Апокалипсис

Свадебное путешествие, которое скорее стоит назвать семейным, продлится аж восемнадцать дней — с тринадцатого сентября, когда все смогли наконец отойти от свадьбы, по первое октября. Половина — в Египте, вторая — в Кении. В Египте безумную семейку ждут сутки в Каире, а потом — круиз по реке Нил от Луксора на юг на несколько дней, после чего все они отправятся в Кению, где у них уже был забронирован частный дом на берегу Индийского океана, и планировалось настоящее сафари в самом известном заповеднике. Но для начала… было необходимо долететь. Им достался крайне удачный рейс — в небе они проведут всего пять с половиной часов вместо шести, как бывает зачастую при таком перелете, и как всегда никто не смог отказать себе у удобствах первого класса, когда вы буквально имеете свой личный отсек в самолете. Как минимум, это требовалось потому, что на борт они поднялись, лишь уговорив и Серафима-младшего, и Германа хотя бы притвориться простыми младенцами… и уже на своих местах превратиться в привычных грифона и лилегуаренка. В качестве няньки, кстати, в семейный отпуск с собой даже взяли Пумбу. А Олег, между прочим, и всерьез задумался о полном переезде в Москву, чтобы всегда быть поблизости… И вот, повесив табличку «не беспокоить», как в отелях, Лали, Давид, Глеб, Серафим и Олег с висящими на нем детьми расположились в своем отсеке. С собой у уже-не-Лапиной имелся новенький розовый айпад, один из свадебных подарков, который вообще-то в официальную продажу поступит только в конце октября… но когда такие мелочи волновали настоящих юрких и хитрых фера? А на айпаде уже были загружены фильмы. Очень, очень много фильмов самых разных жанров на любой вкус, и… Вот Лали уже подсела к Серафиму с предложением: — Глянем чего-нибудь? А потом… чтобы не говорить вслух, учитывая кое-чей кошачий слух, напечатала именно в заметках айпада: «я очень хочу что-нибудь про акул, но не хочу при Давиде, он же потом меня в океан не пустит, скажет, что вот именно за мной обязательно придет мегалодон…». Серафим героически строит самое серьезное выражение лица. Мысли немедленно отлетают в сторону другую — он вспомнил, как заверял Глеба, что мо-о-ожет быть, у него даже получится затащить его в воду. И это при условии, что любой, даже самой мелкой глубины Серафим страшно ссался — для не водоплавающей птицы ебнуться в воду было равносильно смерти. Но как будто бы… вдвоем нихуя не страшно, да? И как будто побайтить своих драгоценных никто был бы не против. Ведь сейчас Серафим с Лали устраиваются с айпадом с таким загадочным видом, как будто бы, как минимум, взламывали Пентагон. Новоиспеченная миссис Деймур листала скачанные фильмы, показывая все варианты, пока Кайнов аж не оживился: — О! Погнали с лысым! Разумеется, имени Джейсон Стэтхем в голове Серафима не было. Но представление о кино имелось, и он знал, что с этим лысым абсолютно точно должно быть что-то эпичное. Да и название как будто бы располагало к инфернальной жути — «Мег: Монстр Глубины», епта. Есть мнение, что, скорее всего, боящаяся воды кошечка и совсем не водоплавающая птичка в итоге спокойно могут перепугаться здоровенной кровожадной хуйни в воде, но… Как будто бы потом поприлипать к своим парочкам, требуя их пожалеть, тоже будет совсем не плохо? И вот надо было видеть, с каким подозрением Давид покосился на Глеба, когда услышал что-то про загадочного «лысого». Собственно, мыслей в голове приличных сразу не было, и от того появилось страшное беспокойство… Но пока никто ничего объяснять не собирался, и, благо, своих благоверных их замечательные мужчины пока не трогали, занятые своими делами — Голубин составлял какие-то планы, связанные с ювелирной компанией, Давид — музыкой, а на Олеге все еще были развлечения детей, поэтому уже на его планшете они смотрели втроем какие-то мультики… А фильм про мегалодона набирал обороты. Брутальный Стэтхем то и дело вызывал у Лали и Серафима, сидящих в эйрподсах, чтобы не палиться, смешинки, но они старались не привлекать внимание… пока этот самый «лысый» уже спас со дна Марианской впадины свою бывшую жену и толстого чувака, но не спас несчастного азиата, и вот герои еще не поняли, что знатно проебались и выпустили в океан древнюю гигантскую акулу, что вовсе считалась вымершей миллионы лет назад… как вдруг получили наглядное подтверждение — восьмилетняя дочка главной героини играла в подводных коридорах в момент, когда мегалодон приплыл к ней и попытался напасть, скримерно едва не пробив огромными челюстями стекло… Тут-то Серафим с Лали и взвизгнули синхронно, друг в друга вцепившись так, что чуть не выронили новенький айпадик… И Глеб, и Давид постоянно с подозрением на них поглядывали, явно гадая, что там у них происходит, потому что периодами их лица принимали совершенно непередаваемые выражения… но этот вскрик стал последней каплей. — Да что вы там пырите, блять?! — вопрошает Голубин, аж со своего места подорвавшись. И даже Олег с детьми отвлекаются от своих мультиков, когда… — Порнуху! — безбожно врет Лали. — Вот увидели большой и очень страшный хуй… — Это ж кошмар! — старательно поддакивает Серафим, кивая, как болванчик. — Таким ж хуем и порвать можно… или до самых гланд достать… ну, не с той стороны, правда, но опустим!.. И надо было видеть. Искра, буря, безумие. Давид подрывается с места за какие-то рекордные даже для фера сроки. У окна сидела Лали, и для того, чтобы добраться до нее, ее мужу надо было перегнуться через Серафима… впрочем, доблестного льва в борьбе с чужими большими хуями остановить ничего не могло. И тогда он выхватывает айпад к себе, чтобы… в итоге аж посыпаться. На мгновение на лице Давида мелькает ревность, когда он реально видит некого мужика, но… потом до него, наконец, доходит. И он матерится аж на родном суахили, ворча: — Сука, ебанный Стэтхем! Лысый из Браззерс, блять… — Ты меня чуть не переломал, епта! — ворчит Серафим тоже, демонстративно потирая ушибленную коленку, в которой от прыткости льва как будто даже что-то хрустнуло. И тогда… — Подождите, — вдруг выдыхает Давид, — это что, про акул?.. — Эй, бля, зятек! — рычит и Глеб, подлетая мгновенно к своему жениху. — Аккуратнее как-то можно, не? И пока он скрупулезно осматривает пострадавшего, Лали аж от смеха едва не плачет: — Олеж, прикрой-ка детишкам ушки, — и неважно, как он будет делать это всего двумя руками на четыре уха. — Коте-е-ночек, во-первых, ну не решил же ты, что я могу смотреть на чьи-то чужие письки, когда у меня есть самая лучшая своя? — Начинается… — бухтит ее брат традиционно. Но ей поебать. Она встает со своего места, чтобы подойти к Давиду и забрать свой айпад из его рук. Зацеловывает его линию челюсти, продолжая: — А во-вторых… ну да, немножечко про акул… но я исключительно берегла твою паранойю, мой маленький… или очень большой невротик… Можем посмотреть кино вместе, но если ты мне обещаешь, что не будешь держать меня подальше от океана!.. Впереди-то все самое интересное… босс-файт Стэтхема с самим мегалодом… Лицо Давида принимает озадаченное выражение. Он вдруг осознал, что, расслабившись под новым статусом, он… совсем забыл предусмотреть все! И теперь в голове его вертелась искренняя паника, ведь он… не узнал, водятся ли в Индийском океане акулы! Наверное, должны? Или там для них недостаточно тепло? А насколько они большие? Или… И вот на него накатывает предательский приступ паники. Руки холодеют на секунду, сердце забилось быстрее, глаза забегали, однако… Так же быстро, как это секундное ошизение накатывает, оно отступает. Потому что Давид посмотрел на Лали. А Лали ему просто улыбнулась. И все тревоги как будто… одна самая прекрасная кошечка слизала. Блять, а картины-то в голове далеко не самые приличные!.. Давид глупо улыбается на мгновение, засматриваясь, любуясь… Это самому душу грело. Ведь… сколько бы времени не прошло… он просто налюбоваться и не мог. А собирался ли?.. — Я подумаю, — максимально серьезно изрекает Давид, аж рыкнув для важности. И вот ее губы касаются уголка его губ, и лев продолжает: — Я начинаю думать… — Смеющаяся Лали поднимается еще выше. — Я подумал! И вот Давид сам сминает ее губы своими, жадно целуя. Олег вздыхает мечтательно, что хоть у кого-то все в этом мире стабильно, и вот молодожены целуются, кажется, целую вечность… Чтобы Давид в итоге отстранился и заявил: — Одну — ни за что. Вот со мной — пиздато. Я же всех акул порву!.. И в итоге Давид, забив на все дела, пересаживается в кресло Лали, чтобы ее устроить на своих коленях. И плевать, что места у них был вагон — Давид хотел именно вот так. И вот он готов уже тыкнуть на кнопку воспроизведения, как Серафим вдруг опасливо спрашивает у Глеба: — Родной, а ты с нами?.. Просто вот… посмотрел на Лали с Давидом сейчас… и цепануло что-то, да?.. — Не, я там был… занят немного, — выдыхает он, бегло целуя Кайнова в щеку. — Много документов надо заполнить, которые надо будет отправить сразу после того, как прилетим и связь поймаем. И… вот так и поднимается с подлокотника места Серафима, на котором сидел, возвращаясь в свое кресло за ноутбук. А Лали, нежащаяся в руках мужа, косится на брата… с искренним непониманием, недоумением даже. Типа… это че щас было?.. Дела делами, но… у них так-то семейный отпуск! И видеть, как моментально поник ее лучший друг… Лали аж сердечко рвало. Она, буквально растекшись по Давиду, протянула руку, чтобы взять ладонь Серафима в свою и сжать в жесте поддержки. Нет, она не сомневалась, что Глеб его любит, но… но понимала, зная лучшего друга как саму себя, что ему такое… ну, не подходит. Ему тоже вот вся эта нежность нужна, все в этом духе… а брат как будто давал ее собственному жениху все реже и реже. И ведь, блять… они продолжили смотреть фильм, а там сразу же после была сцена, как огромная акула сжирает детеныша кита, перед этим поймав его мать… и Серафим с Лали ведь оба завсхлипывали мгновенно, а Глеб… Даже взгляда от экрана своего ноутбука не поднял. Давид сцеловывал слезы Лали, в своих руках баюкая, и даже дети тут же помчали жалеть своих родителей, а этот, блин… И разумеется, когда в конце фильма Стэтхем вручную зарезал самого мегалодона… Лали все продолжала повторять, что Давид бы вообще голыми руками ему пасть порвал!.. Так весь перелет прошел за просмотрами акульих фильмов, и… потом, приземлившись в Каире, семья отправилась в свой прекрасный отель «AKHNATON« в Гизе, откуда буквально открывался вид на пирамиды и из окон, и с огромной террасы на крыше… Лали, покормив сына, вместе с мужем уложила его спать, а Германа укладывал Глеб, и… Это был уже вечер. Закат, вид на другие отели и сами пирамиды… это было романтично. Лали и Давид продолжали нежиться на общей террасе, буквально трепеща от мысли, что это… прям их свадебное путешествие, прям после настоящей свадьбы, и теперь они муж и жена, и… Потом Давида все же украл Олег, дабы исследовать коктейли в меню местного бара, и Лали с Серафимом остались наедине. Воздух был очень теплым, но не раскаленным, и несмотря на близость песка, дышалось легко. Вечерело, безоблачное небо окрасилось в оранжево-синий градиент, и солнц садилось четко за пирамидами… Лали подсела к лучшему другу ближе, уложив голову ему на плечо, так, чтобы потрясающий вид на древнейшую архитектуру открывался им обоим, и… — Сим, ты как?.. — Нормально, — порывисто выдыхает Серафим… а потом сам же смеется, сокрушенно качая головой. — Блять, прости, пожалуйста. Это рефлекторно. Просто ведь… нихуя не было нормально. И вот уже Серафим устраивается так, чтобы обнять Лали, сжимая ее ладонь. А взгляда от неба оторвать не мог. Неба, которого… сам же себя и лишал?.. — Я просто… я не понимаю, Лаль, — так же легко, как тогда, в день нападения Гару, выдыхает ворон. — Я же ведь… я сказал. Не стал увиливать, как обычно. Сказал, что сказки хочу. Ну… ты понимаешь, да? Сказал, что меня не всегда все… радует, но это не значит, что я его не люблю… Попытался даже подраконить. Ну, знаешь, типа «это твой шанс заново меня завоевать», все такое. Думал… раззадорю. И он вроде даже согласен был, и вроде пару дней все даже хорошо было… Или… — А вот тут у самого губы искажает ломкая улыбка. — Или я очень пытался себя в этом убедить. А автоматом возникало… сомнение. Не убеждал ли он в этом сам себя… постоянно? Было ли когда-то что-то реально «нормально»? Вот это постоянно шаткое, непонятное, тревожное положение порождало еще больше сомнений во всем, и… кольцо опять предательски жгло кожу. — Я не знаю, может, я драматизирую или слишком много хочу. Но мне просто тоже ведь хочется… целоваться, обниматься, тактильностей всяких… блять, Лаль, да я ебаться хочу, в конце концов!.. Хочу вместе планировать свадьбу, хочу про любовь говорить, хочу чтобы аж… аж дурно было, когда на секундочку разлучились… И я не хочу, чтобы это было ну, так, чисто вот когда я сам выпросил и хватит, или когда у него есть желание… Это желание ж постоянно быть должно, разве нет? Я вот его постоянно всего облизать, обкусать и зацеловать хочу. А в итоге наш максимум — это поцеловать в щеку и «я занят»… — А вот тут даже пошутить попытался: — Хуй подрочили, и хватит… Я тебе клянусь, блять, я сказал, что я отъебусь от него до свадьбы… и мне пришлось так сказать!.. И в итоге вся моя сексуальная жизнь… это максимально корявый раз в Мексике… в вашу свадьбу… и вот, может, мне на свадьбу подгон сделают… Ебанный, блять, пиздец… Он хотел вечности. Ну, вместе. Но сейчас в голову лезли совершенно гадкие мысли о том, что… а такой ли вечности Серафим хотел? — Ты Давида будешь ждать? — внезапно интересуется он. — Если да… посидишь со мной?.. Я просто… если честно, я пиздец как не хочу в номер возвращаться… — Посижу, конечно… — обещает Лали, крепче прижимаясь к его плечу, а потом… На мгновение оборачивается к бару, так и замечая… что Олег там каждый коктейльчик изучает едва ли не под микроскопом, а Давид… кажется, друга слушает лишь поверхностно, потому что их с женой взгляды тут же пересекаются, и он ей улыбается. Тепло, ласково и так вот, словно «памагити, я же не хочу с кабаном в баре быть, я к жене хочу». И тут Лали ещё отчетливее понимает, о чем ей говорит лучший подруг, потому что они с Давидом… у них реально такое было. Он, блять, стоит от нее в десятке метров, а друг к другу так и тянет. Вот аж перекручивает обоих. И если Глеб не может дать того же Серафиму… — Дурак он, — бухтит Лали. — Он, конечно, мой брат, я его люблю, и все такое, но иногда… или даже очень часто я его вообще не понимаю. Возможно… это просто какая-то разница огромная, вот аж на молекулярном уровне, а не просто психологическом, если ему нормально, и… ну, просто нормально, получается. Ну, разница между нами с тобой и им. Я тебя понимаю. Я бы, не наверное, а точно, тоже зачахла, как цветок без воды и солнца, если бы Давид вел себя со мной иначе. И честно… даже оправдывать Глеба уже не хочу, если идут месяцы, а полноценного счастья у вас так и нет… Ну правда — разве это большое требование какое-то? Чтобы вот просто… Любовь была. Чтобы не как престарелая парочка быть, которая на привычке держится. И то, есть такие бабушки и дедушки… которые своими чувствами и химией фору молодым брать могут! И вот Лали, например, знает и чувствует, что они такими через несколько сотен лет с Давидом и были бы. Они даже как-то дурачились, применяя на свои фотки старческие фильтры, и муж ей буквально на нее в образе бабули выдал томное: «хочу…». — Да даже сейчас! — продолжает возмущаться Лали. — Я сына с помощью Давида уже успела и накормить, и уложить, а Глеб там что так долго делает?.. Короче, ух, я злюсь! Прости, пожалуйста, наверное, зря мы вас с нами сюда потащили?.. Ну, в отпуск… Но если тебе ещё есть, что сказать, я с радостью выслушаю и побомблю вместе с тобой! — Не-не-не, ты че! — немедленно возражает Серафим. — Не, наоборот… мне кажется, я бы просто ошизел, если бы мы там сейчас дома вдвоем, то есть втроем, торчали, а мне просто… «ну, у меня дела». Я готов поклясться, что даже тогда-то, когда вы в «Карлтоне» были, я тупо… выпросил. А сейчас думаю, что как будто ничего отвратительнее в отношениях просто быть не может, чем… выпрашивать внимание. И в итоге самого снова передергивает. И ведь даже со стороны видно!.. Бедняга Давид, который явно уже был в шаге от того, чтобы начать подавать сигналы «сос», потому что очень хотел к Лали. И Серафим тоже всегда так хотел. Быть просто… смыслом человека, которого любишь. И чтобы это было так, что тебе никогда… не нужно выпрашивать подтверждений этому. А сейчас все такой… глупостью кажется. Вообще. Просто тотальным абсурдом. И гадости лезут в голову, а потому Серафим продолжает: — Я даже в самолете вот… кое-что накатал. Без мотива еще, без всего, но… Полюбил больше, чем лето, обнимал крепче подушки, помолюсь и поверю, что и завтра будет получше… — И в итоге так горько звучит окончание: — Но и завтра будет похуже, все сильней сжимается череп, нахуй ваше светлое «завтра», я в себя-то больше не верю… А как, блять, верить? Когда нихуя себя любимым, желанным, самым-самым не чувствуешь. Нет, Серафим не сомневался, что Глеб его любит, просто… наверное… недостаточно?.. И вот эти бессмысленные попытки что-то изменить, бороться за любовь, не приводящие ни к каким изменениям, они как будто… приводили только к образованию ебаной пустоты. — Я понимаю, что во мне сейчас больше обида говорит и все такое, но я невольно начинаю думать… А было ли предложение искренним желанием или просто «о, Лали сделали предложение, значит мой тоже захочет», — криво усмехается Серафим. — И, возможно, я… я реально начинаю думать, что хочу… разорвать помолвку. Я просто… я не хочу так, понимаешь?.. И раз Виола померла, можно даже в свою квартиру вернуться… — Черт, без тебя и Германа будет… вообще не то, — вздыхает Лали. — Но если ты правда считаешь, что так для тебя будет лучше, то… так тому и быть?.. Потому что раньше она под таким углом на это предложение и не смотрела, например. Ну, что оно было сделано… для галочки?.. Нет, Лали по-прежнему не сомневалась, что Глеб Серафима любит, но… должно быть, у них просто разное понимание любви как таковое. Глебу нормально, когда все спокойно и вот именно нормально, а Серафиму хочется бушующего океана светлых чувств. Лали его понимает, потому что сама такая же. Тоже ведь на стуле аж ерзала от желания рядом с Давидом оказаться, потому что десять метров — это слишком далеко, а у него сейчас лицо такое несчастное… просто потому что далеко, да. Лали боится представить, что было бы, понадобись им, там… ну, например, даже на день в разных городах оказаться. Давид бы точно ошизел, пока ее дома нет — и она это прям знает. А Глеб где, блять?.. В номере сидит?.. — Про еблю — вообще отдельная боль, — продолжает Лали. — Я всегда считала, что, если ты не хочешь своего мужчину постоянно, везде и во всех плоскостях, значит… ну, может, я сейчас утрировала немного, но само желание, сама близость… это ведь тоже очень важный язык любви. Я вот в начале отношений с Давидом из-за своей низкой самооценки и, не знаю, возможно, какой-то нарциссической травмы что ли, так психовала, когда боялась, что он не хочет меня… но Давид убедил меня в обратном. Много раз. Во всех позах, ага. И сейчас Лали даже стыдно становится перед Серафимом за то, как часто ему из соседних комнат приходилось слышать… ну, всякое. Это ещё она додумалась пока не поделиться перфомансом со сливками и льдом в день свадьбы… И тут же ее посещает особенно гадкая мысль — Глеб-то в школе секс-террористом был. Они с Аней, как его одноклассницы, до сих пор с ужасом вспоминают, как тот ни одной юбки мимо не пропускал… а сейчас что? Ему же даже двадцати лет нет. Не мог там присытиться или ещё что. Да и разве можно присытиться, когда рядом с тобой твой самый любимый человек?.. — Короче, все, не буду его больше защищать, даже я устала его постоянно оправдывать… — делает вывод Лали, аж хмурясь. — Делай так, как именно тебе будет лучше, правда. Если ты прям чувствуешь… что эти отношения не для тебя, то так тому и быть. Это же далеко не первый раз, когда мы эту тему поднимаем. И что-то… ничего не меняется. Я устала и видеть тебя рядом с ним не самым счастливым. А страшно ж ведь было, блять. Страшно было… остаться одному. Страшно было напугать Германа своей истерикой, которая обязательно будет, как только они… уедут. Страшно было отрывать его от дома, от брата, потому что квартира Голубиных-Лапиных была единственным домом, который Герман знал. Нет, разумеется, они будут постоянно видеться, дети всегда будут вместе, но это будет… другое. Серафим любил эту квартиру, любил Глеба, каждый, сука, миллиметр в нем, но он просто… кажется, не вывозил. И потому такая мелочь, как отказ провести время вместе, словно стала последней каплей. Страшно было отрывать от себя половину на живую. Страшно было, что Глеб даже не попытается его остановить. Разозлится еще, наверное?.. Серафим бы не отказался, чтобы ему огромными ягуарьими зубами в глотку впились. И чтобы… Нет, блять, ему нельзя!.. У него Герман. И он должен… должен все сделать, чтобы малой был реально счастлив, а не наблюдал за с каждым днем все глубже скатывающимся в пучину депрессии папкой. И вместе с тем внутри еще билась такая робкая надежда… что, может, получится?.. Что, может быть… Глеб его реально услышит, когда все станет так плохо?.. Но вместе с тем Серафим тормозил сам себя — нет. Он же… он правда столько раз об этом говорил. Он не скрывал, что ему плохо. Может, не всегда говорил, но… по нему же все прямым текстом видно!.. Красной бегущей строкой. А кошки — самые эмпатичные, и… В порыве вот этого отчаяния хотелось самому себе в руку впиться. Чтобы аж кость хрустнула. Чтобы было больно не внутри, а снаружи, потому что так… терпимее. И пока в голове убойная каша из всех разов, когда он чувствовал себя не тем партнером, который Глебу был нужен, Серафим слабо улыбается, выдыхая: — Наверное, я тоже устал. Бороться одному в пустоту. Я это… Ты беги, ладно? Мне кажется, Давид сейчас распсихуется и сам к тебе побежит, потому что, по-моему, его там держит только мысль о том, что Олег нянчит наших детей… А я это… я еще посижу. И снова отстраненно на небо смотрит. В таких теплых краях