И подобное застилает глаза. Змеи… Змеи хладнокровны. Но не жестоки. Они просто стараются беспристрастно нести мудрость. — Кто совладал со внутреннем зверем, тот познает ясность ума, — продолжает бархатисто рассуждать Паршута. — Не хочу никого задеть, но я считаю, что наиболее удачно подобное постиг из присутствующих кошек именно их Бон Бхат. И ведь Тагаирм до сих пор существует не только потому, что был построен первым. Это место помогает не только Бастет, но и всем нам. Если в этого волка верит Сережа, то стоит присмотреться и нам. Виола возмущенно каркает. — Или Бон Бхат просто выжил из ума и поддался малейшим хотелкам своей сестры, — шепчет Замай Славе, и они вдвоем мерзко хихикают… как будто бы их никто не слышал. И ведь была бы такая возможность, скорее всего, оба были бы уже мертвы. Однако Слава нес опасность своим укусом — его крысиные зубки способны были скосить даже другого фера, а Замай… Огромный ядовитый паук, который способен становиться буквально неуязвимым. Он был создан для того, чтобы выживать, а потому еще не нашлось желающих ему навредить. Оставалось лишь надеяться, что эти двое уйдут сами… Они не ушли. И, напротив, обзавелись третьим. Так они и потеряли Федю. — Как мы можем что-то решать, если мы не знаем, какую информацию он принес? — капризно вопрошает Юрец. Этот крокодил отличался на редкость скверным характером. В основном — он либо всех хотел, либо закатывал истерики, а иногда и все разом… Сейчас Моколе был вот как раз на такой стадии. — Может Бон Бхат… Он недоговаривает. По-девчачьи взвизгивает, потирая ушибленный затылок. Это был Артем. Сородич-крокодил не доходил в человеческой форме Юрцу даже до плеча, из-за чего не смотрелся особенно внушительным, но он был очень стар. Серафим распространял сплетню о том, что Артем живет в Москве с девятнадцатого века, но сам крокодил эту информацию не подтверждал, хотя и не опровергал. — Мы не можем говорить о наших делах, пока не примем его, — фыркает Кулик. — Мне казалось, что это очевидно даже слепозмейке, разве нет? Он был вредным, но умным, хотя и был… слаб перед определенными прекрасными вещами. А Андрей, к которому обратились напрямую, только глазами хлопает. У него действительно было очень слабое зрение, все присутствующие были только размытыми пятнами, и Рейнгардт так хотел в свою нору в канализации, чтобы его никто не трогал… — Я согласен, — в итоге заключает Артем. — Если он поможет нам, было бы неразумно потерять этот шанс. Апокалипсис близко. — Мы с Анжелой тоже за, — присоединяется Лука. По этой парочке можно сказать, что они являются кицунэ, даже когда они люди. Одинаковый лисий прищур, чуть театральные повадки, ловкость… Только Луке Анжела была скорее как младшая сестра. Очень младшая сестра. И даже сейчас она чуть глупенько хлопает глазами, восклицая: — Волки хорошие! Лисы дружат с волками. О том, что поспособствовало такому откату в развитии, Лука молчал всегда. Если что-то требовалось от лис, например, провести ритуальное жертвоприношение под Луной, этим занимался именно он. А еще Лука очень часто бегал к Москве-реке, все пытаясь… найти контакт… Пока бесполезно. Нужен ведь был другой. — Вы слишком серьезны, ребят! — с беззаботным смешком объявляет Саша. — Не заставляйте меня использовать на вас Дары Нувишей, пожалуйста. Ведь всем очевидно, что мы берем новую собачку, разве нет? — Я не чувствую от него опасности, — поручается и Илья, беспокойно потирая руки на подобие крысиных лапок. — Вы же знаете, я бы вас предупредил… Ведь Рэткины так умели. Крысам всегда приходилось выживать особенно тяжко, и все знали поговорку про то, что именно они первыми бегут с тонущего корабля. Одним из их Даров было именно такое предчувствие — перед взрывом могли ощущать специфические запахи, перед крушением — слышать скрип и треск в стенах. Иногда просто топорщились волоски на руках в человеческой форме, а в звериной — дрожали усы. И сейчас, глядя на волка, Мазелов подобного не чувствовал. И ведь так-то знал, что Слава тоже. Машнов… просто был мудаком по своей природе. На самом деле, подобным предчувствием обладали и Рокеа. Акулы были заточены на то, чтобы пережить Апокалипсис, и обычно не контактировали с другими фера. Поэтому они знали, когда стоит ожидать глобальную катастрофу, чтобы уйти подальше в море. Но Глеб… Викторов был подвержен глубокой депрессии, заставляющей его оставаться в тухлой столичной речке. Ему, как оборотню, не была необходима лишь соленая вода определенной температуры — подходила