Серафим никогда не летал, и ему было бы интересно… как под крыльями бы ощущался этот воздух?.. — Тут пиздец какое красивое небо, — выдыхает он рассеянно. — Очень красивое. Посижу… подумаю… — Давай, птенчик, — ласково отвечает Лали, поджав губы, и треплет друга по кудряшкам. — Но ты не стесняйся и пиши мне, зови и так далее, если что, хорошо? Я приду и посижу с тобой ещё сколько надо. А завтра утром мы погоним все вместе к Сфинксу! Детям должно очень понравиться, похуй, что братан давно безносый. Люблю тебя, Сим. И на следующий же день их ждёт перелет из Каира в Луксор, где начнется их круиз по Нилу — более пятисот километров маршрута, семь городов, восемнадцать исторических достопримечательностей и пять тысяч лет цивилизации. Лали очень наделась, что, если она будет почаще рядом с Серафимом, у нее получится его хоть как-то отвлечь — в конце концов, это первое посещение Египта для них всех, и… должно быть весело?.. А пока она, нагло украв у сокрушающегося Олега своего вмиг просиявшего мужа, вместе с ним и уходит в номер. У них здесь огромная king-size кровать и ещё одна односпальная в смежной комнате, где и спал сладко их маленький лилегуаренок с блаженным выражением мордочки и смешно дрыгал лапками во сне. За счет раннего обращения Серафим-младший развивался сверхъестественно быстро и уже понимал гораздо больше, чем полагается младенцам — собственно и предпочитал проводить почти все время в образе ловкого котенка, а не неуклюжего ребенка. И вот родители тормозят у его кровати, где малыш спал на здоровенной подушке… в номер задувал теплый ветерок с открытого балкона с видом все на те же пирамиды, и Лали не могла не улыбнуться: — А он ведь ещё не знает, что какое чудесное путешествие его ждет в течение этой поездки… хорошо, что мы отказались от экскурсий и везде будем частной группой, чтобы не смущать местных львенком и грифоном. И смотрит на своего котенка… налюбоваться не может. Ещё совсем недавно он был у нее в утробе. Лали с гордостью и любовью носила его под сердцем… а теперь он рвался исследовать мир, как настоящий непоседа и проказник Симба из оригинального мультика и фильма-ремейка. И все же… Лали очень переживала. Оторвала взгляд от своего дитя, взглянув через приоткрытую балконную дверь на небо, и… то уже стремительно чернело, на нем зажигались звезды гораздо ярче, чем те, что кое-как видно в Москве… и тогда она оборачивается уже к Давиду, укрывающему Серафима-младшего легким пледом с принтом древнеегипетских иероглифов… — Котеночек, ты же… никогда-никогда меня не разлюбишь? Не станешь холоднее? — тихо уточняет Лали, невольно сделав пухлые губки бантиком. — Я просто… я сейчас все объясню и хочу кое о чем с тобой посоветоваться, касаемо Симы и Глеба, ты ведь у меня такой умный, и… но сначала ответь!.. Надо было знать, каких трудов стоило Давиду не схватиться сейчас за голову и не заорать. Его бедовая паранойя принялась судорожно перебирать все варианты того, где он хоть что-то мог сделать не так. Где он ошибился? Почему у Лали вдруг вылезли такие мысли? Он ее чем-то расстроил? Он… — Родная, ты чего! — едва ли не с паническим ужасом выпаливает Давид. При условии, что ему приходилось шептать, это получилось еще более инфернально. — Ни в коем случае, ни в этой жизни, ни во всех прошлых, ни во всех последующих! Никогда, Лаль! И ни за что! И аж… в порыве особенной нежности к своей груди привлекает, обнимая так крепко, как только мог. Сердце опять глухо долбит в груди, отказываясь успокаиваться сразу, и в итоге Давид просто замирает, уткнувшись носом в волосы Лали и вдыхая их запах, а потом просто целуя в макушку. И когда дыхание выравнивается… — Я не очень понимаю в принципе концепцию «разлюбить», — гораздо более рационально выдыхает Давид. — То есть… мне автоматом кажется, что это не любовь. Потому что для меня настоящая любовь — это все-таки… абсолют. И должно произойти что-то совершенно немыслимое, чтобы то, что вообще не поддается никаким сомнениям, разрушилось. Просто… мне кажется, что именно в случае любви такого быть не может. Да и… как можно охладеть? Не знаю, для меня охладеть к реально любимому человеку можно только тогда, когда… глобальное похолодание в мире случится и ты физически станешь холодным. А так… мы опять возвращаемся к мысли — а любовь ли это была вообще? И… Он осекается. Телефон Лали тихо вибрирует, и когда она его берет, Давид краем глаза видит, что Серафим просит не переживать, что он просто ушел гулять. И вот тогда… неясное беспокойство обретает вполне конкретную форму, и Давид уточняет: — Все плохо?.. — Ну… нехорошо, — вздыхает она, нежась в его руках, но тут же, почувствовав, как он напрягся, резво уточняет: — Не у нас! У нас все замечательно, мой хороший. Я тебя очень-очень люблю. Просто… на всякий случай решила удостовериться, да, что никогда-никогда Давида не потеряет, и что он всегда будет ее любить. Не сомневалась сама в этом ни капли, конечно, но лишний раз получить подтверждение просто… приятно. И сейчас Лали какое-то время просто мурчит в его руках, пока Давид ее всегда укачивает, как ребенка, и шепчет, как обычно, ей в волосы что-то о том, что он любит ее сильнее. Она ещё с ним поспорит!.. Но пока… собирается с мыслями, чтобы поделиться, что такое тревожное происходит в их семье, которая… дала раскол?.. — Пойдем на балкон?.. — предлагает Лали, беря мужа за руку, чтобы они вышли обратно к этому потрясающему виду на пирамиды и могли смотреть на усыпанное яркими звездами небо. И вот уже тут, когда Давид садится на плетеный стул, а Лали, как и всегда, усаживается к нему на колени, она рассказывает: — Знаешь, я очень люблю своего брата. Мы же росли, как близнецы почти. Постоянно вместе с того момента, как в восемь месяцев обращаться научились. Я желаю его счастья. Но… я и Симе тоже счастья желаю. Серафим мне даже… брата, можно сказать, заменял, став по-настоящему духовным близнецом, когда Глеб ещё, бывало, вел себя как засранец. Да, он стал гораздо мягче с тех пор, как они сошлись, а его отец умер, но… У тебя никогда не возникало мысли, вот глядя со стороны, что… они с Симой не очень друг другу подходят?.. Ради Геи, как это ужасно звучит, словно я сплетничаю… Но я просто помочь хочу! Сима уже не единожды ко мне обращался, когда чувствовал себя плохо, и я каждый раз старалась убедить, что все хорошо есть и будет, но… оно продолжается. Я же вижу, что он несчастен. И я… я очень не хочу, чтобы они с Германом от нас съезжали, а Глеб страдал, но… И как раз в этот момент телефон в кармашке Лали снова жужжит. На этот раз это именно брат. Прервавшись, она отвечает сначала Серафиму, чтобы был аккуратен и не уходил далеко, а потом уже пишет Глебу, что она… не знает, где его жених. Что они разошлись какое-то время назад на террасе. Ужасная ложь, но… блять, блять… — Я очень тебя люблю, — снова выдыхает Лали, обратно телефон убирая и утыкаясь носиком Давиду в шею. — Спасибо, что ты у меня есть… — Эй, я все еще сильнее!.. — смешливо протестует он, целуя свою дорогую жену в макушку. Но вот ситуация… действительно была очень сложная. Давид любил Глеба, с которым они все-таки, несмотря ни на что, сблизились, становясь… возможно, даже братьями? Такими вот типичными, которые постоянно подкалывают друг друга во всем… Но любил Давид и Серафима. Иногда ему казалось, что если бы не появился он, и если бы Серафим не был влюблен в Глеба, то они бы с Лали, возможно, даже сошлись. Давид не ревновал — он просто признавал, как факт, то, что иного человека, настолько тонко понимающего Лали именно на духовном уровне, как Серафим, просто не существует. Самокритика нашептывала говорить, что в каких-то вещах он Кайнову даже сто процентов уступает, наверное… Они оба были дороги. Они оба были очень важны. И потому сейчас Давид старается отбросить какие-то привязанности, рассудив здраво. Тем более, что слова у него имелись. — Знаешь, — выдыхает Давид, запуская ладонь в ее волосы. — Помнишь, я говорил тебе о пазлах? Иногда люди могут вот так же соединиться… как мы с тобой. Чпоньк одну детальку в другую, и готово. Но мне всегда казалось важным, что… эти детальки разные сами по себе. Ну, формы там, все такое. Абсолютно одинаковые пазлы не сходятся между собой, поэтому мне всегда казалась не совсем правильной концепция «этот человек мне не подходит»… При желании-то даже неподходящие детали можно воткнуть одну в другую, но это же не будет именно полноценной связью. А еще вот иногда кажется, что в плане соединений-то детальки одинаковые, потому что их все режут по одному лекалу, но рисунок не получается. Мне вот думается, что это… именно тот случай. Или рубрика пазловых аналогий от Давида Игоревича. Он сам смеется, когда понимает, как шизово звучит со стороны… и как при этом ему греет душу осознание того, что Лали-то его понимает. — Для меня отношения — это постоянная работа, особенно над собой, — продолжает он. — Я считаю, что ты не можешь сидеть такой просто «о, меня любят, пиздато, можно ничего не делать». Или, знаешь, «о, мне сказали «да», окольцевал, можно нихуя не делать». Это же не так работает. Я правда не понимаю, как можно не хотеть порадовать своего любимого человека. Как можно… не жить вот ради одной этой улыбки, даже самой мимолетной. Как, блять, не сидеть ежесекундно, придумывая, а как еще порадовать, пытаясь вообще все просчитать. Как можно… не хотеть. О, Гея, я тебе клянусь, ты не знаешь, какие развратные картинки у меня в голове целыми сутками… Я не понимаю, как можно не хотеть проводить время вместе постоянно. Ведь любовь же из этого и складывается — из нежностей, из разговоров, из поцелуев, из подарков, из бессмысленной и беспощадной ебли, блять. Ты не можешь просто… быть в отношениях. Мол, и так нормально. Мне кажется, это должно чисто инстинктивно само лезть, а если этого нет… И головой качает. Он-то ведь тоже себя представил, но как раз на обратной стороне — того, кто охладел. И даже… в ужас едва не бросило. А как так можно, блять? Как можно видеть, что твой любимый человек с тобой просто гаснет, и не делать нихуя? Ведь если Лали говорит, что это был не первый такой разговор, то… ничего и не произошло. — Блять, да мне в самолете самому хотелось рыкнуть, типа Глеб, какого хуя! — восклицает Давид вдруг. — Я такого не понимаю, честно. И принимать не хочу. Это просто выглядит… как безумие, знаешь. Но знаешь… Вот уж, блять, скандалы, интриги, расследования. — Я не считаю возможными отношения, в которых одной стороне всегда только плохо. Не считаю их возможными… ни с одной стороны, собственно. Я бы себе глотку, блять, вскрыл, если бы вдруг… Но я не об этом. Я думаю, что надо просто… быть рядом. Это пиздато, что Серафим с тобой говорит, а не молчит. Хочешь, организуем вам какую-нибудь совместную тусовку?.. Дети на мне, разумеется! И если вдруг твой брат, не знаю, решит поговорить, например, со мной, то я ему скажу все то же самое. Но знаешь… — А вот тут с губ Давида даже рык легкий срывается. — Я правильно понимаю, что речь идет о расторжении помолвки? Если все так, и если даже после этого Глеб не сделает нихуя… прости, родная, но, возможно, я надеру ему зад, потому что меня сейчас… да кринжануло, блять… А Лали смеется, ловя его лицо в свои ладони, чтобы снова утянуть в сладкий-сладкий поцелуй. Смешно ещё так его скулы сжала, чтобы аж губки бантиком получились, и поцеловала ещё раз. — Какой же ты у меня… — продолжает тихонько хихикать она. — Восхитительный. Вот знаешь, я как ни поговорю с тобой, всегда так… все тревоги пропускают… Про развратные картинки в голове ей понравилось особенно сильно, и она бы возможно даже… но стоп, нет. Они еще не договорили. — Меня тоже кринжует, если честно, — соглашается она по итогу, потираясь щекой о линию челюсти Давида, снова с кошачьим инстинктом заново метя, хотя он и так пропах ее туберозой на все сто… не растеряв при этом собственного сводящего с ума мускуса. — Ну то есть… это же пиздец!.. И поверь, я тебе только помогу Глебу зад надрать, потому что да — речь именно о расторжении помолвки и идет. Они же уже и с рестораном договорились, и планировали свадьбу с последующим путешествием, а в итоге… Да, Серафим мне так и сказал. Про свой уход от Глеба. И я тоже не понимаю, неужели он, как кошачий эмпат, вот даже… не чувствует, что Серафиму плохо? Он же и как Бастет, и, тем более, как партнер, должен это считывать за доли секунды! Не знаю, вот даже если он к нему условно спиной сидит, сами вибрации в воздухе чувствовать… Как у них с Давидом, например, и было. Если Лали ловила даже самую легкую меланхолию, он всегда аж в ужас приходил — как и наоборот, Лали всегда чувствовала, если Давид, например, по работе устал, и делала все, чтобы его отвлечь, порадовать… вот так и должно быть, разве нет?.. — В общем, есть мнение, что никакой второй свадьбы после возвращения в Москву не будет, — вздыхает она вновь. — А Серафим такой красивый пиджак задумал, мы уже с ним разрабатывали образ!.. И я тоже платье выбрала… львиное, кстати… ну, чтобы знаешь, на нашей свадьбе я была во всем леопардовом, как символ меня самой, а сейчас, когда я твоя жена, я хочу показывать всем и вся, что принадлежу тебе по всем фронтам… Давид даже от этой простой фразы готов был затарахтеть восторженным домашним котиком. И ведь… они даже в таких мелочах сходились!.. Потому что сейчас он, оставляя точечные смешливые поцелуи на ее щеках, смеется, сдаваясь: — А я думал надеть что-то пятнистое… подумал, что в пиджаке жарко, и хотел рубашку… Как раз как символ того, что типа «угадайте, какой пиздатой женщины я муж». Они ведь реально и в этом сошлись!.. Не сговаривались до этого. И сейчас Давид тихо смеется, вдруг прося: — Расскажи, пожалуйста, подробнее. Ну, что считаешь нужным. И между прочим, мы не сплетники, мы просто переживаем!.. И да, она рассказывает. Много. Всякого. Давид слушает, периодически кивая или очень звонко шлепая себя ладонью по лбу, но потом… От оглушительного рыка его остановило только то, что в номере все еще спал их сын. — Че, бля? Не, подожди, че, бля? «Заново завоевать»? Блять, да это же… это же автоматом означает, что нихуя не нормально!.. Это вот просто… прямой крик о помощи, блять. Ой, блять, ой, блять, ой, бля-я-я-ять… — Его ебашило, блять. Ебашило страшно. И потому Давид продолжает с такой очевидной злостью: — Блять, ты даже не представляешь, что я бы сделал, если бы ты мне такое сказала… Блять, нет, да ты никогда и не узнаешь, что бы я сделал, потому что я в жизни такого не допущу!.. Это же буквально уже… предсмертный хрип умирающей любви. Блять, да это же нихуя не нормально, когда человек, с которым ты собираешься вечность строить, говорит… вот так!.. Блять… И сам еще ближе к Лали прижимается. Пыхтит недовольно, рычит тихо, пытаясь успокоить… эту бурю мужского недовольства внутри. — Я бы лучше умер, чем позволил бы тебе быть со мной несчастной, — вдруг признается Давид. — Я тебе клянусь, я… — Стоп, — строго хмурится Лали, прерывая его тем, что кладет на его губы указательный пальчик… который, впрочем, не растерявшийся лев тут же целует. — Если я ещё раз услышу хотя бы намек на твою смерть даже в чисто гипотетической ситуации, а тебя укушу. Хотя есть мнение, что ему это снова только понравится… И все же Лали всё равно для профилактики берет мужа за руку, заставляя ее вытянуть, чтобы слегка прихватить зубками кожу на предплечье. И, тут же зализав укус, продолжает вздыхать: — Я тоже обалдела, вот честно. Как вообще можно так… ладно. Все. Глебу мы с тобой оба жопу ещё надерем, если вдруг что… а пока… знаешь, меня так заводит… да все в тебе, блин!.. И то, как ты рассуждаешь, и как сексуально злишься, и… ты же не думаешь, что я начала спокойнее относиться к тем моментам, когда ты рычишь?.. Это же такой смак, мне дурно, я серьезно… И пока все это шепчет… специально жарким дыханием его шею опаляет, тут же и тату с масонским треугольником языком обводя. И в параллель… аккуратно соскальзывает с двух колен, чтобы остаться сидеть на одном, чтобы, ну… было удобнее положить свою ладонь в зону его паха и так вот… ощутимо прощупать… — Это будет считаться экстримом, если я совращу тебя прямо на этом балконе, когда надо быть максимально тихими, чтобы не разбудить нашего Симочку?.. — томно шепчет Лали, при этом… абсолютно невинно хлопая своими шоколадными глазками. В этот момент Давиду стоило просто героических трудов не застонать самому, блять. Да, внутри все еще спал Серафим-младший, все еще обладающий очень чутким кошачьим слухом, и вот если разные охи-вздохи и хлюпанье его еще не разбудят, то вот совместный вокальный перфоманс от обоих родителей — вполне себе. А Давид категорически не хотел нанести их сыну какую-нибудь непоправимую травму!.. Но как… Как ему было устоять перед своей драгоценной женой?.. И вот он воровато оглядывается на дверь номера, исключительно чутко прислушиваясь к каждому вдоху их котенка. В этот раз сон малого был крепким — кажется, он даже начал подрыкивать во сне, судя по звукам, как минимум завалив какого-нибудь страшного монстра, который точно упал в обморок, просто увидев такого большого и страшного лилегуара… Получится ли? Паранойя Давида заставляла его тревожиться, но… рядом с ним была Лали. Лали, которую он желал… да буквально всегда, блять. Скорее вселенная схлопнется, чем Давид Деймур хотя бы немного охладеет к своей жене! И вот… горячие пальцы скользят по ее ноге от самого колена выше. На Лали сейчас был очень легкий и очень короткий белый сарафанчик, и вот рука Давида так легко подбирается к самому краю ее трусиков… — Это будет чертовски экстремально, — заверяет Давид, когда жадно сминает ее губы своими. И одновременно с тем, как его пальцы сдвигают ткань в сторону, заставляя раздвинуть ноги шире: — А я чертовски люблю экстрим… Вот тут было очень тяжело не застонать уже Лали. Пальцы мужа, уже прекрасно, блять, знающие ее анатомию, вероятно, даже лучше своей собственной, раздвигают уже стремительно увлажняющиеся после таких-то рыков складки, быстро находя нужную точку — Лали-то ещё всегда приятнее было чуточку левее, и Давид, это зная, всегда этим пользовался… А она, уткнувшись лицом ему в шею, еле сдерживается. Ей сейчас стоило бы воздержаться в идеале даже от тоненького писка и скулежа, но как это возможно, когда с тобой самый прекрасный мужчина на свете? И как же ей приходится себя сейчас ментально продавливать, потому что… ну это же не просто приятно, это, блять, феерично… И приходится с пошляцки приоткрытым в форме буквы «о» ртом жарко дышать мужу в шею, распаляя тем самым сильнее и его, и само дыхание такое судорожное, как у собачки, блять, в лютую жару. И вот… долго ждать не приходится — хлюпает-то уже все громче и громче… Но Лали никогда не оставит без предварительных ласк и Давида, хоть и знает, что у него точно уже стоит, даже без прикосновений. И сейчас она возится с ширинкой его легких летних брюк одной рукой, пока второй за шею держится… чтобы тоже сразу потянуть и их, и белье вниз, приспуская. Ещё труднее становится сдержать стон, когда она, опустив взгляд вниз, снова видит самый родной и любимый член в полной боевой готовности… и все же она будет любоваться им вечность, блять. Каждой венкой. А сейчас, чтобы не сделать больно без смазки, которой у мужчин было всё же намного меньше, чем у женщин, Лали свою ладонь… себе между ног запускает, на мгновение игриво переплетая пальцы с Давидом, прям пока он ее ласкает… и теперь уже свою смазку она использует, чтобы коснуться члена мужа. Мягко обхватить, обвести большим пальцем головку и начать водить вверх-вниз — Лали ведь тоже знает отлично, какой темп он любит, какую силу нажатия — вот что-то среднее, да… И все же тихо-тихо мычит Давиду в губы, снова ловя их своими. Они действительно знали тела друг друга. Каждое слабое место, каждую особенно чувствительную точку… в какой момент коснуться, с какой силой надавить, а когда, наоборот, лучше остановиться… И даже несмотря на то, что опыт у Давида раньше был, они оба стали друг для друга первооткрывателями. Учились, раскрывали все грани друг друга, и… Сейчас Давид специально подстраивается так, чтобы двигать рукой в такт Лали. Как только она опускала ладонь, он делал круг на ее клиторе. Как только она замедлялась, он почти останавливался, как только ускорялась, подстраивался мгновенно. И… Его все еще предельно будоражило вот это вот… случайное столкновение пальцами. И теперь Давид ставит для себя еще одну галочку в то, что он бы хотел попробовать в их и без того бурной сексуальной жизни, блять. Он понятия не имел, как, но это было… горячо, блять!.. Но пока… когда жар внизу живота становится совсем нестерпимым, когда он чувствует, как движения Лали становятся все более беспорядочными… Он решает, что пора. И даже здесь, блять, Давид и Лали — абсолютно слаженная команда, ведь… когда он тянет ее ближе к себе, она сразу абсолютно удачно устраивается так, что он буквально насаживает ее на себя, заполняя полностью… А про презервативы, разумеется, никто не вспоминает снова. И вот Давид обнимает ее за талию, ближе прижимая к себе, целует в шею… А движения-то получаются очень медленные, но очень глубокие при этом, чтобы не позволить себе ни единого лишнего звука. — Мы… сумасшедшие… — выдыхает Давид, обжигая дыханием ее шею. — Мы просто… психи… Но юбка ее сарафанчика как раз удачно прикрывала все самое развратное… Со стороны можно было действительно подумать, словно они просто… решили слишком близко пообниматься, если бы не это абсолютно сбившееся дыхание и периодически раздающееся хлюпанье… В ответ на комментарий мужа Лали даже смеется — тихо, шепотом совсем, разумеется — и позволяет себе отклониться назад, прогнувшись в спине, и от этого угол входа немного сменяется… снова вынуждая ее закусить губы аж до боли, чтобы не вскрикнуть, но и это не помогает, потому что… слишком хорошо. Они не могли насыться друг другом. Вообще. Никак. И эта мысль дурманила на постоянной основе хлеще любого алкоголя или наркотиков — Лали просто чувствовала себя перманентно пьяной им, своим самым лучшим львом, самым прекрасным мужчиной, своим мужем. Тем, кто тоже любил ее до перехватывания дыхания, до треска в костях, до головокружения, до щемящего сердца, и… Лали любила его в ответ просто… невероятно. Ничуть не меньше, готовая спорить целую вечность, что а то и больше!.. Лали верила Давиду. Во всем. Лали верила в Давида. Знала, что он ей не врет о своих чувствах, что он совершенно искренен как в самых чистых проявлениях любви, так и… в самых грязных, как, например, вот прям сейчас. Лали поклонялась ему, как своему богу, она была готова буквально, блять, основывать культ имени Давида Игоревича Деймура, в котором была бы главной жрицей… И сейчас она снова к нему прижимается, за шею обнимает, жарко пыхтит куда-то ему в щеку, не забывая острую скулу влажно зацеловывать… — Я, блять… бля-я-ять… — только и может совсем едва слышно поскуливать Лали. — Я буду банальна… если снова скажу… как же я… тебя… люблю?.. Обожаю, преклоняюсь, и просто… просто… Слов не хватает, блять. Она неспешно насаживается на член Давида, двигаясь вместе с ним медленно, глубоко и очень чувственно, и… это такая сладкая пытка — когда так и тянет ускориться, буквально кричать, голосок срывать, периодами переходя в совершенно звериный утробный рык, но… нельзя, блять. — Я тебя сейчас укушу, — хихикает она, когда понимает, что… реально не выдерживает. — Можно? — А это с каких пор… — А у самого дыхание перехватывает в очередной раз, когда Лали полностью на него насаживается. — Моя… женщина… спрашивает… разрешения?.. И вот в момент, когда Лали уже собирается сомкнуть свои зубки, в комнате… раздается очень подозрительный звук. Серафим-младший вдруг запищал, как иногда бывало, когда он собирался проснуться и вставал не с той лапки. Иногда у великого и ужасного лилегуара это случалось, да. И сейчас его родители замирают перепуганными оленятами — отец с колом стоящим членом, мать — сидя на нем, полностью заполненная. Но к счастью… тревога оказывается ложной. Потому что потом их котенок сладко-сладко переворачивается на другой бочок… Пока у его сумасшедших родителей бешено бьются сердца в унисон, а адреналин раскаленной лавой кипит в крови. На мгновение Давид замирает, уткнувшись лицом Лали в грудь — его аж… развозит, блять, от тихого утробного смеха… Который отдается вибрацией Лали в соски. Была ли это продуманная акция или чистая случайность, сказать было сложно, но… — Я тебя… — сипит Давид, начиная двигаться в ней гораздо более… настойчиво. Темп ускоряется, как и сама амплитуда, и теперь все происходит гораздо… резче, но вместе с тем все так же чувственно… — Я не только… тебя… люблю… я тобой живу, понимаешь?.. И тут же ловит ее губы своими, жадно сминая их, пока… адреналин стреляет в голову, заставляя быть… экстремальным, ага. И вот теперь одна ладонь Давида поднимается до ее шеи, чтобы… несильно ее сжать. Под пальцами бешено бьется пульс, а Давид зацеловывает ее лицо, шепча: — Нам нужно… быть очень… тихими… Но что делать ей, если она сейчас… просто закончится?.. И так хочется и скулить, и стонать, кричать… Но Лали ещё более изнеженно реагирует на руку мужа на своей шее — он не делал ей этим ни больно, ни как-то неприятно, а как раз… наоборот… Лали действительно мысленно кончила уже раз двадцать, просто от звука голоса Давида, от осознаний всех этих, что они вообще творят… да всегда творили… и ещё будут творить!.. И от руки его на своей шее, от… всего!.. Но физически из-за медленного темпа она балансировала на самой грани головокружительного оргазма, подбираясь к нему все ближе и ближе, ощущая, какими мощными волнами тот накатывает… — Я… скоро… очень… — хрипло уведомляет Лали. — Очень… И сама не понимает, как в какой-то момент начинает двигаться быстрее. Мышцы ног от того, как она пружинит, почти скачет на бедрах Давида, нещадно ноют, но и это ощущается прям… приятно. Лали обхватывает его руку, все еще слегка сжимающую ее горло, и тут вдруг даже… сама на его пальцы надавливает, давая понять, что он может позволить себе… сделать это ещё чуть сильнее… К сладким тянуще-ноющим ощущениям между ног и в низу живота теперь добавляется совсем легкая асфиксия. Лали улыбается блаженно, как дурочка совсем, прикрывая глаза, губы все кусает… Давид входил очень глубоко, доставая до каких-то совершенно особенных точек, массируя внутреннюю стенку, и… когда она чувствует, как кончает он, слегка подергиваясь внутри нее, когда слышит его хриплое дыхание, то, как оно сбивается… Это доводит до пика и Лали. Она сжимается вокруг него сию же секунду, пока все ее тело мощно вздрагивает… И она прекрасно осознает, что позволила ему излиться в себя. Эструс ещё не начался, Лали чувствовала, что тот настигнет ее, вероятно, в момент круиза по Нилу… но они подошли к течке, можно сказать, вплотную. Должно обойтись, но даже если нет… Она бы против и не была даже. — Это… это было… — тяжело дышит Лали, все еще ощущая его в себе. — Вау… И сама теперь, ещё ощущая, как в глазах темнеет, а в ушах слегка звенит, начинает зацеловывать его лицо. — Пойдем в кровать? — предлагает Лали. — Я… я бы ещё… поболтала, а?.. В этом тоже ведь смысл любви. Когда вы только что придавались самым развратным утехам прямо на балконе, а потом можете пойти полежать, говоря обо всем на свете — от кинематографа до философии, от жаркой погоды Египта до совместного будущего… Давид совсем охрипше смеется, когда утыкается носом в ее шею, щекой трется об кожу, весь дрожа. Внутри все… трепетало, блять, как крылья у какой-нибудь маленькой мелкой бабочки. У них было много близости, очень много, и каждый раз получался все более и более фееричным, но вот то, как они… любили друг друга, официально став мужем и женой, это было просто… — Блять… Самый емкий комментарий на всю эту ситуацию. И даже когда Давид поднимается губами по ее шее к мочке уха, чтобы поцеловать за ней, слышно, что у него страшная отдышка. Может, сказывалось то, что в крови кипел адреналин, который сейчас начинал потихоньку отпускать, но на самом деле… Он задыхался своей любовью. Самой безрассудной, самой сладкой, самой головокружительной, самой фееричной. И сейчас, когда снова Давид ловит ее губы своими, он выдыхает короткое, но все еще очень важное: — Я тебя люблю. Ведь как можно не говорить об этом… да постоянно, блять? Как можно не доказывать это ежесекундно, каждым словом, каждым жестом, каждым поцелуем, каждым мгновением вместе? И вот так… они приводят себя в порядок. Лали поправляет белье, Давид застегивает штаны… и весь такой измотанный и изнеженный при этом, что даже… всего-то одного раза хватило!.. Они крадутся обратно, как два заговорщика, держась за руки. Серафим-младший, к счастью, продолжал сладко спать, и его родители, незамеченные за развратами, ложатся рядом, и Давид немедленно притягивает Лали к себе, чтобы она лежала у него на груди. — Потом переоденемся, — смешливо заявляет лев, аж фыркнув. — Я хочу нежиться. А еще знаешь, что? Я думал о наших будущих поездках, и в общем, просто информирую, что в конце марта мы летим в Японию, чтобы успеть на сезон цветения сакуры. Там все будет такое розовое… Лали блаженно улыбается, запустив ладошку под футболку Давида, чтобы мочь просто ласково гладить его грудь, вырисовывая на ней сердечки… — Я только за, — мурлычет она. — Выпадает же как раз на мой день рождения… я в восторге!.. Надо же, мне исполнится двадцать лет уже в статусе жены и мамы, и… это так круто ощущается. Я правда чувствую, что так изменилась рядом с тобой. В хорошую сторону, разумеется. То есть… в целом я это я, естественно, но я чувствую себя взрослее, даже реально мудрее, спокойнее… и правда очень-очень счастливой!.. Ты же мой Мур, мой муж, мое… всё. Это я тоже не устану повторять. Серафим-младший смешно фыркает во сне на своей кровати — вот точно видит себя уже большим и взрослым, с густой гривой, и чтоб от его рыка аж земля тряслась… Родители смотрят на него, чуть приподнявшись, и улыбаются оба синхронно так… вдохновленно. Их маленький котеночек… любознательный, уже такой умный и сильный… и просто… совершенный. Во всем. — Знаешь, у меня есть ещё много пунктов для путешествий, — продолжает Лали, вновь удобно укладываясь у Давида на груди, но так, чтобы мочь ему в глаза периодами заглядывать. — Я ещё очень хочу в Италию! Это, в какой-то степени, тоже родные места для меня, потому что оттуда была моя бабушка по отцовской линии. Багиры — и она, и дед, получается. Я их уже не застала, но, когда я была маленькой, мы в Италию ездили. Были в Риме, в Венеции… но бабушка вообще была с Сицилии. Вот. Ещё хочу в Париж, в Дубай, в Шанхай… может, в какой-нибудь Сингапур? И… просто вообще везде хочу побывать. Главное, чтобы с тобой. И… о, ты же станешь моим продюсером на постоянной основе? У меня даже така-а-ая идея для песни есть… — Песня? — лукаво интересуется Давид. — Расскажешь или будет сюрприз? У него тоже было много песен в голове. Никогда еще Давид не ощущал в себе такого творческого порыва… прямо писать самому. Да, бывало, что накатывало, но в основном это было что-то такое чисто стебное, несерьезное. А тут… Он писал, да. Много. И в голове уже достаточно долго зрел один очень классный концепт. Давид берег его, как зеницу ока, взращивал, пытался подобрать самые красивые слова, чтобы сделать эту песню совершенной. Достойной его Лали. И он был уверен, что она обязательно будет в восторге, но… он хотел сделать все идеально!.. — Надо ввести в нашу семью традицию писать песни про нас, — мурлычет Давид в итоге, ласково целуя ее в макушку. Так вот… как будто бы между делом сказал. А на самом деле, теперь ему страшно хотелось продолжить работу дальше… — Но, возвращаясь к теме путешествий… я свожу нас везде. А потом мы обязаны будем проехаться по второму кругу, чтобы показать весь мир Селин, а потом еще по третьему, потому что Саванна тоже должна стать путешественницей… Я тебе обещаю, Лаль. Самое главное — это не в какие-нибудь Эмираты, где я с ума сойду от высоток… И в моменте его даже мурашит. Давид вздрагивает, а потом сам же с этого и смеется, в очередной раз повторяя: — Я тебя так люблю. Знаешь, я просто… я готов молиться на каждую секунду, что мы вместе. Просто на то, что мы рядом… — Но молитвы потратят наше время, — тихонько хихикает Лали. — Лучше мы с тобой сами им распорядимся, любовь моя. И вот тут… Серафим-младший, кажется, решил, что выспался — смешно чихнул во сне и тут же и подорвался на лапки, хлопая сонными глазками даже слишком бодро. Котенок заметил, что и родители на спят посреди ночи, а просто лежат и нежатся, и… — О нет, — хихикает Лали. С абсолютно по-детски очень забавно рявкнув, лилегуаренок бодренько спрыгивает со своей кровати, несясь к кровати мамы и папы. С помощью коготочков малыш легко вскарабкивается наверх по простыне, вызывая у родителей новую порцию смеха, и, забравшись, принимается по ним скакать — ну точно Симба по Муфасе и Сараби на рассвете в кино, когда собирался с отцом на обход своих владений. — Твой сын проснулся, — цитирует Лали легендарную сцену. И вот тут Давид должен ей ответить, что до восхода солнца это ее сын… но она-то знает, что для него он… именно их. Но ее лев все еще был слишком хорош. Ведь, сгребая в охапку обоих, даже несмотря на то, что Серафим-младший упирался и очень страшно рычал, Давид совершенно искренне, даже не задумавшись, выдыхает: — До конца этого мира это наш сын. А конца этого мира Давид не допустит. *** Было… хуево. От одной только мысли вернуться к Глебу сейчас и вести себя так, словно ничего не произошло, Серафима начинало страшно тошнить, прямо вот… желчью галимой. У него разболелась голова, все цвета вокруг казались словно выкрученными до кислотного максимума. Он нихуя не видел буквы, когда набирал сообщение Лали, но все равно упрямо корябал, потому что просто… не хотел, чтобы она переживала. А Глебу вот ничего не сказал. Вообще. И не знал, блять, а стал бы… ну, искать?.. И от этого становилось еще отвратительнее. Просто от самого знания, что… любишь, блять. Любишь, несмотря на то, что тебя… не слышат. Может, просто не могут услышать, Серафим не спорил. Но тогда… разве они могли говорить о какой-то вечности, если просто… не сходились?.. Он убрел в город, ага. На самом деле, без какой-то цели — просто… шел, куда глаза глядят. Все равно в номер заходить не хотел, так вместо того, чтобы ночевать на улице, лучше… пройтись?.. За стенами отеля смуглые местные мешались с белокожими туристами, но все они были очень радостными… На парня, который выглядел так, словно его перекрутили мясорубкой, все смотрели едва ли не с ужасом. И на то, как остервенело он… драл кольцо со своего пальца. То ли после перелета из-за отеков, то ли на нервах, но оно не снималось, и Серафим матерился, на чем свет стоит… Люди его обходили, а их тут было много, но… В итоге блядское кольцо он сдирает. Делает это слишком резко — кожу ободрал, и теперь на пальце выступают мелкие кровяные капли. И хочется-то, блять, сразу, не глядя, его в пески далекие запульнуть, но… Именно в этот момент он в кого-то все-таки врезается. Серафим шумно выдыхает, отшатываясь назад, едва ли не стыдливо это кольцо в кулаке прячет, а потом голову поднимает, и… сталкивается с карими глазами незнакомой девушки. Возможно, она была… метиской, так говорят про людей?.. Ее кожа была светлее, чем у остальных местных, но при этом все еще шоколадного оттенка, такой прямо… молочный шоколад. Мелкие-мелкие кудряшки были очень пушистыми, как у Ани, но как будто еще мельче, и… У Серафима вдруг дыхание перехватывает. Он раньше всегда считал, что Лали — самая красивая на свете, и он не отказывался от этих слов, но… Эта девушка была красивой, но другой красотой. Они бы с Лали сошли… за Селин и Гелиоса, возможно, если бы последний был девушкой. Солнце и Луна. Всегда бешено бьющееся сердце пропускает особенно болезненный удар. Телефон в кармане все-таки вибрирует. Кайнов матерится, успев мазнуть взглядом по сообщению от Лали… а вот уведомления от Глеба игнорирует, чтобы потом и вовсе выключить телефон. Сердце кольнуло, но он просто не мог, блять, он не мог, не мог!.. И только потом осознает, что встал, блять, у загадочной незнакомки на пути, и… — Извини, пожалуйста, — сбивчиво просит Серафим, только потом понимая, что пиздит на русском. — Блять, то есть… — Все в порядке, — отвечает девушка… на таком же русском, пусть и с сильным арабским акцентом. Она худенькая, изящная… и очень легкая. Потому что… косточки тоже полые. Но столкновение со своим видом… никакого ощутимого урона не принесли. Она одета современно — не как мусульманка, учитывая, что Египет не был ее родной страной — ею была Эфиопия, где большую часть населения составляют христиане. Но и… к этой религии она себя не относила. Не могла относить. Потому что знала правду о… Триаде, Гее и Фера. Столкнувшийся с ней парень выглядел изможденно. В Гизе уже заработало слабое ночное освещение, и в тусклых огнях фонарей он выглядел ещё более измученным. А она… замерла напротив него так же точно, как и он напротив нее. И не только потому, что парень был очень красивым даже в таком уставшем виде, хотя и не без этого, но и… Потому что он в таком состоянии явно не почувствовал сразу… в отличие от нее. И вот так они стоят, глазами друг на друга хлопают… у него — ярко-голубые, у нее — настолько темно-карие, что почти черные. Но черты лица ее оставались мягкими, совсем не округлыми, тонкими, как у европейки. Потому что Серафиму правильно подумалось. Она — метиска. Появилась на свет от русской туристки и гражданина Эфиопии, на тот момент работавшего в Египте, что… в свое время сошлись вот так же глупенько. Стояли и пялились друг на друга, потому что… Как мемы про собак, когда они издалека друг друга видят, и начинается вот это: «ты шабака, я шабака, мы шабаки, а-а-а!!!»… Только в их случае было: «я птичка, и ты птичка!»… И сейчас она… у нее дыхание перехватывает. Ведь как и Серафим в Москве, незнакомка была единственной представительницей воронов-фера на весь Египет, на всю Эфиопию и вообще все восточное африканское побережье… возможно, на весь континент?.. Гару. Всегда… виноваты Гару. От них не скрыться даже в степях, саваннах, джунглях и пустынях, куда не всегда могут дотянуться лапища «Пентекса». И вот незнакомка стоит, жует тонкие, но очень красивые и изящные губы, пока вдруг не… выдает все с тем же акцентом: — Ты… ты Коракс?.. Чутье не могло ее обмануть. Тем более — чутье той, что привыкла жить бок о бок с кошками. Пожалуй, самыми загадочными представителями из всех племен Бастет. — Ты… — продолжает аж сипеть от… головокружащего изумления девушка. — Ты правда… ты правда ворон?.. И вот тогда до Серафима доходит. Официально к Кораксам относились все врановые. То есть, кроме воронов, автоматом вороны, к которым относилась покойная Виола. Грачки, галки, сороки, сойки… Давным-давно Серафим знал очень всратого кукшу, который в человеческом обличии был неоново-розововолосым сорокалетним мужиком по имени Сережа, который обожал шутить шутки про то, что он «Бум. Сит Бум»… Кедровки, клушицы… Раньше птичий мир у фера был гораздо более велик. Сейчас же… одних унесли Гару, других — «Пентекс». Условно Серафим предполагал, что где-то там, в других странах, могли остаться единичные сородичи, но… Она была вороном. Она абсолютно точно была именно вороном! Серафима страшно кринжевало с утверждения всегда, мол, ворона — это девочка, а ворон — это только мальчик… Нихуя подобного. Перед ним сейчас… абсолютно точно была очень красивая девочка-ворон. И губы вдруг… как будто сами собой растягиваются в такой искренней улыбке. — Я Коракс! — с такой чисто птичьей суетой подтверждает Серафим. — Ворон! И так же по-птичьи воровато оглядывается по сторонам, делает… шажок ближе к ней, чтобы гораздо более тихо в сравнении со своими обычными масштабами… но каркнуть едва ли не в ухо, почти тут же заливаясь дурацким смехом. — Прости, прости, я просто… я так давно не видел Кораксов!.. — Покойную Виолу за Коракса он осознанно не считал. — И ты такая красивая, и… о, Гея, прости, прости! Засмущает, блять, сейчас еще, напугает… но он просто… он не мог сдержать этого искреннего, почти детского восторга. В голове мелькало навязчивое желание обнять, просто… как свою, но Серафим не знал, уместно ли это будет, и… — Я Серафим, — сбивчиво выпаливает он. — Я… о, Гея, прости, я тебе помешал?.. Ты куда-то шла?.. Шла. Она шла прям от Большого Сфинкса, где находилось самое тайное кошачье место во всем мире, домой — ее небольшая, но уютная квартирка находилась неподалеку, в одном из этих невысоких домов песочного оттенка. Но, кажется… она и сама об этом вмиг забыла. Аж промурашило, когда она услышала такое родное карканье у своего уха. — Нет, я… я никуда не торопилась, я просто шла домой, — не может не расплыться в широкой улыбке она, обнажая ряд ровным белоснежных зубов, и… сама смеется, качая головой так, что афро-кудряшки смешно пружинят. — Меня зовут Куинтесса. Но ты можешь звать меня просто Тессой. И… Теперь она и сама так же точно тянется к его уху, чтобы каркнуть в ответ — а ведь карканье воронов даже отличалось от ворон. Тональность была немного другой, намного глубже, пусть и человеческому уху разница и казалась почти неразличимой. И не удерживается Тесса и от того, чтобы… внезапно не перейти на врожденную для всех Кораксов латынь, шепча: — Благодарю за комплимент, ты тоже очень красивый. И снова смеется. Они сейчас буквально… ну, два истинных животных, которые при знакомстве обращают внимание на оперений и радостно каркают. Потому продолжает Тесса уже на русском, снова не скрывая акцента: — Ты себе не представляешь, как приятно вспомнить с кем-то латынь. И даже не с кем-то… а с другим Кораксом. Я всю жизнь говорила на арабском, потому что большую часть времени прожила в Египте, русскому меня обучала мама, потом я продолжила на курсах, чтобы работать экскурсоводом, и амхарскому меня учил отец, как выходец из Эфиопии… ещё я знаю коптский, потому что… по другой, можно сказать, работе понадобилось. На коптском говорят Бубасти из Бастет, а на весь Египет и Эфиопию из Фера нет никого, кроме них и Аджабов. И… меня. Родители Тессы погибли от клыков волчьих вторженцев, когда ей только исполнилось восемнадцать. Она тогда только закончила школу в Каире, пришлось экстренно обучаться у ближайших Фера какой-то профессии, и ими стали именно Бубасти — хранители не только всей истории Бастет, но и пирамид и Большого Сфинкса. Они дали ей убежище и очень помогли. И если, проводя большую часть времени с томными и загадочными кошками, которые обычно не выходили на связь даже с другими Бастет, Тесса и сама научилась быть такой, то… Сейчас в ней потоком открылась воронья говорливость. Такая же восторженная, как и у ее соплеменника. Стоит вот, аж глаза черные буквально горят ярче звезд в небе над пустыней… Но… — А ты куда шел? Извини, я тебя тоже заболтала? Ты таким грустным мне показался… у тебя все порядке? Как тебя занесло в эти края? Ты турист? На мгновение улыбка Серафима все-таки меркнет. Где-то в груди еще шевелилось что-то такое… безгранично обожающее, нежное, любящее… И вместе с этим чувством пришла вселенская тоска. Поганая, гадкая, горькая тоска… и мерзкое чувство брошенности. Где тот Глеб, который горы готов был ради него свернуть? И почему сейчас Серафиму так искренне казалось, что как бы он не старался убедить себя в обратном, он… вот этого Глеба совсем не знает?.. — Я хочу расторгнуть помолвку с человеком, которого… всегда считал смыслом своей жизни, пока он, кажется… не любил меня так же сильно, как я его, — в итоге вдруг признается Серафим. И самого мурашит, блять, потому что… он так легко только с Лали говорил ведь. А сейчас слова сами полились… — И я немного… ладно, на самом деле, пиздец хуево. Так что я сбежал из нашего отеля и шел, не знаю куда, пока не… не встретил тебя. А вот сейчас снова улыбается, даже сам того не понимая. Вот сейчас, в этой полутьме, ее глаза казались блестящими черными… нет, не агатами даже, Серафим бы сказал, что бриллиантами. Как у льва в кольце Давида, вот такой блеск. И он ведь даже в этот не осознает, насколько совершенно завороженно на нее смотрит. — Куинтесса, — совершенно глупенько заторможенно повторяет Серафим. — У тебя такое… имя красивое. И ты… Блять, блять, блять, я опять!.. Секундная мысль о том, что ему навязчиво хотелось назвать