любая. Но… Одиноко было везде одинаково. Для них всех… он был лишь слушателем, старающимся не подавать виду, что вообще здесь присутствует. Просто… иногда приходил, смотрел. Чувствовал себя немного легче и вновь тонул в мутных водах. Но сейчас от него требовалось высказаться, чтобы счет голосов был равным. Его этот Гару не интересует. Гару вообще не сталкиваются с Рокеа. Но он просто не хочет соглашаться с другим Глебом. Принципиально высказывает мнение, противоположное мнению ягуара: — Я тоже не чувствую в нем угрозы. И теперь… остается только Венцена. Ее племя, Камазотцы… Они — одни из древних. Одни из первых детей Геи. Именно летучие мыши были первыми разведчиками до создания воронов. Они были общительны и дружелюбны со всеми, сами сбивались в стайки до ста особей, поддерживали контакты с другими фера… Так же передавали информацию, полезную и не очень, всем помогали. И оказались неугодны волкам, потому что Камазотцев было невозможно вычислить, если они кого-либо подслушивали. Их почти истребили в Войнах Гнева. Осталась маленькая горстка в Новом Свете, и ее добили Гару. А затем… оставшиеся особи разлетелись по миру ради безопасности. Они были социальными оборотнями, они нуждались друг в друга куда сильнее прочих… Но по раздельности оставался шанс выжить. Они перестали верить кому-либо, кто был дружен с волками. А Венцена… Она не была уверена, что не осталась… последней летучей мышью в мире?.. На ее эхолокацию никто не отвечал. Это как… Радиосигналы в никуда. И она была подозрительнее других фера. И все равно… Сейчас кивает. — Можно… дать шанс. Один. Большинство было очевидно «за». И даже Голубин по итогу сдается и машет рукой: — Ладно. Делайте, что хотите. Опять же — дело не в агрессии именно к этому Максу. И даже не в ненависти к Гару как к виду. Просто… Да, Глеб терпеть не мог признавать свою неправоту. Значительное число голосов перевешивало за то, чтобы принять в свои ряды волка. И… решающие голоса оставались за Аписом и Грондром. Быки и кабаны были так же истреблены Гару, как и Камазотцы Венцены. — Я против, — немедленно объявляет Федя. — Волку нечего делать среди нас. В это момент даже Сега вздыхает. Нетрудно было догадаться, почему — вон, как расцвел, когда собратья по одной мозговой извилине на троих начали его нахваливать. Впрочем, это ничего не решало — очевидно, что по тем или иным причинам голоса в пользу Макса все-таки перевешивали. Но для, как говорится, протокола оставалось последнее слово. И все взгляды обращаются к Руслану. А тот — сама невозмутимость. Апису, определенно, нравилось, что последнее решающее слово принадлежало ему. И поэтому он начинает издалека: — Вы знаете, какой самый важный Дар Аписов? И как-то невольно бросает взгляд на Глеба, который ягуар. Конечно, Русик не мог знать о полном составе трофеев, которые хранились в кабинете Геннадия Голубина, но слухи о том, что этот Балам был охотником далеко не на просто зверей, в воздухе витали. Но Руслан никогда бы не стал осуждать Глеба за деяния его отца. Да и… Это — тоже к вопросу про Дары. — Ну началось, — вздыхает нетерпеливый Коля из толпы. Медленная манера речи огромного, как бык, и в человеческом обличии Руслана сводила неугомонного койота с ума. И теперь уже Коля готов был применить на нем один из Даров Нувишей, который позволял… сделать так, что язык человека распухнет, лишая его возможности полноценно говорить на продолжительное время. И ведь сделал бы. Коля всегда сначала делал, а потом думал. Но сейчас Саша вдруг отвлекается от того, что опять любовался Венценой, и так страшно клацнул зубами у него над ухом, что Коля аж заскулил, прикрывая их. Остаться без уха было бы нехорошо. — Расскажи, — мягко разрешает Сега. Конечно, это весьма удлиняло процесс вече, но… Он всегда уважительно относился к буквально последним выжившим представителям своих племен, которые, по понятным причинам, вряд ли смогут дать ему продолжение. Но вот Федю не уважал. Просто… Просто не хотел уважать. И кто бы его осадил? — Мы можем видеть линии судеб, — как ни в чем не бывало признается Руслан. — И я могу вам сказать, что мы берем волка не потому, что он не опасен, не потому, что он будет очень полезен… А потому, что, епта, этот блохастик уже связан с одним из нас. Тут уже не отвертишься. Поэтому мой голос тоже за. И красная ниточка тянулась от Гару этого не к кому-то левому, а… к Ане. А в этот момент у него за спиной переглядываются Серафим и Лали. И в глазах Коракса читался такой красноречивый вопрос… Подумала