ее Куинни, заставляет аж смутиться. То, что она сказала, что он красивый — еще сильнее. — То есть, получается, ты с Бубасти? — мгновенно переключается Серафим, явно сам не успев за потоком своих мыслей. — Не могу представить, чтобы кто-то по доброй воле жил с Аджабами, у нас, в Москве, тоже есть один, Васек, и мне дурно от его фирменного хихика, так еще и после того, как я узнал, что у самок Аджабов клитор больше, чем хуй самцов, я стал очень скептично относиться к его усиленным попыткам показать, какой он мужицкий мужик-качок… Но Бубасти я ни разу не видел! Но мы недавно были в Мексике у пиздец каких древних Баламов, не знаю, это считается за что-то крутое? И даже смеется. Оно… продолжало жрать, блять. Еще как. Но когда Серафим смотрел в глаза Тессы, оно почему-то… как будто голос этой боли становился гораздо тише. — Я тут типа турист, да! Мы приехали с моей лучшей подругой, ее мужем и… — А вот при мыслях о Глебе все-таки осекается. — Короче, в свадебное путешествие. У моей Лали самый пиздатый муж Симба, так что да, ее потянуло на сафари. А я… не знаю, я… я могу тебя проводить?.. Это же ведь тоже такое… инстинктивное. Потому что у воронов самец всегда должен быть защитником, и… Серафиму вдруг такой дурной показалась мысль, что она ходит тут почти в ночи, одна… Да и он, блять… разумеется, он не хотел уходить!.. А Тесса едва заметно хмурится. Ну, то есть… у него, получается, кто-то есть?.. Да, он сказал, что собирается разорвать помолвку, но… любит же. Это видно. И сам сказал, что проблема в том, что это его не любят в ответ так же сильно. И… Ради Геи, а почему ее вообще это так кольнуло?.. Дело в птичьих инстинктах, потому что Серафим был буквально первым Кораксом, кроме ее родителей, которого она видела за всю свою жизни? Тем более — самцом. Или это… что-то человеческое? Ну, учитывая, что Тесса совершенно не припиздела, когда сказала, что он красивый. И… — Если ты сбежал, то… не собираешься возвращаться в ваш отель? — предполагает Тесса. — Если тебе негде остановиться, я могу пригласить тебя к себе. Я же… не брошу соплеменника, да? И все равно, несмотря на колюче-тревожную мысль о его второй половинке, она ему улыбается. Куинтесса Тесфайе пережила многое, но не растеряла… вот этого желания помогать. Тем более — воронам. Тем более, когда они вызывают у нее странную гамму чувств, начиная от восторга, заканчивая… ревностью?.. с первых минут знакомства… — Там сможем поговорить, и… — продолжает она. — У меня есть выпивка. Настоящее египетское пиво и, если захочется покрепче, арак. Что скажешь? Это буквально в двух домах, вон там… Ей хотелось узнать его лучше — чего уж скрывать?.. — На самом деле, мне надо будет вернуться… меня там сын ждет, да и Лалька с ума сойдет, если я не появлюсь, — на едином духу выпаливает Серафим, — но этой ночью я точно никуда возвращаться не хочу, и было бы круто, если… И вот тогда он даже эту едва заметную перемену на лице замечает. Серафим ведь и правда был очень эмпатичным, может, потому и хуевертило так от любой малейшей мелочи, которая для него мелочью совсем не была. И сейчас он аж тормозит, руки вверх поднимая и выпаливая: — Нет, стой! Это не то, о чем ты подумала. В смысле… у меня нет никакой птички! И мама моего малого… она вообще Сварой была. И он вообще родился в ходе эксперимента «Пентекса», и… короче, это правда пиздец какая сложная история! Он с самого возвращения с лаборатории трясся представлять сына на Великом Вече, а сейчас вывалил все и сразу. Играло ли роль то, что они оба были Кораксами? Да вряд ли. Ну, это такой себе аргумент. Серафим бы скорее сказал о… этом странном ощущении… как будто в момент, когда они столкнулись, между ними тонкая ниточка завязалась. Красная. Как будто… всегда знакомы были?.. У Кораксов всегда с этим просто, но сейчас ему было так… Легко. — И помолвку я разрываю… ну, с женихом… — явно более неловко продолжает Кайнов. Это ощущалось примерно как… все кости в теле сломать разом, блять. — Но я типа… бля, короче, единственная девочка, которой я когда-то нравился, была одна очень страшная, но ныне покойная ворона, которая пыталась меня изнасиловать, и… И в итоге аж лицо в ладонях прячет на мгновение. Позорником быть Серафим терпеть не мог, но сейчас это получалось очень позорно. И в итоге, выдохнув, он просит: — Прости, пожалуйста. Я очень давно ни с кем не знакомился, нигде не летал, жестко дома сидел, и короче… — Стал кринжом. — Но, если я тебя сейчас не напугал, мне страшно интересно попробовать египетское пиво, и я понятия не имею, что такое арак, но я очень… На самом деле, поговорить я хочу даже больше. — Да все нормально… — выдыхает Тесса и даже… улыбается. — Пойдём. Наверное, это все не стоит обсуждать посреди улицы?.. Потому что Тесфайе умела быть девочкой весьма рациональной. Успела частично сказанное осмыслить даже. Пока Серафим говорил, на ее лице действительно успела смениться тысяча и одна эмоция, как ночи в арабских сказках, начиная от тотального разочарования, когда действительно решила, что у него прям своя семья, продолжая ужасом про упоминания «Пентекса» и заканчивая облегчением и улыбкой от того, что… Вообще-то заоправдывался новый знакомый очень мило. И сейчас Тесса, так сказать, для уверенности, даже берет Серафима за руку, чтобы повести за собой. Здания в этой части Гизы были, не считая отелей, в основном совсем низенькие — и то, даже отели были этажей на пять-шесть максимум, жилые же доме вовсе имели в себе этажа два-три. Вот Тесфайе жила именно в трехэтажной на самом верхнем. Пока они шли эти два дома, она не переставала на Серафима оглядываться и успокаивающе ему улыбаться. А сама все думала… например, как много о нем и широте его сердца говорит то, что он… буквально оставил себе ребенка, рожденного неестественным путем от эксперимента, и все равно признал в нем сына. Тесса заранее уверена, что он должен быть… очень хорошим мальчиком, если у него такой отец. И про девочку-ворону, которая пыталась его изнасиловать… вообще жесть. Здесь ворон не водилось, только некоторые виды воронов, отличающихся окрасом от северных — одним из таких представителей был и отец Тессы. Белошейный ворон — один из двух африканских видов. А мать была классической представительницей северных регионов, только разве что полной альбиноской. Тессе достался именно ее окрас, от отца имелось лишь одно черное перышко на правом крыле. И так они и поднимаются в квартиру. Она действительно небольшая — скорее студия, потому что комната тут всего одна, но просторная, и смежная с кухней. И тут… уютно. Большой деревянный шкаф с кучей книг по древнеегипетской мифологии, пара больших горшков в растениями, кровать с цветастым покрывалом с африканским орнаментом, диван с подушечками в цвет… кухонная стойка да дверь в ванную. Зато было большое окно, выходящее в зеленый двор, и балкон. — Располагайся, — улыбается Тесса, сбрасывая с ног легкие балетки и проходя вглубь квартиры, чтобы открыть балконную дверь и впустить жаркий вечерний воздух. — Я найду пиво, и поговорим… обо всем. Хорошо? — Подожди, давай я тебе помогу? — немедленно предлагает Серафим. — Нет, стой, это даже не вопрос, а утверждение! Не позволит он девушке делать все одной, пока красиво восседает сам. И вот под руководством Тессы Серафим вытаскивает из холодильника две пузатые зеленые бутылки со скромной этикеткой с некой надписью на арабском и синей звездой. Нести ей их самостоятельно он тоже не позволяет, а потом, когда его озаряет, что пиво чем-то надо открывать… Можно было бы спросить про открывашку, но Серафим не ищет легких путей и птичкой летит обратно на кухню, чтобы филигранно открыть обе бутылки об кухонную стойку, ничего при этом не поцарапав. — Ловкость рук и никакого мошенничества! — смеется Серафим, возвращаясь к Тессе. — Прошу. И в моменте… сам улыбается широко, когда… показалось, или у нее таким смешливым восторгом глаза в этот момент блеснули?.. И вот они садятся окончательно, и у Серафима аж дух захватывает от того, сколько всего хочется рассказать. Он хотел бы рассказать и про Германа, раз про это зашел разговор, и вообще про московских фера, и про то, что ровно двадцать лет не видел иных воронов, и что… даже несмотря на то, сколько кринжа он навалил, она все равно позвала его к себе, и что он просто… так рад. Вообще… всему. — У тебя тут так красиво, — в итоге выдает Серафим. — И, знаешь… свободно. Я иногда страшно шизел в Москве, когда не выходил из дома, а здесь… так классно. И небо очень красивое!.. Я сегодня весь вечер насмотреться не мог… — Это с непривычки, — смеется Тесса в ответ. — Если б ты жил тут всю жизнь, так бы не думал. Считал бы, что здесь жарко, душно, слишком много мусульман, слишком много туристов, нет полноценной цивилизации в сравнении с той же Москвой… и все тому подобное. Но… я рада, что тебе нравится. Ты не подумай, я люблю Египет, но я бывала только здесь и в Эфиопии, пусть и имею возможность просто… улететь. Но человеческая сторона всегда вынуждала заземлиться где-то, даже если я рождена корвидом. Или… вылуплена, правильнее сказать. А вот родители оба были хомидами, у которых получился именно птенчик случайно — мать слишком поздно, не зная о беременности, обратилась, а когда поняла, обратно становиться человеком уже было нельзя. И вот именно семья прививала Тессе всю жизнь, как важно быть человеком. — А бутылки красиво открыл, — все же говорит она и вслух. — Дерзко и очень… по-русски? Я уже говорила, что работаю экскурсоводом при Бубасти и их пирамидах, так что русских туристов встречаю часто — чаще, чем других, и потому, что язык хорошо знаю, пусть и говорю с акцентом, и потому, что… ну, вас реально больше всего приезжает. Но далеко не все… такие, как ты. И имеет она в виду далеко не то, что за два года ее практики не приезжали другие Фера. Нет. Тесфайе говорит именно о том, что… вероятно, тоже почувствовала что-то вроде… связи, да?.. И все еще намекала на то, что он приглянулся ей внешне, разумеется. — Я не хочу бередить твои раны, — продолжает Куинтесса. — Но мне действительно… интересно послушать про твоего сына. Ты с таким теплом о нем говоришь… И вот они вдвоем присаживаются на маленький диванчик… Сидя все равно невольно так близко, что место все равно оставалось. — Герман — не рана! — мгновенно возражает Серафим. — Герман — наверное, одно из самого лучшего, что со мной случалось… да за всю жизнь, на самом деле. А раньше он считал, что это был Глеб. И ведь… Серафим правда все еще очень сильно любил. Он… прощал. Всегда давал шансы, сто-пятьсот-миллионные шансы, но… Сейчас в голове как карусель. Вот каждый из тех разов, когда ему что-то рассказывали про отношения, а его это очень больно кололо, потому что у них с Глебом такого не было. А ведь он… хотел. Правда очень хотел. Всякие там… свидания, подарки, нежности, секс… чтобы дышать друг другом, чтобы постоянно ураган чувств, чтобы от него аж изнемогать… Серафим всегда смотрел на Лали и Давида, и у него никогда бы не повернулся язык сказать это вслух, но он иногда просто… завидовал. Был бесконечно рад тому, что его драгоценная подруга смогла найти того самого, но просто… он ведь тоже так хотел. И не просто так, чтобы… ну, он выпросил внимания, его ему дали… нет, он мечтал, чтобы это было искренне, блять!.. Нет, Глеб его тоже любил, как бы эта горькая обида не пыталась убедить в обратном. Но просто… иногда все думалось… А если бы его вот тогда просто носом в чувства не натыкали, если бы Серафим после Русика не сбежал в истерике на крышу… что-нибудь бы вообще произошло?.. Не стало ли это… чувством вины или… тоской, на самом деле, изголодавшегося по теплу мальчика, который очень хотел, чтобы его любили?.. Глеб его любил. И Серафим его тоже любил. Но… он… устал, блять?.. Нет, то есть… Он не хотел Глебу такой вечности. Он осознавал, что сделает ему очень, очень больно, и что, возможно, все попытки Серафима спасти, дать новый шанс… сделают все еще сложнее. Но вечность, в которой даже после свадьбы Серафим бы продолжал что-то… требовать, триггериться, просить, расстраиваться… Нет, он такого не хотел ни для Глеба… ни для себя. Но почему внутри все еще сидит… такая мерзкая… гадкая надежда, что… В кармане Серафима все еще лежало кольцо. И почему так абсурдно хотелось, чтобы… когда они поговорят… Глеб… попытался бы?.. Удержать… сделать хоть что-то… Серафим, на самом деле, наверное, такой… идиот. — Извини, — просит Кайнов, возвращаясь в реальность и даже не замечая, что до боли впился правой рукой в левую. — Герман — не рана. Он такой, знаешь… он сейчас уже подрос, ему три месяца. И я чуть не обрыдался, когда у него вот этот котеночий пушок начал сменяться шерстью. Он черный весь, как я, но там все равно видно, что пятнышки на задних лапах есть, типа как у Багир, но, знаешь, при этом гепардьи. Он очень хорошо летает, прямо с самого рождения, и я, знаешь, очень боюсь момента, когда он осознает, что он еще и Свара. Я же за ним в жизни не угонюсь!.. Хотя Серафим был готов поклясться, что Герман сам и расстроится, если вдруг обгонит Серафима-младшего. — Он очень такой… чувствительный и эмоциональный пирожочек. Очень расстраивается, если случайно клюнет, и… мне пиздец как нравится слушать их детские переговоры с сыном моей Лальки. Причем понимаешь, да, мой ему каркает и гепардьи песни поет, они вот именно не на каком-то одном языке разговаривают, а чисто на смеси… и все равно они друг друга понимают!.. А недавно он научил сына Лальки превращаться в котенка, а сам даже человеком стал, представляешь? Но ему не понравилось. Он иногда засыпает и даже во сне ворчит, как глупенько быть человеком, что ничего делать не получается и все такое… — А от широкой улыбки едва щеки не сводит. — Я не очень запомнил его маму в лицо… но он очень похож на своего деда. Он, кстати, питерский Бон Бхат, и я так переживал, что он его не примет, но Марк нянчится с ним, учит, сказки рассказывает… И я правда чуть не умер, но! Сейчас-то волос еще мало, но, я клянусь, когда он вырастет, у него будет такое знатное воронье гнездо на голове из кудряшек… Получается, он сына еще… мамки лишит?.. Сердце сжимается снова, но Серафим продолжает упорно говорить: — Когда меня… ну, спиздили… Он, по сути, только родился, но каким-то образом сообразил, что меня надо спасать, представляешь? По сути, это могло закончиться… очень плохо, но он всех привел ко мне… и сразу папой назвал. И я до сих пор помню этот момент, когда понял, что, ну… я скорее сам умру, но никому не позволю обидеть этого малыша. А еще я сначала не понял, почему его вечно именно в такие лежаночки тянет, а недавно дошло… Он себе гнездо делает, понимаешь? Натаскает пледов там, игрушек, сидит потом, восседает, важный такой… — И выдыхает, заканчивая: — Я его так люблю. И я тебе клянусь, он обалдеет, когда тебя увидит… И даже ведь… не «если», а именно «когда». Тесса не может сдержать улыбки — Серафим так говорит о своем сыне, что… кажется, что она уже заранее и сама в малыша влюблена. Или… ей нравился все больше и не только малыш?.. — Клянусь, я готова заплакать от того, как ты светишься, говоря о нем, — отвечает она, дослушав. — Это такие… чистые чувства. Родителя к ребенку. И… ради Геи, я действительно сейчас слезу пущу!.. И смеется. Но потом… — Прости пожалуйста, я не хотела тебя обидеть, когда говорила про «бередить раны»… я не имела в виду самого твоего сынишку, а только тяжелые обстоятельства, связанные с «Пентексом», которые ты упомянул. И… в общем, правда, извини. Правда же… запереживала, что ляпнула что-то не то. Ее все еще волновало и… вот это вот, про жениха. То есть… а если они все же помирятся? Глупо о таком переживать, когда вы и сами знакомы, дай Гея, чуть больше получаса, но… элемент тревоги все же имелся. Он тоже упомянул, что считал себя последним Кораксом, и Тесса с этим росла, и… но не только что в птичьем дело было, да. За Тессой часто пытались ухаживать. В школе человеческие мальчики, позже — на нее давно поглядывал один из котов Бубасти, но было видно, что сам себя осекал, потому что знал, что котам с птицами нельзя. У Бубасти с эти строго было. Но никогда сама Куинтесса не… смотрела в ответ. Просто как-то не екало, и вот… Сейчас-то екнуло. — Расскажешь ещё что-нибудь?.. — Ты меня не обидела, ты что! — судорожно возражает Серафим, и ведь… про пиво-то оба благополучно забыли. — Ни в коем случае! Я просто… я не знаю, у вас бывает тут такое?.. Мы, когда надо какие-то важные штуки обсудить, собираем Великое Вече. По сути, просто собираемся всей толпой, все такое… И я очень боялся показывать Германа всем. Прямо… очень тревожно было, меня аж трясло. В итоге оказалось, что не зря ссался, потому что нас чуть не сожрал другой Симба… Пока Глеб стоял в стороне. Нет, Серафим прекрасно понимал, что он не обязан был реагировать молниеносно после такой серьезной болезни, тем более, что потом он просил прощения… Но просто так цепануло, что физически за них в итоге впрягался Давид, который вообще мог этого не делать, и морально Лали, которая тоже могла защищать, в первую очередь, свое дитя!.. — И типа… если честно, я все время переживал, что он себя будет ощущать… ну, каким-то не таким. Неправильным, отличающимся. И потому типа… оно лезет сразу. Желание защищать. И я просто… я не знаю, наверное, у меня даже слов не хватит, чтобы описать это ощущение, когда… твоего малого все любят. Во многом это, конечно, его заслуга, — а вот тут Серафим даже смеется, — потому что против этих глаз никто не мог устоять… Но меня так трогают особенно их детские игрища. Ну, то есть… у них нет ощущения, что что-то не так, понимаешь? А Лалькин малой еще… они ж, блять, кстати, в честь меня его назвали!.. Он еще не родился, а Герман уже его братом звал и лапкой трогал. И это прямо… Им было… так легко говорить. Серьезно, он вываливал вообще все, что приходило в голову и было на душе, не испытывая при этом и намека на какой-то дискомфорт или неловкость. В моменте Серафим себя даже поймал на совершенно ебнутом желании… прям растечься у нее на коленях, как обычно они делали с Лали… Щеки вспыхивают от новой волны смущения. Серафим жмурится на мгновение, но когда их взгляды с Тессой снова пересекаются, он не может его отвести. Оставалось только, блять, сердечки из глаз нарисовать, и… Просто было… ну… хорошо. И как будто это чувство… даже перекрывало боль в груди, там, где за ребрами все еще страшно ныло. Она была такой красивой. И во всем этом африканском антураже, и вообще… сама по себе. И сейчас шальная мысль заставляет Серафима отставить бутылку в сторону и… ее ладони в свои взять. На его губах расцветает улыбка заговорщика, и он, весь сам, почему-то, трепеща внутри, спрашивает: — А ты видела когда-нибудь снег? — Нет, — отвечает Тесса, вновь одаривая его зеркальной улыбкой. — Только в кино. И всегда мечтала увидеть, чтобы, знаешь… атмосфера зимних праздников настоящей была. Со всеми этими фильмами… мне всегда казалось, что у нас праздники какие-то не такие получаются. Мама часто рассказывала о снеге в России, и как вы Новый год отмечаете… грустно, что она так и не успела мне показать. Всегда ведь хотела. Ее мечтой было попасть на родину матери — та была из Сибири, где зима, по ее рассказам, бывает особенно суровой, но такой красивой… не выходило все время из-за работы и учебы. А потом… ее и отца не стало сразу после того, как Тесса закончила школу. Но… — Мне тоже есть, что вам показать, — продолжает улыбаться она, не поддаваясь и намеку на меланхолию по прошлому. — Я же провожу экскурсии, как я уже сказала. Обычно я работаю гидом для туристов из Шарм-Эль-Шейха или Хургады, но сейчас у меня у самой отпуск, и потому я провожу много времени с Бубасти. Это очень скрытные кошки, но они с радостью принимают других Бастет в своей тайной библиотеке. Особенно если… Как ты сказал мне на улице? У твоей подруги муж Симба? А она, получается… нет? Я уверена, нашего Бон Бхата это очень заинтересует… Они говорили, что когда-то давно приезжал некий мужчина, который искал информацию о кошачьих гибридах… но Бубасти всегда говорили, что за всю историю таких не было. Возможно… открыли бы новый вид? Новое племя? О, это будет самая крутая экскурсия за всю мою работу! Обычно-то туристам только на смотровые площадки можно, к самим пирамидам и Сфинксу их не подводят… а я проведу вас в одно из самых тайных мест на планете. Что думаешь? В конце концов, Бубасти — хранители кошачьей истории. Это было бы выгодно… и им тоже. А сама Тесса просто… так хотела провести ещё время с Серафимом. Ей было интересно познакомиться с его окружением, узнать других Фера, узнать… его сына. А вот Серафима предательски мурашит. Он замирает, чуть рассеянно гладя ладони Тессы в своих большими пальцами, а в итоге признается: — Интересный факт. Этот некий мужчина, про которого ты говоришь, это дядя моей Лали… — И отец Глеба, ага. — И одно время я был искренне уверен, что он сожрал бы меня или, как минимум, сломал позвоночник, если бы мог. Но он сейчас это говорит не в контексте того, что это как-то… хуево. Нет, просто… — Я к тому, что ты представляешь, как тесен мир? — с улыбкой продолжает Серафим. — Типа ты понимаешь, то есть, когда-то чел очень хотел народить новый вид Бастет, и он был именно здесь, и именно у этих Бубасти… А потом мы приезжаем именно сюда, и я встречаю тебя!.. Это… Давид, это Симба-муж, очень любит рассказывать про круг жизни… Это как будто именно он, да? Блин, это так круто… Я тебе клянусь, Лалька будет верещать! Вы точно подружитесь, и ты помрешь от милоты, когда увидишь еще ее малого… Он, правда, тоже пока постоянно именно лилегуаренок, потому что сама понимаешь, он вот восемнадцатого августа только родился… Это будет самая классная поездка! Но минус всех поездок был в том, что рано или поздно придется… разлучаться. И сейчас вот это отзывается в сердце такой болью, что Серафим невольно руки Тессы крепче в своих сжимает, вдруг начиная едва ли не отчаянно почти шептать: — Я тебе обязательно покажу зиму!.. Знаешь, правда, в Москве она немного ебнутая, типа… то дождь, то сугробы с человеческий рост, то плюс, то стихийные бедствия… Но мы бы съездили именно в Подмосковье!.. Чтобы, знаешь, елки пушистые, чтобы снег белый-белый… найти какой-нибудь коттедж… В снег, кстати, обычно очень тепло!.. Мокро только, но это все равно очень красиво, и я… Вдох, выдох, вдох, выдох. Молчание никогда не приводило ни к чему хорошему, и сейчас, ощущая что-то такое теплое, пока еще очень хрупкое, но бесконечно уютное, Серафим… очень не хотел расставаться. Они бы… они бы… — Я… я не летаю, на самом деле… Так что такой, поломанный немного Коракс… — очевидно смущенно признается Серафим. — Но я бы хотел… я бы не хотел… чтобы мы расставались… Что там было про… екнуло?.. Сейчас прям аж табунами антилоп мурашки по коже пробежали. — Я бы с радостью посмотрела что-то, кроме бесконечных песков, — усмехается Тесса, теперь переводя взгляд на их сцепленные руки. У него кожа была аж молочно-белая, а ее — смуглая. В сочетании смотрелось… красиво. — Моя папа именно так подцепил в свое время туристку. Тоже забавно, разве нет? А про полет… решила, что уточнит позже. Аккуратно как-нибудь. Потому что небо — это больная, но при этом одна из самых важных тем для каждой птицы. Но ведь… оба ещё не знали, насколько скоро Серафим полетит. *** Следующее утро вышло… тревожным. Глеб всю ночь не спал и был максимально на взводе — после заражения бешенством его рефлексы по-прежнему барахлили, поэтому даже его обычно чуткое кошачье обоняние не сработало, когда он лично бродил по улочках Гизы, пытаясь напасть на след Серафима. Ничего. Лали, Давид и Олег, к которому, как и всегда, прилипли дети, пришли на террасу на крыше отеля на завтрак намного позже — в это время ягуар пил, кажется, уже не первую стопку арака, и его, как истинного Балама, буквально… трясло от гнева. Его сестра аж глаза невольно закатила, когда увидела это зрелище. Они планировали отличный семейный день: пирамиды, Сфинкс, Гранд-музей Каира, который по праву считался самым большим историческим музеем в мире, а он… неужели даже не понял, как облажался? Как… лажал, выходит, уже долгое время. Давид бы точно на его месте Лали бы любыми способами нашел и руки целовал, завалив цветами и ещё чем-то максимально небанальным… Она, между прочим, сегодня красиво оделась!.. Фоточек хотела наделать из своего свадебного путешествия… В которое уже пожалела, что взяла брата. Насчет Серафима не жалела, насчет Глеба — начинала. На ней было весьма откровенное черное платье. Его верх… по сути, был одним широким куском ткани, который с двух боков брал начало от юбки, и поднимался наверх, скрещиваясь на груди и обвивая шею, а сама юбка была длинной, прям в пол, но с двумя вырезами от самых бедренных косточек, чтобы ноги при ходьбе было видно целиком. Давид был в восторге в номере… пока не осознал, что у платья полностью голая спина, не подразумевающая ношение лифа, а его жена ведь так в люди собралась… А Глеб реально сейчас все портил своей пьяной кошачьей мордой. И стоило им подойти, занимая их большой семейный столик… — А где… — заплетающимся языком начинает Голубин, но в это же мгновение… На террасе показывается Серафим. И глаза его жениха зажигаются совсем не добрым огнём. Серафима трясло. У них была… пиздатая ночь. Нет, не в том смысле!.. Они с Тессой всю ночь проговорили обо всем и ни о чем одновременно. Где-то к моменту, как небо раскрасили первые лучи солнца, он реально… головой к ней на колени сполз, продолжая болтать. Про фера, которые жили в Москве, про то, как у них все устроено… Очень много говорил про Германа и Лали, про Серафима-младшего и Давида… и ни слова — про него. Про ягуара, от одних мыслей о котором его бросало в дрожь. Только сейчас это была дрожь… страха. Ведь Серафим часто видел этот дьявольский огонек в его глазах, но никогда… никогда он не был направлен на него. Руки холодеют, сердце долбит в груди, и хочется… униженно в ноги упасть, молить о прощении, умолять… обо всем и сразу, блять… умолять простить за то, что что-то требовал, умолять… Но потом… Серафим вспоминает эти блестящие черные глаза. Вспоминает такое… трепетное ощущение, что тебя… понимают. Что с тобой интересно, что ты стал… важен и ценен. У него было похожее чувство с Лали, но оно словно было… с другой стороны. И сейчас, на негнущихся ногах подходя ближе к своим, он просто… думает вот… что так устал. Устал быть… несчастным. На мгновение их взгляды с Давидом пересекаются. Как всегда, могучий и уверенный в себе лев Серафиму просто кивает, ободряюще ему улыбаясь. И это… невольно заставляет слабо улыбнуться в ответ. Не понял ведь даже, что Давид… уже просчитал в своей голове, как сможет устранить обезумевшего от ярости Глеба. Просто на всякий случай, хотя у него еще теплилась надежда, что Голубин все-таки… не разрушит последнее хорошее, что Давид о нем думал. И вот… На стол перед Глебом падает помолвочное кольцо. Серафим, явно измученный, но… посветлевший с этой ночи, шепчет тихо-тихо: — Прости меня, пожалуйста… если… когда-нибудь сможешь. Я просто… я так больше… не могу. Лали опасливо стреляет глазками в сторону брата, сидящего ровно напротив, и так же одним взглядом маячит Олегу, чтобы вместе с детьми на своих коленях отодвинулся подальше. Потому что… злой Глеб — это страшно, но пьяный злой Глеб… это отвратительно. И ведь тоже подметила в мыслях, что Голубин даже не поднялся. Давид бы на его месте уже полетел к ней, блять, и в охапку сгреб. А этот… сидел, исподлобья смотрел, переводя натурально бешеный взгляд с кольца на лицо Серафима и обратно. — Ты, блять… издеваешься?.. — опасно рычит он. — Что тебе опять не так? Я, блять, делал для тебя, вечно ноющего, все, что мог лично я. Переживал ещё, что что-то не сделал, как тогда в вече, аж до истерик, а ты… ты издеваешься? Я старался со всеми этими сюрпризами. С кольцом, с предложением. Песню тебе написал. Искренне. Но ты постоянно ныл. Постоянно. Я чуть с ума не сошел, когда тебя в лабораторию спиздили. Я старался держаться именно ради мыслей о тебе и нашем будущем, когда заболел. Сказки тебе, блять, захотелось? Недостаточно я для тебя сказочный? Значит, ты меня и не знал никогда, когда выбирал. Значит, и не любил, потому что любить, когда человека не знаешь, невозможно. А, блять… переживал ещё нахуй, считал себя постоянно тебя недостойным, в чмоню ебаного превратился на постоянной основе… корил, что, блять, на нашу же свадьбу деньги зарабатываю, поэтому и работаю везде — дома, в самолете… чтобы для тебя все сделать, блять, идеально. И что? Из-за того, что мы не ебемся каждый день и на всех поверхностях, ты весь такой несчастный? Из-за того, что я один раз не посмотрел с вами фильм, ты пропадаешь на всю ночь, вынуждая меня не спать, ходить тебя искать? Ты в курсе, что Герман тоже в итоге не спал нихуя? Что мне пришлось его успокаивать, что ты просто занят с Лали, к Олегу его посреди ночи тащить, чтобы тебя пойти искать? Какая же ты… какая же ты сволочь, блять… — Глеб!.. — ахает Лали, аж прикрыв рот ладошкой. Потому что… это пиздец. Серафим бледнеет до состояния полотна. Кажется, что даже ноги подкашиваются, и Олег суетится, уже серьезно собираясь его ловить… но ворон его тормозит, подняв дрожащую руку вверх. Чисто инстинктивно он отступает на шаг назад, потому что ему… страшно, блять. Вот так… абсолютно по-животному, совершенно бесконтрольно… страшно. Дыхание спирает, и он сипит, пытаясь сделать хотя бы маленький вдох, но… не может. Ему кажется, что он умирает. Или… быть может, уже умер. Потому что он не знал этого человека перед собой. Потому что он видел только… зверя. Зверя, который его сейчас убивал. — Пр… прости… пожалуйста… — так совершенно… жалко и переломанно скулит Серафим. — Прости… пожалуйста… я не… пожалуйста… пож… пожалуйста… И даже сейчас… он ноет, да?.. Щеки мокрые, но Серафим этого не чувствует. Он вообще, кажется, ничего не чувствует, превратившись в одну сплошную… боль. И он, кажется, даже воет, едва не заваливаясь на колени, чтобы… умолять, блять… — А ты сам-то любил, уебище? Давида было не узнать. Его перекрыло еще в момент, когда он увидел эту бухающую падаль, но сейчас… это была вышка, блять. И вот он даже поднимается на ноги, и… один взгляд на такого разъяренного льва вселял ужас в любого. И сейчас… — Перетрудился он, блять, надо же. Посидел ночь с ребенком, которого сам признал. Прошелся по городу пешочком, а потом ушел страдать. Ты, сука, не утомился, нет? — Если бы сейчас Давид был львом, он бы и хвостом по бокам бил. — Ты знаешь, что любить — это не просто «ну, я пытался»? Ты знаешь, что по-настоящему любить — это буквально из шкуры вылезти, чтобы сделать ради своего человека… все? Это, сука, не один раз кольцо подарить и песенку спеть. Это… всего себя отдавать. Даже если больно, даже если хуево, даже если тебя… гонят прочь. Это добиваться, стараться, это завоевывать, узнавать… себя позволять кромсать, чтобы только твой человек не сделал себе больно. Костьми лечь ради него. Не ради себя, блять, а просто чтобы он был счастлив! Потому что когда ты любишь, ты не будешь считать себя важным хуем бумажным, что, видите ли, один раз сюрприз сделал. Потому что когда ты любишь… у тебя язык не повернется, блять, сказать гадость в адрес своего человека, как бы больно он не делал тебе. Потому что ты всегда будешь ставить его выше себя. Потому что нихуя, блять, в этом мире нет важнее, чем… твой человек! И ты точно раскроешь, блять, свое тупоголовое ебало и будешь, блять, слышать, когда тебе буквально кричат. Сука, какой же ты… Он осекается в момент, когда видит, что даже несмотря на все сказанное… рыдающий Серафим головой мотает, явно виня во всем себя. Рычащий Давид идет вперед, едва не снося свой стул, пока в этот же момент Герман… срывается с колен Олега и взлетает, не забыв по дороге больно клюнуть Глеба в лоб, чтобы в итоге устроиться на голове у Серафима, которого Давид… В охапку сгребает. Давид, который, вообще-то, должен был брезговать вот такими зажиманиями… сейчас просто обнимает крепко, позволяя аж с подвываниями на себе разрыдаться. Он оглядывается на Лали, прекрасно зная, что она его поймет. Ведь Давид сейчас тоже… Защищал. Ну, члена их семьи, а не вот этого, блять… Он серьезно опасался, что сейчас Глеб просто кинется, и… то, что на его пути вырос Давид, явно должно было это желание убавить. — Скройся, блять, — продолжает рычать Давид, которому даже… отвратительно было с ним вообще разговаривать. — Скройся, пока тебя не прогнал я. — Ты, блять, — рычит Глеб, реально подорвавшись на ноги, но… не чтобы уйти. — Тебя, блять, приняли в эту семью, а не наоборот, и тот факт, что ты все же заделал моей сестре ребенка, не дает тебе права… — А ну не смей! — вдруг… ещё громче огрызается Лали, тоже переходя на вот этот… чистый животный утробный и низкий рык, когда тоже поднимается из-за стола. — Ещё хоть одно слово, и я обращусь и вцеплюсь тебе в глотку, а ты сам всегда говорил, что я более юркая. Напоминаю, что у меня все еще такая же сила укуса, как у тебя. Ещё хоть один взгляд в сторону моего мужа, и тебе конец. И к Серафиму подходить не смей. Вдруг… с колен Олега и Сима-младший тоже по-котеночьи рявкает, явно мать поддерживая. — Я и так достаточно в тебе разочаровалась после твоих слов в его адрес, — продолжает угрожающе рычать она. — Но если ты разеваешь ебало на моего мужа, ты труп. Для меня уж точно. И я тебе больше не семья. Можешь не переживать, мы и в другую квартиру переедем. Все. Да, Лали любила родной дом своей матери, но… ничего не мешало им с нуля организовать свой собственный. Ей, Давиду, их сыну и Серафиму с Германом. И вот тут-то, понимая, что от него отрекается и сестра… Глеба как прошибает. Он беспомощно рявкает в пустоту, дергаясь, и… — Да пошли вы все нахуй, — заявляет он. — Вы, блять, серьезно делаете выбор в сторону явно больного, значит, больные и сами. — Глеб!.. — и Лали делает ещё более угрожающий шаг вперед, буквально уже слегка пригибаясь позу, готовую для пружинящего прыжка… прекрасно зная, что на нее брат не нападет. И лишь тогда он… поверженный, уходит, не забыв снова рыкнуть напоследок. Лали тяжело дышит, оборачиваясь к Давиду и Серафиму и просто… подлетает буквально к ним, теперь присоединяясь к семейным объятиям. И вот Серафим-младший тоже скачет к ним, чтобы потребовать у папки, чтобы тот поднял его, и он тоже мог присоединиться к семейным объятиям… И даже Олег несется к ним, захлебываясь то ли слезами, то ли восторгом от того, какие Давид с Лали пиздатая пара… типа это же было очень… очень пиздато!.. — А я говорил!.. — решительно заявляет Олег со знанием дела. — Я говорил, что надо всегда себя ценить!.. А он пусть… скатертью дорожка!.. Мы таких не уважаем… А Серафима все трясет. Он ведь… на самом деле, ни разу в жизни не сталкивался с таким потоком чистой… ненависти. И когда он осознает… кто сейчас все это говорил… — Простите… простите меня… пож… пожалуйста… — тихо-тихо скулит он, словно разом обессилев. — Я… наверное… я правда… больной… — Хуйню порешь, — решительно пресекает Давид. И его взгляд, направленный на Лали, прямым текстом говорил, что он вот сейчас… знатно, блять, обкончался от ее рыка. Поменялись местами. Или… — Нашел, кого слушать. Нет, блять… в пизду. Я не хочу об этом уебище даже разговаривать. Давайте завтракать? Оглушенного Серафима приходится за стол посадить буквально… тут силой и не скажешь. Он не сопротивлялся. Просто… пошел, просто сел, просто взял вилку в руки, а их всех как будто и не видел. Свободной рукой рассеянно гладил Германа, но так… механически… Больно. Больно, больно, больно, так больно… — Надо поесть, — решительно заявляет Давид. — У нас сегодня и пирамиды, и Сфинкс, и… И вот тут Серафим вдруг вздрагивает. Во мгновенно омертвевших глазах словно вспыхивает что-то живое, когда он оглушенно шепчет: — Точно… Нас… Куинни… ждать будет… то есть… Тесса!.. Блять… — Та-а-ак, — и вот за это мгновенно цепляется Лали, игриво пихая его плечом. — А Куинни… или Тесса — это кто, м-м? Разумеется, на стул Глеба никто так и не сел — все держались от этого места в стороне, как от прокаженного. На самом деле, саму до сих пор потряхивало. Ну, и из-за рыка Давида в самом лучшем смысле, и… от того, что вообще за перфоманс сейчас произошел. Она… натурально отреклась от своего брата. Сама. Но Глеб объективно перешел черту, и… Если он считал больным Серафима, то, значит, пусть считает и ее. И пусть только попробует сказать, что она, как сестра, тоже не любила его все эти годы. Но сейчас… он не смел даже пытаться выебнуться в сторону Давида. Не смел говорить все это и про Серафима. Может… она тоже что-то вроде расщепления сейчас словила — ведь считала, что с Серафимом именно это и произошло. Насмотрелась Лалечка тут тик-токов одного забавного психотерапевта из Украины, длинноволосого такого, который очень много говорил о механике одного расстройства… Но сейчас это неважно. Важно… хоть немного успокоить и привести в чувство Кайнова. И не дать кое-кому испортить их семейный отпуск. Свадебное путешествие вообще-то!.. — Родной, мы с тобой, — все же выдыхает она. — Пусть катится… да куда хочет. Он пьян и нёс реальный пиздец. Лучше… правда, расскажи, кто такая эта Тесса? Ты познакомился с кем-то? Намеренно избегает слов типа «подцепил» и прочего. Переплетает пальцы с Давидом, а голову Серафиму на плечо и кладет, чтобы… ну, чувствовал. Что не один. — Мы… мы ночью… познакомились… — чуть заторможенно откликается ворон. Когда он тянется, чтобы просто… воды выпить, зубы дробью стучат об стакан, но… так очевидно было, что о загадочной Тессе ему говорить явно приятно. — И не спали… пиво пили… и разговаривали… про всякое… Египетское, кстати, прикольное… Он очень старался, блять… сосредоточиться на тепле Лали рядом. На мягкой шерстке Германа. На все еще рокочуще-хрипящем Давиде рядом. На котеночьих рыках Серафима-младшего и периодически вырывающемся у Олега хрюканье. Заземлиться, чтобы… не упасть в пропасть. Вспоминает и… мягкость других рук. И эту светящуюся улыбку, и ласковый голос… и карканье, звучащее настоящей музыкой. Вспоминает все разговоры, весь общий смех, и… — Мы договорились… ну… она покажет нам… библиотеку Бубасти, — продолжает Серафим, пока глаза Давида, переглядывающегося с Лали, округляются. — Ну да, да… с Бубасти… И, возможно, мы сможем… признать малого… и всех ваших будущих детей… как новый вид Бастет?.. У Давида дыхание перехватывает. Загадочные Бубасти были буквально хранителями истории Бастет. И очевидно, что… право признать гибридов Бастет, как успешно существующий отдельный вид, должно принадлежать именно им. А Серафим, кажется, даже не осознал… что он вообще сделал. Не осознал, насколько важен был этот шаг для дальнейшего развития Серафима-младшего. — Подожди, то есть, она тоже из Бубасти? — уточняет Давид. — Я не очень понял… Но Серафим только головой мотает, кусая губы. Наверное, он все-таки больной?.. Больная сволочь, вечно ноющая мразь… И все же… он не мог, он не мог, он просто не мог… — Она — Коракс… именно ворон… как я… — А потом к Лали оборачивается. И вдруг… всхлипывает снова, совершенно пораженно, но вместе с тем так искренне признавая: — Лаль, она… она такая… красивая… — Ну ничего себе новости, Сим! — аж пищит подруга в ответ, теперь его вовсе обнимая. Неужели… реально не понял, насколько это всё важно? Бубасти, новое племя Бастет, которое началось с самой Лали, как легуарессы и Багиры и Балама в одном душисто пахнущем флаконе, и продолжилось в их с Давидом лилегуаренке, будет ещё продолжаться в будущих дочерях… И теперь Лали снова с мужем переглядывается, буквально передавая ему мысль, что… сегодняшний день окажется куда важнее, чем они сами того ожидали!.. Но пока, наверное, не стоит с этим Кайнову на уши присаживаться? Он явно разбит, держится очень плохо, куда хуже самой Лали, и… оно понятно. Он только что разорвал помолвку с женихом, которого, как выяснилось… и не знал вовсе. Никто из здесь присутствующих, видимо, не знал. Потому что… разве это был тот самый Глеб?.. Нет, Лали было его немного жаль, она не могла так быстро отделаться от девятнадцати лет совместного роста и развития, но… он реально перешел черту. Эти отношения не пошли все же в плюс ни ему, ни Серафиму, как она раньше думала?.. Но, блять… начать обзываться — это последнее дело!.. — Сим, она тебе… — начинает было Лали, но тут же осекается, переводя тему. Не стоит спрашивать про «понравилась», когда только что… была такая сцена. — Какая она? Прям… Ворониха? Воронесса? Я не знаю, как правильно… Но это же здорово! Прикинь, ты же… ты совсем не последний Коракс! Это же просто замечательно! И вот тут Серафим все-таки подвисает. Несмотря на то, что он сам, естественно, был против разделения на воронов-мальчиков и ворон-девочек, он сам как-то… вообще не задумывался, как должны называться девочки. Воронесса звучала симпатично, потому что, ну, воронесса — Куинтесса, но он не знал, правильно ли так будет, и потому аж растерялся… Чтобы в итоге выдохнуть: — Она… ну… девочка?.. И столько нежного, трепетного и очень бережного было в этом слове, что невольно даже Давид делает для себя определенные выводы. И вот он смотрит на совершенно разбитого, но при этом так очевидно загоревшегося, когда разговор зашел про его загадочную птичку, Серафима, и вдруг с легкой усмешкой бросает… на самом деле, пиздец важное: — Самое главное — не тормози. — А? — рассеянно переспрашивает Серафим. Мозг варил, конечно же, очень-очень плохо, и сказанное доходило как будто через мокрую тяжелую вату, которой ему набили голову. Глаза как будто опухли, блять, тошнило страшно, знобило, как при температуре… А еще он ощущал себя таким грязным. Грязным, мерзким, отвратительным, с которого только кожу содрать хотелось… Но там, где его обнимала Лали… Серафим параноидально боялся, что на ней будет оставаться тьма. Но нет. Это он… светлел. Она как будто разгоняла его тьму, и Серафиму вдруг стало так интересно… А что будет, если обняться с Тессой?.. А он хотел… — Говорю, не тормози, — тут же повторяет Давид смешливо. И, в отличие от жены, он оказывается гораздо более прямолинейным: — Она ведь тебе нравится? Сам вопрос вызывает новую волну мурашек. Он… вспоминает. Вспоминает все, что сказал Глеб… вот сейчас. Серафим слышал, что люди говорят, мол, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, и получается, что все это время… он действительно считал вот так?.. Но Серафим ведь… не сволочь. Он не сволочь. Он… он вкладывал в эти отношения всего себя. Он всегда старался… прощал… заставлял себя много терпеть… А в итоге получается, что… — Очень нравится, — вдруг признается он, во все глаза пялясь на Давида, лицо которого так и кричало «Я же говорил». — Вот и все, — легко подытоживает лев. — Не тормози. Она — хорошая девочка, которая тебе нравится, а ты — все еще самый пиздатый ворон и просто пиздатый мужик с очень сладким сыном. Мы тебе таких песен запишем, что ты в итоге еще золотое гнездышко вам совьешь, я тебе обещаю. И все будет хорошо, слышишь? Жизнь все равно продолжается… — И на уебищах всяких она, к счастью, не заканчивается. — А ты теперь свободный птиц в самом расцвете сил. И у тебя просто не может быть плохо. Я тебе клянусь. И тишина. Тишина, которую нарушает то, что… Серафим Лали обеими руками обнимает крепко-крепко. И пусть еще натянуто, но все-таки смеется ей на ухо, спрашивая: — Да как он это делает?.. Ну, типа… вот Давид вроде говорит… а ты ему не можешь не верить. И сейчас Серафим головой качает, чтобы в итоге сказать уже лично ей: — Знаешь… даже если я… больная сволочь… зато я тебя очень-очень люблю. И я… я так счастлив, что даже несмотря на то… сколько хуйни я люблю выдать… ты все равно… все равно… моя самая лучшая подруга. — И аж жмурится в итоге, чтобы вдруг затараторить: — Она тебе очень понравится!.. Она такая… знаешь… она — как сказка. Вот эти вот все… про восточных принцесс типа Жасмин… И у нее афро еще пушистее, чем у Ани, и… Я не знаю, можно ли!.. Но мне прям хочется ее именно Куинни называть… — Вот сегодня и узнаешь, — шутливо заверяет Давид. — Давайте завтракать! У нас сегодня, между прочим, очень насыщенный день… И именно в этот момент Серафим-младший снова на них на всех рявкает, едва ли не прямым текстом говоря о том, что ему ужасно хочется уже получить свою заслуженную корону первого лилегуаренка в мире. А Лали смеется, глядя на него и