ли Лапина о том же, о чем подумал он? И он истолковывает верно, как и всегда. Именно он понимал ее по одному взгляду… буквально всегда. И пока Аня, словно бы тонко почувствовавшая намек быка, аж невольно краснеет… Лали жалеет, что не обладает Даром Нагов. Змеи были способны передавать информацию, кому считают нужным, так, что для всех остальных это казалось безмолвным, даже если было сказано вслух. Тот самый девичник, которого так ждал Серафим, состоится. И их чудесный Русик, самый нежный бычара мира, побудит на этом мероприятии гадалкой… на любовь. Главное, не надевать красное. *** Скорее всего, уже утром по всем новостям будет настоящий бум. Где это видано — дикая кошка! Огромная! Почти в Москве! Еще и редкого белого окраса!.. Мертвая, к счастью. Пожалуй, Давиду стоило труп хотя бы закопать. Однако перебитая насквозь рука с перемолотыми костями повисла вдоль тела совершенно безвольно — он ее не чувствовал. Вдобавок ко всему, у него был прокушен бок, мелкие царапины по всему телу и синяки. И просто… не было сил. Это был хороший бой. Даже несмотря на то, что исход его был предрешен изначально. Вещи и телефон Голубина Давид бросил прямо здесь, с помощью дара Бастет к кражам не оставив на них своих следом. Никто ведь не додумается даже, что Геннадий имеет самое прямое отношение к мертвой дикой кошке — умирая в образе животного, фера и оставались животными. После этого Давид, дождавшись, когда кровь из бока перестанет течь, оделся. Рука еще кровила, но… эта травма была тяжелее, заживать будет дольше, поэтому Деймур просто перемотал ее одним из обрывков одежды. В идеале было уехать уже сейчас. Не причинять Лали неудобств еще одной встречей. Однако… ему точно надо будет отлежаться из-за руки. А значит, что настало время еще одного важного пункта плана. Давид уехал с кладбища, даже не зная, что вскоре после его ухода к трупу ягуара подошел тот самый странный тип. Он вспорол мертвому коту горло, собирая кровь в некий сосуд, и все шептал, приговаривал, что с таким даром от самого Марбаса он точно выиграет некую «Битву сильнейших»… Когда Давид переступает порог их номера в Карлтоне, даже Оля, уже набравшая воздух в рот для криков, теряется. От него пахло кровью и мертвецом. Рука была сломана и прокушена. А главное… Львица прекрасно знала, что вот такой взгляд Давида не означал ничего хорошего. — Уходи, — просто бросает Давид. У него не было сил на выяснение отношений, но и… терпеть ее рядом с собой он не мог. — Забирай все деньги, все, что захочешь. Просто оставь меня в покое. Оля окончательно дар речи теряет. Округляет глаза, рот то открывает, то закрывает — хлопает им, как рыба, задыхаясь от возмущения. И… демонстративно вот за живот хватается. Она места себе не находила, пока Давида не было. В красках себе представляла — а если он ее ослушался и где-то там, трахая эту шлюшку, лобзал там ее по-всякому? Сиськи ее развратные эти… но по итогу… Все оказалось еще хуже. Едва он вошел в номер, она не поняла… а что так быстро-то? На него не похоже. По ее подсчетам за это время Давид успел бы только до аэропорта и обратно. Точно… не смог бы секс-марафон устроить. И вроде как стоило обрадоваться, предположив, что с девкой не выгорало ничего, забить на деньги, вернуться вместе в Питер… Но от Давида пасло кровью. И совсем не той… блять, кровью, которой должна бы истечь эта сука. И одежда на нем другая. Пахнет… смертью пахнет. Следов запаха Лали на нем нет. Только… Незнакомого Бастет. По этому… тропическому оттенку, свойственному джунглям Южной Америки, нетрудно догадаться, что речь о Баламе. — Ты… — сипло выдавливает из себя Оля. — Ты что несешь, а?.. Ты… Ты меня типа кидаешь? Меня?! Свою львицу? Мать своего ребенка?! Поче… Она не договаривает. Потому что ее прошибает… осознание. Ещё вчера утром, пока они только ехали в Москву, ей казалось, что все хорошо было. Да, Давид так и не сделал ей предложение, даже несмотря на то, что она буквально осталась последней львицей, но Оля себя успокаивала тем, что среди Симба, из-за многочисленных прайдов, не было традиции вступать в брак вовсе. Да, он временами был с ней весьма холоден, не казался по-настоящему заинтересованным. Да, даже в сексе они делали все чисто по-звериному — всегда, блять, раком, без вот этого эмоционального контакта в тех позах, когда можно любовно смотреть друг другу в глаза. Но ведь… все было хорошо!.. Ещё вчера! Пока они не встретили эту… А теперь от него пасет кровью ее… дяди? — Ты что сделал?.. — хрипит Оля. — Ты