то, как рядом с ним снова устраивается Герман, и… ну нельзя же и братьев действительно разлучать!.. Они найдут другую, самую лучшую и большую квартиру, учитывая, что детей явно в семье планируется много, а лучше даже какой-нибудь пентхаус!.. — И я тебя очень-очень люблю Сим, — отвечает она другу, снова его в объятиях аж слегка сжимая. — И девочку твою, значит, тоже полюблю. И потом чмокает его звонко в щеку, чтобы наконец отпустить и позволить и поесть, но перед тем, как взяться на еду, все же поворачивается и к Давиду, без какого-либо стеснения несколько раз зацеловывая всю сторону его лица, с какой сидела, и… — Я тебя ещё оближу всего. Клянусь. И вот так они продолжают завтрак, уже обсуждая планы на день — теперь они не просто сходят в музей и посмотрят главные достопримечательности перед вечерним отлетом в Луксор, а ещё и… поговорят с настоящими Бубасти, которые впишут их в историю!.. Заканчивают завтрак они вскоре к тому моменту, как Серафим спохватился, напоминая о времени, на которое они договорились с его загадочной Куинни… и потому вскоре семья выдвигается. Пока они шли по городу, пришлось запихнуть и Серафима-младшего, и Германа в большую коляску первого, ведь становиться младенцами оба категорически отказывались… и вот они уже приближаются к Большому Сфинксу, рядом с которым… — Привет! — аж просияла Тесса, которая, очевидно, все равно пришла пораньше и уже какое-то время ждала Серафима и его друзей под палящим солнцем, которое, впрочем, ее совершенно не смущало, и тут же защебетала: — Меня зовут Куинтесса, и я, как вам, наверное, уже рассказал Серафима, ваш гид в мир Бастет на сегодня. Местные Бубасти предупреждены, они с трепетом вас ждут. Как и я очень ждала и очень хочу пообщаться с вашими детишками… Из коляски слышится активная шебуршащая возня. А Тесса продолжает: — Я никогда не встречала иных Фера, кроме Бубасти и Аджабов, и, честно, тоже была уверена, что Кораксов нигде и не осталось… а вы, получается, Симба и… — Мне тоже, видимо, название дадут только сегодня, — смеется в ответ Лали. — Я появилась от Балама и Багиры. И меня зовут Лали, это мой муж Давид, а это наш Пумба — Грондр Олег. Дети тоже будут очень рады — ну, ты их слышишь!.. А потом… — Она красавица, Сим… — заговорщически шепчет Лали другу на ухо. Он знал это с того самого момента, как они с Тессой впервые встретились. Знал, что она невероятная красавица. Но сейчас, при свете солнца, эта красота словно стала еще ярче. Волосы блестели, глаза сияли, кожа — молочный шоколад, и… Улыбка. У него сердце устраивает свободное падение в момент, когда Серафим вообще видит ее улыбку. И ведь сам… старался так. Он не хотел омрачать их… правда, долгожданную встречу тем, что ему только что разбили сердце. Умывался ледяной водой, пока на лице не осталось ни намека на рыдания, даже расчесался, становясь страшно пушистым, переоделся… Давид посыпался — перышки, мол, начищал. Серафим не стал спорить. — Мы очень рады познакомиться, Тесса, — лучезарно улыбается ей Давид, пока Олег очень энергично пожимал руку, чуть ли не в последний момент вспомнив об очень хрупких косточках. — Серафим про тебя все уши сегодня прожужжал. Или, вернее сказать, прокаркал. И пока он смеется, Серафим вот даже не протестует. Он просто… любуется. И в его глазах столько обожания, столько искреннего восторга, что не улыбнуться просто было невозможно. А коляска все продолжает аж ходить ходуном, пока дети очень хотят познакомиться, но… в своих истинных формах им показываться перед другими людьми явно не следовало. А потому Давид обнимает Лали за талию и интересуется, пока Олег катит коляску: — Погнали? Иначе они сейчас тут просто все разнесут!.. А Серафим… коленочки-то снова трясутся, но в этот раз скорее от восторга. И вот он подходит к Тессе, чтобы протянуть ей руку, предлагая… ну, как ночью, пальцы переплести, и почему-то аж шепчет: — Привет… Ты такая красивая!.. И сегодня… и всегда… — Смотри, смотри, — урчит Давид на ухо Лали, поцеловав ее в висок. — А наш-то растет… — Следует советам лучших, — мурлычет ему в ответ жена, повернув голову так, чтобы теперь поймать его губы своими, а потом потереться носиком о его щеку. А пока… — Спасибо, — улыбается Серафиму Тесса, неуклюже отвечая: — Ты… тоже. Могла бы покраснеть — уже бы это сделала, но, к собственному счастью, была для этого слишком смугленькой. Но на пальцы переплетенные их все смотрела и смотрела, пока не… — Итак, пока мы подходим ближе, я вам немного расскажу о Великом Сфинксе, — говорит Тесфайе уже для всех, спохватившись. — Обычно принято считать, что ему около четырех с половиной тысяч лет, и построен он во времена фараона Хафра, но сейчас гуляет множество… самых разных историй. Говорят много и о том, что на камне обнаружены следы, которые могли остаться лишь от воздействия долгих и сильных, возможно, вовсе многолетних дождей, но подобного климата в этих землях не наблюдается уже двенадцать тысяч лет. Следовательно, кто знает… Сфинкс может быть намного старше самих пирамид. Также существуют гипотезы, что его лицо было переделано. Возможно, не один раз. Думаю, вы знаете и миф о том, что Сфинкс потерял свой нос из-за Наполеона, но на самом деле, согласно историческим записям, в пятнадцатом веке его повредил религиозный фанатик. А ещё раньше он не был песочным — он был раскрашен в яркие тона. Сейчас мы с вами пробегаемся очень поверхностно, но я могу рассказать намного больше позже — пока так, основные факты. Так, что ещё… Сфинкс — это самая большая монолитная статуя, высеченная из целой скалы. Его длина составляет семьдесят три метра, а высота — двадцать метров. На протяжении тысячелетия он был скрыт под песками, его неоднократно раскапывали, в том числе по времена фараона Тутмоса Четвертого, который и оставил «Стену сна» между его лап. И… этот фараон, как и многие другие, относился к племени Бастет, потому и стена была поставлена не случайно — она охраняет вход в тайную библиотеку Бубасти, о которой ходят легенды даже среди людей… но они пока не смогли обнаружить ничего, кроме самого факта наличия под ним полостей и туннелей. Можете не волноваться, если среди вас есть клаустрофобы — ходы под Сфинксом совсем не похожи на эти узкие расщелины в пирамидах. Бубасти, можно сказать… регулярно делают косметический ремонт и проводят реставрации своих помещений. Там вполне просторно, и внутри много воздуха за свет выходящих на улицу скважин… — Это все так интересно!.. — восторженно выдыхает Лали. И теперь они и тормозят между лап одной из величайших статуй мира — прямо около большого каменного блока, который Тесса назвала «Стеной сна». Погода сейчас стояла очень жаркая — столбики термометра поднимались выше тридцати градусов, солнце нещадно палило, сам воздух пах жаром и горячим песком… но, кажется, все чувствовали себя достаточно комфортно — все за счет самой организации организмов Фера. Да и большинство из присутствующих и относились в племенам, животные виды которых привыкли к жизни в жарких саваннах… Кроме Серафима. Вороны его вида обычно жили в северных регионах. И Тесса не забывала, пока проводила поверхностную экскурсию, на него поглядывать, вдруг тихо и заботливо пообещав: — Внизу будет ещё и прохладно. Никаких тепловых ударов!.. А потом снова обратилась ко всем: — Бубасти говорят на двух языках — арабском и коптском. Поскольку вы их не знаете, я выступлю в качестве вашего переводчика. Они знают о вашем прибытии и очень вас всех ждут. А пока… — Тесса воровато оглядывается по сторонам, подгадывая момент, когда рядом не окажется никаких туристов. — Вы должны воспользоваться Даром Бастет открывать замки. Никто другой не сможет открыть стену фараона Тутмоса Четвертого. Даже я, хоть я для местных Бубасти и своя. — Можно? — тут же с робкой улыбкой спрашивает Лали. — Конечно, — охотно кивает Тесфайе. — Как первому из метисов и матери второго, думаю, именно тебе это сделать и стоит. И вот новоиспеченная миссис Деймур подходит ближе, кладя ладонь на горячий камень… и прям чувствует древнюю магию этого места. Казалось, здесь вибрирует сама материя, и… Лали сразу вспомнила Умбру. Тот золотой кошачий храм, напоминающий рассказы о городе Бубастисе, где в древности и существовал культ богини Баст, и где в своих снах она всегда встречала членов своей семьи и членов семьи Давида. И даже… воздействовать сильно на «Стену сна» не пришлось — большой каменный блок легко отъехал в сторону, открывая за собой… достаточно широкий коридор с лестницей, ведущей прямо вниз. — Нам необходимо спуститься на несколько метров, — поясняет Тесса. — Примерно уровень минус второго-третьего этажа. Идем? — Мы как эти… расхитители гробниц, — усмехается Давид, героически сделав вид, что вот нисколечко не переживает из-за перспективы спускаться вниз в загадочный коридор. Хорошо, что хотя бы стены были достаточно широкие, иначе, кроме мегалофобии, Давид бы точно был замечен еще и в клаустрофобии. — Как в этой… «Мумии» старой. С Брэндоном Фрэйзером которая. Сейчас из этого коридора должны полезть зомбаки и мычать «Имхотеп, Имхотеп, Имхотеп»… — Он просто боится за Лали и малого, — со знанием дела переводит на понятный язык Серафим. — Чтоб ты понимала, он запрещает смотреть фильмы про акул, потому что за Лали обязательно придут все мегалодоны мира! И пока все смеются… затаскивая коляску так, чтобы ее не было видно, Олег выпускает Кракенов. Серафим-младший грациозно выпрыгивает, как мама, но при этом потягивается с устрашающим рычанием, как папа, а вот Герман немедленно летит к своему отцу. Устраиваться у него на плече, как попугайчик, становилось все сложнее — жопка перевешивала, но он все равно взгромоздился, по-птичьи склонив голову набок, и очень многозначительно каркнув. — Смотри-ка, раскаркался, — смеется Серафим, почесывая ему явно набирающую объем грудь. — Это Тесса. Тесса, это Герман. И… В этот момент разворачивалась своя драма. Как истинный наполовину лев, Серафим-младший мнил себя величайшим из охотников. И сейчас все инстинкты диктовали ему, что птичек надо ловить. И вот если к своему тезке-птичке он уже привык, то Куинтесса для него была лицом новым, и… От вражеского нападения жесткими молочными зубками ее спасла вовремя выставленная вперед нога Серафима. С утробным рычанием Серафим-младший впился в его штаны, даже не прокусив, удерживаясь коготочками и при этом чуть ворона не перевесив, потому что рос он не по дням, а по часам. — Лаль, твой сын меня ест! — ворчит Серафим, пока заботливый папенька несется, чтобы его содрать. И почему создавалось ощущение, что сейчас они наведут знатного шороха в размеренной жизни Бубасти?.. — Сима!.. — пытается шикнуть Лали на сына, но ее явно поддельное возмущение тонет в ее же смехе. Благо, Давид уже поднял буйного лилегуаренка на руки, хоть тот и возмущался… — Прошу нас простить, он уже просек, что растет новым царем всех зверей и Фера. Смеется и Тесса, по-настоящему… завороженно детишками любуясь. Смотрит то на одного, то на другого, и… это же настоящие, истинные чудеса! Перед ней сейчас совершенно новый вид Бастет и новый вид Фера, как таковых, пусть Серафим ещё ночью ей и объяснил, что его сын, к сожалению, размножаться не сможет, так как сам был выведен в лаборатории, и его генная структура просто не смогла бы подойти другим оборотням. И все же… это были чудеса. — Восьмые чудеса света… — завороженно выдыхает Тесфайе, озвучивая свои мысли. Герман был сейчас размером с крупную кошку, но с худым гепардьим тельцем. Черного окраса, но на лапках прослеживались пятна, если приглядеться — а Кораксы, как и Бастет, отлично видели в темноте, отчего Тесса и могла разглядеть каждое круглое пятнышко. Вот так бывает, если на черную пантеру на свету посмотреть. А вот голова была воронья, хотя размах крыльев, очевидно, куда больше, чем у птицы — чтобы мочь выдерживать кошачье тело. Серафим-младший тоже не выглядел как простой львенок. Да, черт в нем угадывалось гораздо больше именно львиных, но шерстка была гораздо более светлого оттенка, и на ней приступали бледно как и колечки леопарда, так и пятна-розетки ягуара. — Я просто… поражена, и… — продолжает аж шептать Тесса. — Можно?.. И если лилегуаренок на руках своего папки все же фыркнул, потому что он был уверен, что уже слишком взрослый для тисканий, то вот грифончик на плече своего отца, напротив, аж потянулся за лаской. И… Тесса запустила пальцы сначала в черные перья на голове, а потом спустилась к шее, где те мягко переходили в гепардью шерсть. — Я… я… — продолжает восторгаться Тесса. — У меня просто слов нет. Он такой… они оба такие… вау!.. Едва не забыла, куда вовсе гостей вела. — Мы сделяли, — в лучших традициях мемов смеется Серафим, подмигивая Лали. И потом как ни в чем не бывало шутливо добавляет: — Ладно, Давид тоже помогал… — Эй! — так же смеясь протестует Давид, пока Олег аж хрюкать по традиции начинает от смеха. И вот такой эпичной компанией они начинают медленно спускаться вниз. Давид, разумеется, идет впереди Лали, чтобы, в случае чего, закрывать ее от опасности и ловить, если ноги подведут на не самых широких ступеньках. Серафим шел с Тессой, явно не желая отстраняться от нее ни на секунду, а дети по итогу облепили Олега. Так сказать, все вернулось на круги своя. — Ты так интересно рассказываешь, — после недолгого молчания замечает Давид. — Это очень круто, когда человек горит своим делом. Не экскурсовод, мечта. И снова пересекается взглядами с женой. А что?.. Если они будут перевозить еще одну птичку в Москву… а Давид готов был поклясться, что все так и будет… они могли бы даже предложить ей работу в семейном музее. Это не египетская тема, конечно, но Давид был уверен, что даже о каком-нибудь самом мелком камне Тесса бы рассказала так, что ее заслушаешься. — У семьи Лали ювелирный бизнес, — с готовностью поясняет Серафим, — Давид музыку продюсирует… а я тоже петь решил. Кстати, прикол хотите?.. — Во всей этой египетской атмосфере выражаться подобными словами как будто было странно, но Серафим не мог не: — Короче, угадайте, кто был именно здесь много лет назад, ища информацию о гибридах Бастет!.. И пускай новое упоминание Голубиных колет внутри… Серафим награждает Тессу таким же заботливым и теплым взглядом, улыбаясь. Мол, смотри, ты им очень нравишься!.. И она ему благодарна. Просто… бесконечно, потому что… да, встретить других Фера в наше время — на вес золота. И к тому же… пусть местные Бубасти и приняли Тессу к себе, они не были… прям ее семьей. Больше… работодателями и покровителями? А у этих ребят все ощущалось… таким уютным. Даже сам воздух рядом с ними, который, кстати, постепенно становился холоднее, ведь они уже спускались почти к самым дверям знаменитой тайной библиотеки… — О! — восклицает Лали, грациозно спускаясь на высоких золотых каблучках своих черных босоножек. — Точно! Дядя ведь тогда упоминал в своем дневнике, что бывал в библиотеке Бастет в Каире. Это… даже забавно. Оказаться здесь спустя столько лет, все же исполнив его… э-э, план?.. — План? — уточняет недоуменная Тесса, вливаясь в разговор. — Поэтому… он интересовался гибридами кошек? — Тогда только должна была родиться я, — поясняет госпожа Деймур. — И его заинтересовала тема селекции. Мол, гибриды будут достаточно сильны, чтобы пережить апокалипсис. И как раз в этот момент… Они оказываются в нужном месте. Здесь, перед широкими и тяжелыми золотыми дверьми, пространство ещё значительно расширилось. Украшены настоящие врата были, разумеется, древними письменами-иероглифами, и, даже не будучи историком или археологом, можно было понять, что и стены в этом месте буквально хранят в себе историю — в узорах угадывались изображения богини Баст, самой Луны, что совершенно точно подразумевала под собой Селин, было множество вариаций, должно быть, самой Геи как олицетворения Природы, и… даже Триада. Творец, Ткач, Тварь… это можно было понять по треугольникам. — Добро пожаловать к Бубасти, — с загадочной улыбкой объявляет Тесса и… легко распахивает сияющие золотом двери. Внутри… все оказывается ещё более внушительным. Это не какие-то полуразрушенные катакомбы, нет. Это — огромное, невероятно просторное, словно бескрайнее помещение… наполненное стеллажами. Здесь все в выполнено в песочных и золотых тонах с вкраплениями черного, вероятно, обсидиана — Лали, как и всегда, легко и быстро опознавала любые камни и минералы. Работа обязывала. Стеллажи были заполнены как и книгами, так и свернутыми папирусами и пергаментами. И вот тут… один за другим показываются местные Бубасти. Среди них был рослый лысый мужчина — ну точно тот самый Имхотеп, взрослая женщина — вылитая Элизабет Тейлор в роли Клеопатры, юноша со смешными полувыпученными глазами, как у Рами Малека, рядом с ним — молодая изящная девушки… и у всех них были такие вот… одежды — точно у древних египтян. Украшений много, крупных, ярких. И глаза подведены. В разных закоулках своими загадочными делами занимались и другие Бубасти, но встретить гостей, очевидно, вышли лишь самые главные и важные шишки. Что-то типа… семьи, вероятно, старейшины?.. — Это Амон, — представляет Тесса лысого и даже с накрашенными глазами сурового мужчину. — Его жена Меритамен, что буквально означает «возлюбленная Амона», и их сын и дочь — Рамос и Нефертари. Амон — не только Бон Бхат Каира, но и всех Бубасти как таковых. Каждый из членов семьи почтительно склоняет головы, и гости тотчас этот уважительный жест повторяют. И тогда, когда Амон заговаривает на коптском, Тесса спешит начать переводить: — Я рад приветствовать вас в последнем истинном храме Бастет. Мы редко принимаем гостей, но уже наслышаны, что сегодня… повод будет весьма интересным. Это же вы — та самая метиска Балама и Багиры?.. — Все верно, — отвечает абсолютно завороженная Лали. — То есть… Можешь им передать, что да — это я?.. От членов семьи старейшины так и вечно… настоящей величественностью. Прям вот… словно настоящая семья фараона приняла их в своих покоях. Хотя… а не могут ли они и быть прямыми потомками тех самых фараонов?.. — Замечательно, — вновь склоняет голову Амон. — Покажете нам свое дитя? Лали встречается взглядами с Давидом, понимая, что… вот он — момент истины. Но Серафим-младший и не хотел, чтобы его показывали. Он решил показаться сам. Со всем рвением очень энергичного детеныша он выскакивает вперед, очень «громко» бьет лапой по земле и «раскатисто» рычит, выпятив грудь колесом. Разумеется, после этого, по его мнению, все должны были попадать в обморок, однако странные незнакомцы только залились своей непонятной речью, что-то бурно обсуждая. Серафим-младший был расстроен. Хвост сразу опустился, уши прижались в голове… Ровно до момента, пока его тезка резко не схватился за сердце, изображая, что так страшно испугался, что словил его сердечный приступ. И вот ребенок снова расцвел, а Серафим подмигивает Лали и Давиду, мол, не благодарите. Он еще обязательно пошутит на тему того, что они встречают уже второго лысого Бон Бхата, и пока Тишман весьма выбивается из этого трио, но пока не стал. Слишком… величественной была атмосфера. Он заинтересованно вертит головой, пытаясь запомнить все и сразу, впитать в себя всю информацию, страшно, на самом деле, по ней изголодавшись, а Бубасти все говорят и говорят… И в их речи все чаще повторялось одно и то же слово. Талемоур. Глаза Давида удивленно округляются. Вся череда последних событий лишь сильнее подстегивала его веру в то, что все произошло… не просто так. Это была не религиозная вера, это была вера… в саму судьбу. В то, что им суждено было встретиться, стать родителями самого чудесного мальчика на свете… Невольно вспоминались слова вождя Баламов о том, что им словно… действительно было суждено остановить Апокалипсис. А теперь он тихо смеется, обнимая Лали за талию, и уточняя: — Я хотел сказать, что для нас огромная честь оказаться сегодня здесь… Но правильно ли я понимаю, что они имеют в виду, что… — У них теперь фамилия Деймур, — тихо смеясь, поясняет Серафим для Тессы. — Ну типа «мур», понимаешь? — Это… интересно, — отвечает та, округлив глаза. — Потому что сейчас семья Бон Бхата Амона говорит о том, что перед ними первый в истории метис. И про Лали, и про их с Давидом сына. Глагол «смешивать» на коптский переводится как… «Mur». Именно звучащий как «мур», да. Лали готова от восторга глупенько замявкать, поспешно поясняя тоже: — У нас не просто фамилия Деймур, мы… мы… ну, у нас прям фишка есть! Он — мой Мур, а я — его Мур, и… ну типа я давно это подметила, когда Давид только впервые предложил мне его фамилию примерить, а потом он сделал мне уже официальное предложение в зоопарке с музыкальной шкатулкой, на которой буквально был написано «моей Мур», и… я потом в ней же хранила, ну… кое-что важное, связанное с Симой-младшим!.. Чуть даже про Яву не проболталась на эмоциях, вовремя себя остановив… и только потом заметила, как на нее смотрит сам старейшина… и его семья тоже. Они переговаривались между собой, очевидно, именно на коптском, потому что язык арабов считали языком завоевателей, несущих лже-религию… и их очень заинтересовало то, как эта метиска постоянно повторяла в своей речи вот это… «мур». — «Mur» — это дословный перевод, — охотно отвечает Тесса. — «Talemour» — аналог, можно сказать, что синоним, но с похожим звучанием, да… и Амон предлагает использовать именно его ради звучности. Но… Теперь птичка оборачивается к важным шишкам Бубасти, поясняя, почему все оказались так взбудоражены игрой слов на древнем языке… и вдруг Амон аж смеются. Таким низким, грудным смехом. Покровительственным, можно сказать. Головой качает и через Тессу передает: — Это не случайное совпадение, что именно мать, являющаяся первым Талемоуром в истории, родила сына — ещё более интересного с генетической точки зрения Талемоура, именно от льва с такой фамилией. Амон согласен… про круг жизни, — взахлеб пересказывает восторженная фанатки истории Тесфайе. — И говорит, что Бубасти, как и когда-то раньше Цейликаны, являются ближайшими родственниками Симб. Он говорит об истории Бастет, о том, как в свое время вымерли саблезубые тигры Кхара, и как Цейликаны упростились, редуцировав до простых маленьких кошек… и про то, что между собой из кошек гибридов