что, блять, натворил?! Нахуя?! Шалаву эту опять защищал, да?! Ты обещал мне! Обещал!!! Ты… Ты не посмеешь, ты — мой!!! От одного звука ее голоса голову простреливает приступом мигрени. Давид кривится. Капля густой крови скатывается с укуса на предплечье ниже по руке, чтобы с шумом, показавшимся сейчас оглушительным, упасть на пол. Его сомнительная повязка уже насквозь пропиталась и просто не сдерживала рану, которая не спешила заживать. Давида редко цепляли в бою, ему всегда везло. А сейчас даже интересно стало — правду ли люди говорят, что раны, нанесенные кошкой, очень долго заживают? Она ведь… она ведь даже не поинтересовалась, как он, насколько серьезная рана, хотя не почувствовать кровь не могла, особенно при условии, что носила ребенка от него. Давиду в этом плане всегда нравилась концепция… «партнеров по преступлению». Чтобы даже если ты убил — она была рядом с тобой и залечивала раны. Чтобы даже если весь мир был против, она стояла под боком и подавала патроны для расстрела. Эта мысль вертелась в голове постоянно, но возможно, что долгое время Давид просто не мог сам ее… признать и понять… Даже сейчас это не оформилось во что-то связное. Он просто знал — глаза перепуганной Лали стали толчком. Знал, что сейчас просто меняет свою жизнь, отказывается от всего, что долгое время он считал… единственным возможным вариантом. Давид не жалел. — Я не отказываюсь от ребенка. — Каждое слово он произносил с особым усилием не потому, что не хотел, а потому, что просто было… нехорошо. — Ты всегда можешь прийти ко мне за защитой или помощью, если она тебе будет нужна. Но жить с тобой, быть семьей — я не хочу и не буду. Мы и не были семьей. Вряд ли смогли бы. Ведь сейчас на Давида снисходило такое важное, но болезненное осознание… Они были прайдом. Маленьким, но все же. Со временем могли разрастись в большой. У него были бы другие львицы, и у него бы были еще дети. Возможно, они действительно смогли бы… выражаясь языком Геннадия Голубина, возвратить род Симба. Но Давид не хотел прайд. Давид хотел семью. Он не знал, получилось ли бы у него, способен ли он вообще… быть в правильных отношениях… Но хотел. Догадывалась ли Лали, что она с ним сделала? — Я тебя не люблю и быть с тобой не хочу, — продолжает Давид так… просто. Ведь никакой эмоциональной реакции в нем это не вызывало. — Прости. — Ты… ты… — и Оля вновь задыхается от возмущения. Львы не имеют права покидать прайд по собственному желанию. Только тогда, когда их выгоняют львицы. Они не имеют права что-то решать. Они… они… В моменте ей хочется снова его ударить. Хочется разодрать в кровь лицо когтями. Забавный факт из дикой природы — если лев отказывает львице в совокуплении, она может укусить его за гениталии. Но Оля понимает, что, если позволит себе обратиться, то потеряет ребенка. И вдруг… Она думает о своем львенке далеко не как мать. А как обиженная женщина, склонная к манипуляциям. Давид только что сказал ей, что от их дитя не отказывается. Что ж… хорошо. Оля посмотрит, как он ещё запоет. Пока у нее есть плод их… не любви даже, а чистых животных инстинктов, в нее есть и рычаг давления. Без него она, получается, совсем не будет ему нужна? Он ещё получит свое. И он, и его кошка драная. И теперь разъяренная и оскорбленная львица с грозным рыком мечется в другую сторону номера. Она изначально не планировала задерживаться в ненавистниц Москве надолго — даже вещи почти не разбирала. И теперь собирает остатки, которыми в эти два дня пользовалась, обратно в свой чемодан — они с Давидом даже с разными приехали. Ее вещи отдельно, его — отдельно. Оля спешно переодевается, обувается, катит чемодан за собой… и у самого выхода оборачивается, чтобы выплюнуть: — Ты пожалеешь. Ты никогда не будешь нужен ей или кому-либо ещё так, как мне. Ты — Симба. Нет смысла притворяться кем-то другим. Ты сам не умеешь любить, если тебя даже не трогает наш ребенок. И девка твоя тоже это поймёт. Ты останешься один. Сдохнешь, рыдая и вспоминая, как сам все проебал. Так, как умирают в природе никому ненужные старые львы. Или… в крайнем случае, Оля эту Лали убьет. Львицы сильнее ягуаров. Даже самки. А эта несчастная… она же вовсе даже Балам бракованный. Ее даже бабочка напугает. Ей никогда не выстоять в бою. От страха небось и обратиться не сможет. Но об этом Оля не говорит. Она дает шанс Давиду исправиться. Заселится в другой отель, подождёт, пока он взревет без нее… А если нет, то план Б. Они не будут счастливы после того, как ее просто… растоптали.