могут создавать лишь те, кто остались пантерами. Кто относится к этому виду, не считая Пумонок, да. Тигры, львы, ягуары, леопарды и пумы способны к скрещиванию. То есть Ханы, Симбы, Баламы, Багиры и Пумонки. А Бубасти… он говорит, что готов раскрыть один секрет. Бубасти, дабы оставаться хранителями истории Бастет, давно прячутся от своих кошачьих соплеменников, и потому никто и не знает, облик каких кошек они принимают. Они… мистические черные львы. Вид, в который никто не верит — ни человечество, ни сами веркошки. И теперь… Амон готов провозгласить начало для совершенного нового племени среди Бастет — Талемоуров. Лали и Серафим-младший немедленно будут вписаны в анналы истории, как самые первые его представители… и еще Амон просит позже показать ему и других ваших детей, когда те родятся. Отныне все гибриды будут называться именно так, вне зависимости от того, кем из вида пантер будут являться их родители. Это будет… самое уникальное племя, потому что для них будут работать сразу все Явы всех тех кровей, что намешаны в их генетическом коде. Он в восторге. Вы… реально открываете шанс для Бастет… не просто выжить в Апокалипсис, а фактически заново восстановить популяцию. И вдруг… остальные Бубасти сходятся с разных углов библиотеки, заинтригованно перешептываясь… и, пересекаясь взглядом со своим Бон Бхатом, медленно им кивающим, они… все, как один, склоняют головы, глядя на Лали и ее сына, и с трепетом прижимают ладони к груди в почтительном поклоне. — Это исторический момент для всех Бастет! — вновь повторяет за Амоном Тесса. — И он будет не просто зафиксирован — старейшина позаботится о том, чтобы весть разнеслась по всему миру. Вот тут Серафим-младший был полностью удовлетворен. Наконец получив почет, в полной мере соответствующий его амбициям, он аж расцветает, оборачиваясь к родителям, которые смотрели на него с такой… истинно родительской сентиментальностью и безграничной любовью. — Мои исключительные, — мурлычет Давид, ласково целуя Лали в висок. — Мои исключительные Мур. Конечно, после такого… для них были открыты все двери. Под руководством Бубасти им позволяется увидеть самые древние папирусы, относящиеся к истории Бастет. Все они, как один, подтверждали, что никаких гибридов ранее не встречались, что только подчеркивало исключительность Лали и Серафима-младшего. Амон признал, что будет очень интересно взглянуть, какими станут их внуки, если в процессе дети заключат союзы еще с другими представителями Бастет. Давида даже перспектива рождения внуков пробила на мурашки. Он смотрел на их мальчика и аж… Мозг отказывался верить, что когда-то у него у самого будут свои дети. А это Давид еще не стал отцом девочек. Между делом им дают завуалированный намек на то, что если они никогда не видели Бубасти в родной России, это не значит, что их нет. В голове беспокойного Серафима мгновенно рождаются теории заговора, что в каких-нибудь Сочах сейчас греются на солнышке черные львы и горя не знают. В процессе он успевает разболтать и про первую и, к счастью, единственную встречу с Цейликанкой, которая вызывает у Бубасти снисходительные усмешки. Обсудили они и Германа. При условии, что появление иных существ такого типа было технически невозможно, ни к какому новому виду его не отнесли, однако заверили, что у него все будет хорошо. Серафим, разумеется, расстроенным ничуть не был, ведь… У них, буквально, самые исключительные дети на планете. И даже если бы вдруг Бубасти не признали ни одного и назвали бы нехорошими словами, в глазах своих родителей они все равно останутся самыми яркими сокровищами. Кто-то из особенно молодых Бубасти попытался отщипнуть кусочек Олега, однако рык Давида утихомирил всех. В том числе и некого парня, который… совершенно по-особенному смотрел на Тессу. И на этой ноте они расстаются, обещая постоянно поддерживать связь друг с другом, и… — И пусть Апокалипсис минует нас всех, — звучит церемонное прощание, прежде чем вся компания возвращается обратно на поверхность. Уже под вновь палящим солнцем вся компания, кое-как затолкав детей обратно в коляску, собирается отправиться в тот самый египетский музей, самый большой музей мира в принципе, как вдруг… — Это было очень увлекательно, — мурлычет Лали для Тессы, но при этом лукаво глядя на Серафима. — Теперь я точно рада, что мы не нанимали себе гида, ведь ты нам все рассказываешь и показываешь гораздо лучше. И я думаю… сегодня вечером мы улетаем в Луксор, чтобы посетить там Карнакский храм, Долину Царей и все такое, а оттуда отправимся в круиз по Нилу до самого Абу-Симбела и храмов Рамсеса Второго… и представляешь, как удачно, там у нас тоже не будет гидов!.. Может, ты нам все расскажешь лучше, м? Я уверена, что никто не знает так же хорошо египетскую историю… А Тесфайе своими обсидиановыми глазами хлопает, тоже переводя взгляд на Серафима, и… Да, у нее сейчас отпуск. Да и она все равно уверена, что Бубасти с легкостью бы ее отпустили, даже если бы она сейчас работала, но… Для нее все еще далекой мечтой казалась возможность повидать вместе с новым знакомым, что так ей приглянулся, Россию, ведь… она не была уверена, а… насколько бы это было уместно? И ведь при этом… Тессе тоже совсем не хотелось расставаться!.. Она не знала вот этой… семейной атмосферы с того самого момента, как лишилась родителей. И ей так с ними всеми понравилось, и… ради Геи, Серафима ужасно не хотелось отпускать… — А… можно?.. — аккуратно уточняет она. — Нужно! — охотно кивает Лали. — Я же сама предложила, а это наше свадебное путешествие, с нами спорить нельзя! Правда… номеров-кают у нас в круизном лайнере снято три… На Лали с Давидом и сыном, на Олега и на… уже, очевидно, лишь Серафима с Германом — Глеб укатил в аэропорт, не попрощавшись, еще до того, как вся оставшаяся семья выдвинулась к Сфинксу. — Это же не проблема?.. — Н-нет?.. — совсем не в тон к буквально по-кошачьи лукавому голоску Лали робко чирикает Тесса. — В смысле… не проблема? Я же… я смогу разместиться с Серафимом и Германом?.. — К тому и веду-у, — тянет донельзя довольная легуаресса, прижимаясь к боку своего супруга. — А ты что скажешь, а, Сим? Не проблема же, да? — Совсем не проблема, — с глупенькой улыбкой соглашается Серафим, пока внутри все так… сладко-предвкушающе трепетало. — Я ведь и сам хотел предложить, но хитрая Лалька меня опередила. Давид урчаще смеется, из-за спины Лали незаметно показывая ему большой палец. А Серафим просто… он же тоже так не хотел расставаться. Тесса словно одним своим присутствием озаряла все вокруг, разгоняя самые темные, самые дурные мысли, и он отчаянно тянулся к ней… Так, как тянутся к солнцу. И даже сейчас, когда они снова прошли лестницу, по которой Лали скакала, как горная лань, а Давид от ужаса шарахался каждой ступеньки, боясь, что она с нее навернется, он снова берет ее ладонь в свою, переплетая пальцы. Он ведь тоже думал… обо всяком. Он хотел… очень хотел… снег показать. Россию. Праздники. Новый год. И столько всего всякого… И… может быть, это все было очень быстро, но… Это же ведь… было взаимное чувство?.. — Я считаю, что для нас огромная честь заполучить такого прекрасного гида, — с самым важным видом заявляет Давид. — Поэтому не переживай, все расходы — с нас. Мы все будем очень рады. Особенно… не трудно догадаться, кто. И сейчас Серафим аж сияет весь, смотря на Давида с Лали с таким восторгом, что словами не описать, и в итоге особенно взбудораженно восклицает: — Но сначала нас ждет музей!.. Я еще внизу хотел сказать, что ты так интересно рассказываешь, что я мог бы часами слушать… И так они и отправляются в Гранд-музей, который… на самом деле, все равно уступал библиотеке Бубасти… да буквально во всем. Но разве это мешало все равно повосторгаться великими древностями, обилием золота и мумиями? Мумиями, от которых равно Давид то и дело отводил Лали подальше… ну, чисто на всякий случай… После все вернулись в отель — для начала был запланирован обед, а потом предстояло разбрестись по номерам, а Тесса — домой, дабы собраться в новый путь. Сначала — в аэропорт Каира, откуда вся компания вылетела в Луксор. Время в небе составляло всего чуть больше часа, так что… никто и не заметил, как оно пролетело за интересными беседами обо всем и сразу. Уже по прибытию для начала вещи были заброшены на пятизвездочный круизный лайнер, ждущий своего отправления ночью, давая возможность туристам посмотреть город. Действительно — Карнакский и Луксорский храмы на восточном берегу Нила — так называемый Город живых, и затем Долину Царей, где были захоронены Тутанхамон и Рамзес, Долину Цариц, храм царицы Хатшепсут, статуи, оставшиеся от Аменхотепа Третьего — Колоссы Мемнома, погребальный храм Рамзеса Третьего Мединет Абу, где сохранились отличные рельефы… И позже, после очередной увлекательной экскурсии от Тессы и дальнейшего ужина на борту круизного лайнера, пришла пора расходиться по каютам, ничем не уступающим люксовым номерам самых дорогих отелей. Бордовый шелк постельного белья на кроватях размера king-size, огромные плазмы, панорамные окна, чтобы видеть все берега и сам Нил, прозванный древними египтянами «рекой, дарующей жизнь»… На палубе имелись ещё и чистейший бассейн и даже джакузи, но эту красоту все справедливо решили оставить на дальнейший путь, что продлится несколько дней, пока они плывут от Луксора до Асуана, где позже пересядут на другой лайнер, что уже доставит их по редкому маршруту до самого Абу-Симбела, где и завершится путешествие… по Египту. Ведь следующий пункт — это уже Кения… И вот Давид и Лали, пока без сына, оставшегося с Олегом, оказываются наконец в своей каюте. Легуаресса тут же забирается на четвереньках на широкую кровать, потягиваясь… вот так совершенно по-кошачьи. Наряд она пока не меняла, оставаясь все в том же струящемся черном и донельзя открытом платье… а за весь день столько неискушенных женским телом мужчин на нее смотрело, что супругу периодами приходилось рычать, отпугивая чужие взгляды. И сейчас… Лали совершенно намеренно потягивалась именно так — по сути, игриво пятую точку к мужу и выпятив, но делала это так вот… ненавязчиво. Чтобы отличный вид перед ним открылся. Эструс-то, блять… кажется, начался?.. Судя по всему… вот как раз. Ебучая течка. По томному вздоху сзади Лали поняла, что это почувствовал и муж, явно вид оценивший. И теперь она рухнула уже она спину, раскинув руки в стороны. А платье все ещё толком не оставляло места для фантазии, учитывая отсутствие под ним лифа… — Я та-а-ак устала за сегодня, — тянет Лали чуть капризно. — Зато столько всего посмотрели! Но я вот думаю… ты же тоже это чувствуешь, да? А как мы будем в заповеднике Кении, если решим обратиться и кошечками побегать?.. Знает же, что в животной форме нюх… становится ещё острее. И так безбожно байтит… очевидно, желая остаться единственной богиней для своего супруга. А были ли вообще возможны… альтернативные варианты?.. На протяжении всего этого дня Давид очень старался… вести себя прилично, да. У них были истинно грандиозные планы на это путешествие, расписанное буквально по минутам, и Давид бы в жизни себя не простил, если бы испортил хоть что-то. Столько впечатлений — официальное признание его жены и сына, как нового мощного вида Бастет, экскурсии, путешествие, перелет, лайнер, вода вокруг… Давид старался. Очень. Но сейчас, когда его чуткий нос не мог ощущать ничего, кроме ее сладкого запаха, когда глаза не в силах были оторваться от ее фигуры… и главное — когда им никто не мог помешать… Но в этот раз Давид ведет себя гораздо продуманнее, чем… да во все прошлые. Ведь сейчас он, от наплыва чувств буквально топая, первым делом идет к легендарной сумочке Лали, чтобы… вытащить из нее не менее легендарную пачку презервативов, пережившую с ними так много… и ни разу не пригодившуюся!.. И теперь он ставит это произведение латексной индустрии прямо на тумбочку рядом со своим лицом, чтобы взгляд даже чисто невольно цеплялся за них. Пожалуй, по-хорошему, надо было бы и прямо сейчас надевать, ведь в штанах у него уже… начинался активный движ, собственно, но… В этот момент Давид просто ложится рядом с Лали, нависает над ней, сминает губы в поцелуе и уже в них выдыхает: — Я начинаю хотеть… стать первым изобретателем презервативов для котов… Думаю, многие оценят… — Думаю, что да, — смеется в ответ его жена, словно… «случайно» под ним ерзая так, чтобы задеть пах. — Все были бы в восторге… а мы бы снова обогатились… На самом деле… Лали и сама чувствовала вот это вот… абсолютно первобытное в себе, когда отчаянно хотелось попой к своему мускусному льву повернуться, позволяя укусить себя за загривок и жестко ото… Но стоп. Стоп-стоп, Давид же ещё тогда, в ее первый эструс, случившийся при нем, говорил, что они, в первую очередь, люди, верно? И вот как человек… Лали очень хотела извести дорогого мужа прям… по максималке. Прям вот… наиграться. — Знаешь, мне тут вспомнилось… — шепчет она… намеренно не касаясь его руками, а так и держа из раскинутыми на кровати. — В тот раз, когда у меня была точка… ты так долго мне не давал, что мы даже успели заделать котеночка лишь в последний ее день. И я ведь… правда была уверена, что ты… на мой запах и не ведешься вообще… И специально это таким вот… капризным тоном говорит. И все для того, чтобы потом… на локтях приподняться и потереться своей щекой о его, оставляя больше своих, так сказать, кошачьих феромонов на его коже. — Ты уверен, что сейчас прям… хочешь, а?.. — и тут Лали даже нижнюю губку оттопыривает. Для образа. И тут же обратно на подушку падает, явно не собираясь ничего делать самой. Да и как-то помогать, очевидно, тоже. Давид зависает. Шестеренки в его голове вертятся мучительно медленно сейчас, просто… не сразу воспринимая происходящее. А потом он просто… просто… — Это я — не хочу?! Аж зарычал от праведного возмущения. И вот он буквально вжимает Лали в матрас, не оставляя между их телами и капли пространства. По сути, он просто устраивается между ее ног, и вот за счет этого Давид может… в моменте вжаться стоящим членом, который ощущался даже сквозь ткань, в ее лоно, переспрашивая: — Это я — не хочу?.. Да, под платьем не было лифчика, и сейчас Давид ощущает это ебанным благословением. Потому что теперь, пока его член упирается ей между ног, а губы впиваются жадным поцелуем в шею, он может пробраться под ткань, сжимая ее грудь и все продолжая ворчать: — Это я — и не хочу… А Лали только смеется. Она… да не на той уже стадии, что раньше — причем уже давно. Она отлично знает, что Давид хочет. Причем так-то… всегда буквально, блять. Но, кажется, она никогда не устанет его этим дразнить. Просто вот… да просто так!.. Он же так мило и… весьма жарко протестует… Но сейчас, как бы Лали не будоражило то, как он сжимает ее грудь, как прижимается стояком вплотную, как дышать ей почти не дает, вжимая в матрас, и как жарко ощущаются его губы на шее… она не наигралась!.. И потому сейчас хлопает его по руке, пробравшейся под ткань этого развратного верха платья. Давид, разумеется, не реагирует, и тогда Лали уже берет его за запястье, буквально его ладонь из-под платья вытаскивая. Не может придумать сначала, что бы ещё такого провокационного сделать — у самой-то внутренняя кошка буквально на стенку лезла, когтями изнутри раздирая, как сильно хотела… да и не человеческая половина была весьма солидарна… Но тут ей в голову приходит идеальный план. Обычно Лали было достаточно… да даже не раздеваться, ничего особо не говорить, а просто любым действием намекнуть, и у Давида уже стоял, поэтому через всякие особо дразнящие прелюдии они проходили редко. Но сейчас Лали… Захотелось, да. Брачные танцы в мире животных, блять. И потому она мужа с себя буквально спихивает, прям вот… наслаждаясь этим недоумением в глазах, когда вовсе поднимается с кровати на ноги, оставляя его лежащим. Босоножки остались рядом с его кроссовками у входа, и на Лали, по сути, действительно было лишь платье да трусики, но… — Я тут поду-у-умала… — специально слишком медленно тянет она, делая вид, что очень серьезно рассуждает. — Я ведь никогда тебе не танцевала? Мы с Анькой любили раньше. Ну, в тик-ток снимали, например. И я сейчас не про наши рейв-танцульки… а про стрип-пластику. Что думаешь, м-м?.. От тебя требуется только лежать и… Хотела сказать «наслаждаться», но знала ведь, что в его случае это будет скорее… «терпеть», да. Терпеть до-о-олгие мгновения без возможности своей жены коснуться. Давид меж тем болтался где-то в шаге от того, чтобы… не завалить ее прямо сейчас на полу. Сейчас все внутри него буквально перекручивалось, вопило, орало и требовало… непотребств. Лев и человек теперь были исключительно единодушны в своих порывах, но… Давид все еще был собой. Он, блять, ни за что в жизни не сделал бы что-то против воли Лали. И очевидно, что именно сейчас это не было бы против воли, потому что они оба всегда желали друг друга, но… Его женщина хотела поиграть. А, опять же, кто он такой для того, чтобы отказывать ей в этом желании? И вот сейчас… Давид приподнимается на локтях, чтобы иметь лучший обзор. Под руками еще ощущалась мягкость ее кожи, хотелось гораздо большего, чем просто смотреть, но… Он смотрит. Глаза потемнели, от запаха совсем голова одурманилась… И голос сел, когда Давид прохрипел: — Я не уверен, что смогу дать… тебе дотанцевать. И ведь стоило ей только повернуться к нему спиной… он едва губу себе не прокусил. Вид был чертовски соблазнительный, и Давид продолжает: — Ничего… терпел весь день… Потерплю еще немного… Я ж мужик, я потерплю… Но стоило ей только соблазнительно двинуть бедрами… по каюте прокатывается новая волна низкого рыка. А Лали, слышащей это, и самой держаться… весьма трудно. Потому и сама была бы не против, тут ведь как раз был постелен такой пушистый ковер… так удачно, и… Но нет! Она ещё на натанцевалась! Только начала же, блин!.. И вот теперь Лали оглядывается на Давида через плечо, встречаясь с его… аж почти черными из-за расширившихся зрачков глазами. Саму всю мурашит, но… она намеренно медленно-медленно нагибается, соблазнительно выпятив за и оттопырив в сторону ножку — как раз через разрез в юбке — чтобы поставить ее на носочек и почти от самой ступни провести кончиком указательного пальца до самого бедра. Знала, что Давид прям… взглядом каждое ее движение ловит. И потому она повторяет это и со второй ногой, чтобы потом эффектно взмахнуть волосами и повернуться к нему лицом. Давид на постели аж ерзает, и это… раззадорило его женушку только сильнее. Ведь перед кем ей ещё красоваться, а? И теперь она ведет уже обеими руками, тыльными сторонами ладоней, от талии вдоль груди и выше — по шее к лицу, пока продолжает покачивать плавно бедрами… Но ведь стрип-пластику обещала! И потому в следующее мгновение уже отворачивается снова, опять нагибаясь и… вдруг поднимая одну ногу высоко-высоко вверх, демонстрируя идеально описанный круг в воздухе, чтобы потом… Приземлиться в шпагат. Кошки по своей натуре очень гибкие, и Бастет были самыми гибкими из числа всех оборотней, но Лали, танцуя в свое время с Аней, растяжку тренировала особенно тщательно, и… ведь ещё толком и не было возможности похвастаться!.. И вот Лали сидит в шпагате, но спиной к Давиду, снова глядя на него через плечо… и вот тогда берется за верх платья, что оплетал ее шею и прятал грудь… и через голову его снимает, позволяя платья остаться лишь держащимся на бедрах. И все равно — с такого ракурса грудь видно лишь чуть-чуть сбоку… И неважно, что Давид знает ее тело, как свои пять пальцев. Лали знает, что способна… интриговать его снова и снова, да? А он ведь ее сейчас глазами буквально… жрал. По-настоящему. Да, он знал ее тело безупречно, каждое особенно чувствительное место, каждую эрогенную точку… Но это ни на секунду не убавляло его безграничного желания к ней, такой невероятной, такой волшебной, такой… безгранично желанной… И вот он подрывается. С такой тяжестью в паху сделать это было действительно трудно, но Давид поднимается, чтобы потом поднять на руки и Лали. И он несет ее к кровати, чтобы уложить на нее, как самую настоящую богиню, и едва ли не жалобно просипеть: — Не могу… не могу только… смотреть… И теперь его действия становятся гораздо более неспешными. Сначала это было что-то такое страстное, дурманящее, но теперь… он неспешно целовал ее, неспешно потянул вниз все это тканевое великолепие… И в каждом движении сквозил такой восторг, такая невероятная нежность и любовь, что у него у самого дыхание перехватывало. — Ты у меня… такая… такая… — сбивается он, прокладывая дорожку ласковых поцелуев ниже. — Блять, да я… я же пилон дома установлю… Буду любоваться, но… недолго… — А мне… нравится идея… про пилон… — полушепчет Лали, донельзя собой довольная и… уже ничуть не скрывающая, как ее сильно будоражат его поцелуи. По коже после каждого волнами проходятся мурашки, Лали губы кусает, зарывается пальцами в волосы мужа… — Вообще все тебе покажу, что… умею… И вот это она не только про пилон. Вот сейчас ей прям захотелось ужасно по-порнушному и ногу ему на плечо закинуть, как только… они вдоволь наласкаются и приступят уже… ну, непосредственно к самому… проникновению… И все-таки… — Я так сильно тебя люблю, мой лев, — уже откровенно выстанывает легуаресса. — Мой… мой Мур… Ее смысл. Ее луну, звезды, солнце, небо, саму Землю, ее… Ее жизнь. *** Разумеется, когда Серафим-младший свинтил к Олегу, Герман тоже захотел с ними. И так как, несмотря на насыщенный на эмоции и впечатления день, дети, которым категорически были неинтересны музеи и древности, энергии своей не израсходовали, поэтому Грондру пришлось уговаривать обоих обратиться в человеческих детей во избежание неловкостей на палубе. И пока Олег носился за обоими малыми, которые явно специально разбегались от него в разные стороны, а у Давида и Лали все было стабильно, Серафим и Тесса остались в каюте один на один. И это было… волнительно. В том числе и потому, что дурная птичья голова в итоге просто перегрузилась от эмоциональных качелей и слишком насыщенных чувств. Это же буквально — вся ночь прошла в светлом тепле рядом с Тессой, потом его буквально уничтожили, потом снова все было хорошо и очень радостно, а потом… Он волновался. Правда. Он очень не хотел расставаться с Тессой, но просто… чисто инстинктивно волновался, когда собирался оставаться один на один… не с Глебом. Может, и хорошо было, что напоследок Голубин наговорил ему самых яростных гадостей, которые только можно было ожидать от человека, который клялся тебе в любви, но… В моменте Серафим растерялся. А типа как это вообще — жить без Глеба? Он был первым… во всем. Первый поцелуй, первое признание в любви, первый секс, первый… развод, наверное?.. Или когда еще не сыграли свадьбу, не считается?.. Первое расставание, первые слова чистой ненависти, первый страх, первые слезы от боли, первое желание вымаливать прощение… Хотелось отмыться. Буквально кожу с себя содрать, чтобы не вспоминать. Чтобы даже… не думать. Сделать вид, словно такой значительной части его жизни просто не было. Ебанный пиздец. И все равно сейчас, усаживаясь на широченную кровать, Серафим очень тепло Тессе улыбается, интересуясь: — Все хорошо? Не сошла сегодня с ума? — И даже смеется, очень стараясь тревогу просто затолкать, куда подальше. — Дети сегодня отжигали, конечно… А Тесса… все мнется. По каюте ходит, рассматривая то одно, то другое, и вот сейчас останавливается у панорамного окна, раздвигая шторы. Вид на Нил с лайнера был потрясающий — за окном все еще горели огни Луксора, вместе с луной отражаясь в воде… Ей было немного… неловко. Начиная с того момента, что раньше она никогда не была в подобных… богатствах?.. коим можно было считать эту несравненную каюту, заканчивая тем, что… да, они остались наедине. Вчера это так смущающе не ощущалось, а сегодня прям что-то… немного разнервничалась даже. — Дети — цветы жизни, — улыбается Тесса. — Так же говорят, да? Я вот уже смирилась в какой-то момент с мыслью, что… у меня их, наверное, не будет. Потому что я не хотела связывать свою жизнь с человеком, которому бы не смогла открыть тайну Фера… а значит, что и не была бы собой. А с другими оборотнями и не вышло бы. Ну, ты знаешь… И осекается. Потому что понимает — во-первых, она ведь совсем не хотела напоминать о неестественном происхождении Германа, учитывая, какой он замечательный малыш, а во-вторых… снова заладила о том, что считала себя последним Кораксом, но теперь, в контексте продолжения рода, это прозвучало… Опять же — смущающе. И в этот самый момент обязательно должно было случиться это. За стенкой, из номера Давида и Лали, раздался такой вот… томный, но громкий стон. Тесса почувствовала, как кровь приливает к лицу, и все же, учитывая, что она была метиской, она не могла покраснеть прям густо… но щеки все же немного порозовели явно. — Прости, я… — выдыхает она. — Я что-то не то несу, наверное, я просто… — Вот у кого точно нет проблем с продолжением рода, — вздыхает Серафим смешливо, закатывая глаза. — Так сказать, постоянство — признак мастерства… И уже потом до него доходит, насколько это отвратительно прозвучало. Как будто… с таким легким озабоченным вайбом? И потому Серафим мгновенно с кровати подрывается, судорожно выпаливая: — О, Гея, извини, пожалуйста!.. Нет, все хорошо, это я какую-то херню несу… Извини, пожалуйста… В моменте даже накатило немного. Опять вот это… про больную, вечно ноющую сволочь. И Серафим подвисает, устало потирая переносицу, как будто это могло помочь хотя бы немного заткнуть некогда родной голос в голове… А потом продолжает: — Хочешь, поменяемся? Можно выпнуть Пумбу из его хором, и тогда у тебя будет целая каюта, а я его сюда притащу… Или я могу на пол лечь… но, блять, там просто… — Такой перфоманс мог продолжаться долго. — Блять, прости, пожалуйста!.. Я сейчас что-нибудь придумаю… Видно же, что ей не очень комфортно… Придумал, блять, «нет проблем», «нет проблем»… — Нет-нет-нет, — поспешно заверяет Тесса, аж руками в воздухе махая. — Все в порядке!.. То есть… всё хорошо, мы можем лечь, как и планировали, не нужно на пол… И сама затыкается. Ну типа… как и планировали, а? Они ведь это не обсуждали. Ну… одну постель. Просто Лали тогда совсем не вскользь сказала про один номер на двоих, и оба и согласились… — Черт, — вдруг… смешливо фыркает Тесса, качая головой. — Мы со стороны такими придурками смотримся, наверное?.. Ну реально — стоят такие, оба что-то ляпают, не подумав, осекаются, извиняются за каждое слово… ну правда — царство неловкости! Но точно не какого-то дискомфорта. Просто два дурака, явно испытывающих друг к другу симпатию, стоят и смущаются. — Все в порядке, правда, — продолжает Тесса, теперь филигранно делая вид, что совсем не слышит… продолжающиеся стоны и, кажется… звук такой, будто кровать об стену долбится?.. — Я просто… фух. Надо уметь об этом разговаривать, да? Особенно, раз уж мы ненавязчиво в эту тему уперлись… я просто должна сказать, наверное, что… у меня не было никогда никого, и, ну… ни в каких смыслах… — А, — чуть рассеянно выдыхает Серафим, глазами хлопая. — А-а-а… Вот это сейчас… многое объяснило. И в моменте Серафим прям прочувствовал… этот волнительный груз ответственности. Ну… то есть… нет, рано было о какой-то ответственности говорить!.. Или… И в моменте, опять прокрутив в голове слова Тессы, смеется, звонко хлопнув себя по лбу. Точно. Два дурака, которые очень друг другу нравятся, а что с этим делать… ну, пока разбираются. Наверное, тут можно было бы пошутить, что у него тоже сексуальный опыт… весьма сомнительный?.. Ну, две попытки изнасилования — одна неудавшаяся, вторая вполне удачная… И потом… о, Гея, да ему, наверное, пальцев одной руки хватит, чтобы все разы посчитать? Последний раз — на свадьбе Лали, перед этим — Мексика… а перед этим-то, блять, когда вообще было?.. — Слушай, — в итоге продолжает Серафим гораздо мягче. — В этом ведь нет ничего такого. И если ты переживаешь, я бы никогда в жизни тебя пальцем не тронул без твоего согласия!.. — Серьезно, даже перед тем, как за руку взять, всегда ждал получения согласия. — Я только могу полезть обниматься во сне, но если что, ты можешь смело мне двинуть!.. И это… если что-то будет некомфортно, неприятно или просто смущающе, ты всегда говори, ладно? Правда, все хорошо!.. И в моменте даже… раз тема об этом зашла, то невольно не может не сказать: — Я просто… ну, я знаю, как это — когда… некомфортно. И правда, если что, я могу и на пол лечь! Не хочу, чтобы тебе… ну, со мной было нехорошо. — Не надо на пол!.. — вновь протестует Тесса. — Правда. Мне с тобой совсем не нехорошо! И даже… ну, наоборот… Все закрутилось быстро, да. Ещё вчера в это же время Тесфайе просто шла от Бубасти домой и даже не знала, что вот-вот столкнется с другим Кораксом, а сейчас… впервые за два года уехала из Каира дальше Шарм-Эль-Шейха или Хургады, откуда часто сопровождала туристические автобусы… и если в Луксоре она ещё бывала в родителями, то вот прям в круизе по Нилу оказалась впервые, потому что вообще-то это весьма дорого. На таком лайнере — тем более. Да и не в том суть была… а скорее в другом. В том, что она привыкла вести оседлый образ жизни, например. Никогда не была нигде, кроме Египта и Эфиопии, да. А тут… так легко сорвалась и в круиз, и дальше в Кению… а потом?.. Потом они все же отправятся в Россию? Или… нет?.. Ну то есть… вместе ли это будет?.. Тессе безумно нравился этот семейный вайб. И симпатия между ней и Серафимом росла и росла, шагая вперед семимильными шагами. Но… это всего аж голова кружилась!.. В смысле, что… это же не только потому, что они оба Кораксы? Вероятно, одни из самых последних, и… это же не просто инстинктами продиктовано?.. Так, Куинтесса. Выдохни. Не самое ли время, находясь в путешествии по любимому Нилу, как раз… по течению плыть во всех смыслах, а?.. — Не надо на пол, все в порядке, — уже спокойнее повторяет она, робко улыбаясь. — Давай ложиться… нормально. И я совсем не против, чтобы… ты меня обнял. И вот тут… Серафим в такой широкой улыбке расплывается, что аж щеки сводит. И вот так, под аккомпанемент звонких Лалькиных стонов, заверяет: — Я не буду подглядывать, честное Кораксовское!.. В итоге, правда, неиронично… спиздел. Он не делал этого специально — просто слишком быстро переоделся сам, специально оставив все вещи, которые принадлежали именно Глебу, в отеле. И вот в моменте… просто невольно оглянулся. Ничего лишнего не увидел — только оголенное шоколадное плечико… И слишком быстро отвернулся, краснея до кончиков ушей. Вот вроде… ну, у него-то не первый… опыт… Но сейчас это ощущалось так волнительно, что он просто… аж сам растерялся невольно. Разворачивается он обратно исключительно тогда, когда ему разрешают. И аж… млеет, блять. На Тессе была очень миленькая пижамка — футболка и шортики, но все такое милое и с кружевной окантовкой, что Серафим просто не мог не улыбнуться снова. — Ты такая… — в итоге выдыхает он, а потом заканчивает чуть внезапным: — Ты как солнышко, знаешь? И вот тогда настает самый неловкий момент. Почему-то думается, что лечь так, чтобы Тесса была к нему спиной, для начала будет… менее неловким вариантом. Он специально оставил между ними… ну, пространство, но в итоге, когда обнял ее за талию, это все равно получилось… близко. — Я, кстати, это… — внезапно начинает Серафим. Наверное, это надо было… сказать?.. — Ну… у меня там… все, короче. И я как-то даже… по итогу, я за этот пиздец благодарен. Я бы тогда… тебя не встретил. И то, что он сейчас это сказал… это очень хорошо и правильно, потому что заставляет целый груз с ее худеньких плеч упасть. Потому что… да, эта тема тоже Тессу знатно ебала, потому она и старалась даже сама ее не поднимать. Было… тревожно. И теперь — минус одна тревога. Тепло Серафима ощущается приятно. И Тесфайе даже… позволяет себе накрыть его руку, обнимающую ее, своей, мимолетно погладив тыльную сторону ладони. — Хорошо, — и даже несмотря на то, что лежит она к нему спиной, и лица ее Кайнов не видит, ему должно быть прекрасно слышно, что она улыбается. Вот по тону. — Я рада. То есть… в смысле… я имею в виду не то, что рада, что у тебя сорвалась помолвка, а то, что… ну, хорошо, ты мне сказал. Как же все неловко ощущается и звучит!.. — Я тоже рада, что мы встретились, — по итогу признается она. — Хоть для меня и ощущается… немного безумным то, как легко и быстро я сорвалась из дома. Но… возможно, я никогда живее и не была никогда?.. Знаешь, до этого словно… во всех этих песках и завязла?.. Не буду скрывать, что все это немного страшно, но… здорово?.. Страшно — это да. Ведь было так страшно… облажаться. Где-то внутри сидело параноидальное чувство того, что не так уж Глеб в своих суждениях был не прав. Серафим, наверное… не самый хороший партнер, да?.. Но даже несмотря на то, что по нему не так давно проехались катком, он… Сердце-то свое не потерял. И возможность… чувствовать. Хотеть стараться, радовать, удивлять, потому что ему… очень нравилось, когда она улыбается. — Ты главное… — мягко продолжает Серафим, невольно едва ли не уткнувшись в ее пушистые волосы. — Ты главное никогда не молчи, если будет плохо. А я… я со всем остальным разберусь. Я тебя… я тебя защищу от всякого… страшного. И потом вдруг… в еще более глупой улыбке расплывается, выдыхая: — Они меня… только Давид Серафимом зовет. Ну, он же брутальный лев, все такое… А Лали вот… Симой зовет. И ты можешь, если захочешь… Куинни. И пусть весь мир подождет. *** Круиз, после пересадки в Асуане, закончился в Абу-Симбеле морем впечатлений для всех… и полностью законченной пачкой презервативов для Давида и Лали, а это… учитывая, что в упаковке их было восемнадцать, блять, штук. И по итогу… в последний день, посмотрев два грандиозных скальных храма, построенных Рамзесом Третьим — Большой самого фараона и Малый его царицы Нефертари, пришлось покупать новую, рассчитанную уже, блять, на Кению… Разумеется, из Абу-Симбела никто обратно в Каир не летел, чтобы на этот раз добраться до столицы Кении — Найроби. Нет, в этот раз… безумная семейка просто сняла целый частный джет. И таким образом они оказались на месте, перелетев родную для Тессы Эфиопию, весьма быстро. Первым пунктом был выбран именно Найроби неслучайно — пляжи Момбасы оставили, так сказать, на сладкое, пока отправившись из столицы в национальный парк Масаи-Мара на долгожданное фотосафари. Им повезло — в грядущем октябре закончится сухой сезон, и в конце сентября время для посещений выпало идеальным — они еще и должны застать самый пик Великой миграции «большой африканской пятерки» — львов, леопардов, буйволов, носорогов и слонов. Именно в Масаи-Мара семье удалось и снять дорогую частную виллу, чтобы самим организовывать свое время. Прибыли под самую ночь, пока не успев все посмотреть, но, выспавшись в просторном лодже на четыре комнаты, включающих в себя три спальни и гостиную… завтракали все вместе уже на очередной террасе — но на этот раз вид сменился на настоящую зеленую саванну. Истинно-первобытную дикую природу, ради Геи!.. Здесь же имелся и джип, снятый ещё в Найроби, на котором Давид всех привез в Масаи-Мара… и на котором они отправятся в самое сердце африканских степей, чтобы, по сути, воистину с ними слиться в самой дикой среде из возможных. Здесь они проведут всего два дня, чтобы чисто успеть размяться и побегать да полетать в истинных обличиях… а потом — теплые белопесочные пляжи Момбасы… И вот, допивая свой сладкий кофе с порцией взбитых сливок, Лали блаженно выдыхает: — Я впервые в настоящей саванне. И это так волнительно… увидеть своих животных сородичей не в зоопарке. Ну вы вообще можете представить? Сегодня туда добреемся, и… и… О, Гея, я прям не могу!.. — Здесь очень красиво, — соглашается Тесса, аж прикрыв глаза, подставляясь жаркому ветерку. — Я не была в родной Эфиопии с детства, а на Египет здесь все так… не похоже. — Не знаю, как вы, я а всерьез собираюсь бегать кисами, — кивает уже готовая бежать хоть сейчас легуаресса… или же правильнее сказать… Талемоурка? — Дави-и-ид, помнишь, как мы делали это в первый раз? — как раз когда он убил Олю, а потом они заделали сына. — Я так давно-о-о не обращалась!.. И ведь подготовилась — надела бордовые драные джинсовые шорты и… леопардовый совсем маленький топик, молния которого расстегивалась спереди — на груди. Ну просто… чтобы быстрее раздеться вышло!.. И ладно — чтобы снова и снова соблазнять мужа. Эструс был в самом разгаре. — А ты что скажешь? — воркует Тесфайе, в свою очередь, с Серафимом. — Мы… полетаем?.. Это ведь тоже было волнительно. Они еще… не видели друг друга воронами. И Тесса… тешила себя надеждой, что с ней, с другим Кораксом, он правда… снова сможет полететь?.. — Олеж, дети на тебе, — заранее предупреждает Лали, говорящая с новой подругой буквально наперебой, ибо обе были радостно взволнованы. — Ты ведь тоже им Пумбой ещё себя не показывал!.. — Эй! — протестующе вскидывается Олег, аж по-поросеночьи взвизгнув. — Ваш сын меня сожрет! — Ему полезно развивать охотничьи навыки, — совершенно невозмутимо откликается Давид, взгляд которого неизменно всегда возвращался к точеной фигурке его жены. — Я понимаю, что ты можешь испугаться такого большого и кровожадного Талемоура, но, все-таки, найди в себе силы справиться со своим страхом. Пумба ты или кто?.. — И не забывай следить еще за Германом! — подхватывает и Серафим. — Ты представь, что будет, когда он осознает, как быстро может бегать!.. И тебе обязательно надо будет его догнать… И пока бедный Грондр хватается за голову, оба злодея возвращаются к новоиспеченным лучшим подружкам. Положив одну руку ей на колено, а второй обнимая за талию, Давид целует Лали в висок, ласковым шепотом заверяя: — Я постараюсь… быть аккуратнее. Но не могу не сказать, что это будет… просто пиздец как сложно. Нет, он все еще не отказывался от того, что они обязательно сделают дочь. Но очевидно, что… это должно произойти немного позже. И потому Давид сейчас героически держался, и за все это время они действительно ни разу не забыли о своих розовых латексных друзьях, но… кошками это точно будет… дурно. А Серафим под столом мягко сжимает руку Тессы в своей. Перья, выдранные тогда бешеным Гару, уже давно должны были отрасти, и физически ему ничего не мешало лететь, кроме, разве что, легкой слабости в мышцах, потому что он давно этого не делал. Но вот морально — очень даже. По сути, он почти перестал летать, когда начал отношения с Глебом. Однако тот остался в прошлом, и хотя сегодня ночью Серафиму снились неясные тревожные кошмары, он все равно… должен был и эту черту перешагнуть, блять. — Я… я попробую, — выдыхает он в итоге, легко улыбаясь. — Оно просто… в башке сидит больше. — Именно! — мгновенно подтверждает Лали, снова ластясь своей щекой к щеке Давида. — Именно, что в башке. Но Сим, ты разве когда-нибудь летал прям… по-настоящему с другой птицей? Не в смысле там, от Виолы улетал, пока она тебя жирным кондором преследовала, а вот именно… Вы будете вдвоем парить! Представляешь, как это здорово? Я уверена, ничуть не менее увлекательно, чем вместе бегать, когда вы — два кота… — Вот именно, — с робкой улыбкой подтверждает сама Тесса. — Я летала с родителями. Успела, потому что была уже взрослой совсем, когда их… потеряла. Но я никогда не делала этого с… Возлюбленным?.. — А вот Олежа, — Лали снова переводит стрелки на несчастного кабанчика. — Реально следи за детьми. Мы можем тебе даже доплатить за работу нянькой. Потому что у нас, знаешь ли, все ещё свадебное путешествие. Просто напоминаю!.. И вскоре… завтрак подходит к концу. В этом был плюс собственной виллы — да, она была огорожена от диких зверей… но владельцы и не подозревали, что в этот раз сдали ее кое-кому гораздо более опасному и свирепому, но при этом… разумному. И они как и пользовались благами цивилизации и проложенным сюда электричеством, так и… собирались намертво слиться с самой дикой природой. После завтрака так все и выдвинулись на своем мощном внедорожнике в самую глубь национального парка. Местные звери уже привыкли к машинам — правда, обычно те были огорожены специальными сетками-клетками, и Лали видела в тик-токе как глупенькие местные львы на них даже прям… забираются и ездят, приводя туристов в восторг. Но нашим никакие клетки не нужны!.. Ведь они… они сами — природа. Так и ехали в простом джипе с настежь открытыми окнами. Это был сезон Великой миграции. Какое-то время джип просто ехал через саванну, и на пути попадались лишь летающие высоко в небе хищные птицы и антилопы, но и те приводили всех в восторг — особенно малышей. Но тут… из-за обильных кустарников открывается степь, на которой… рядом с небольшим водопоем паслись настоящие слоны. Запашок от них в дикой природе оказался еще более… смачным, чем тогда в зоопарке, но Лали успела посмеяться, что в этот раз она пока не беременна, и потому тошнить ее не тянет. Зато… Как жалко обычно слонов в зоопарке, когда к ограждениям липнут маленькие дети, и те в ужасе просто стоят задом ко всем людям, ожидая, когда их впустят в загон… и как величественно выглядели эти животные в своей стихии! Рядом с двумя, очевидно, родителями неуклюже бегал детеныш. Позади них — ещё несколько взрослых особей. И если сначала их напрягла машина, то потом… почуяв в лице приступающих оборотней что-то родное, они почти синхронно затрубили в свои хоботы, сразу после продолжая непринужденно поливаться водичкой. И непонятно, кто пищал больше — девчонки, впервые увидевшие диких зверей так близко, Герман с Симой-младшим или… Олег. Потом по пути попались жирафы. На дереве сидел тукан, как Зазу, но Лали тотчас важно заявила, что истинный Зазу тут именно их Сима-старший. Давид замедлил скорость джипа до минимума, чтобы все могли рассмотреть саванну как следует. Носороги… Чертовы бегемоты в реке, от которых все равно на всякий случай пришлось припустить, ибо те все еще считались одними из самых опасных животных в мире. В тик-токе они обычно дробили и проглатывали целые арбузы, как какие-то маленькие виноградины!.. И тут… Львица. Чертова львица силилась забраться на дерево, пытаясь добраться… до самки леопарда, что на самом верху защищала своего маленького котенка. У Лали сердечко аж екнуло, потому что… эта картина кое-что напоминала. — Мы должны ей помочь!.. — испуганно пищит она. И только Давид собирался по-львоному рявкнуть… как с другой стороны появился… обычный лев. В смысле — именно животное. И рявкнул уже он, вынуждая… львицу, очевидно, из своего же прайда… отступить?.. Та аж уши прижала к голове, припустив куда-то в кусты. А кошки-то, блять, язык других кошек понимали. На чисто инстинктивном уровне. И… — Он реально… прогнал ее сам?.. — завороженно прошептала Лали. — То есть… я знаю, что в дикой природе львы и львицы спокойно убивают леопардов. Но… Но на этом лев не остановился. Он рыкнул снова, но как-то по-особенному. Со всех сторон замаячили одинаковые желтые головы львиц — как в «Короле Льве» как раз, во второй части, где добрые львицы были желтыми, а злые — грязно-серыми. Очевидно, что они не против были бы полакомиться леопардессой и ее котенком, но… тот, обычный лев, зарычал снова, но в этот раз с заметно большей агрессией. — Он… — чуть удивленно протягивает Давид. — Он дает… леопардессе уйти. Кажется, самой большой кошке было поверить в это так же сложно. Она шипит раздраженно и зло, словно пытаясь сказать, что она не поведется на эту уловку, но лев словно… головой кивает, буквально заставляя леопардессу спуститься. Котенок ее плачет жалобно. Давид крепко обнимает Лали, пока Серафим-младший и Герман озадаченно вертят головами на этот писк. И как бы сейчас леопардессе не было страшно, но… любая мать всегда выбирает свое дитя. — Мы как в Диснее, — завороженно выдыхает Серафим, пока они наблюдают за тем, как леопардесса очень грациозно покидает дерево, таща своего котенка в зубах. — Прям… хоть сейчас рисуй. В последний раз две большие кошки обмениваются взглядами, и леопардесса вдруг… головой обо льва трется, чтобы потом быстро и очень шустро скрыться вдали. И как бы львицы не скалили зубы, как бы не рычали, как бы не хотели бежать следом… Лев им не дал. — А считается кругом жизни… что-то, что повторяется даже в мире животных? — мурлычет Лали, теперь… вот точно так же, как эта леопардесса, потираясь уже о своего льва. Вопрос, разумеется, риторический. Она отлично знала на него ответ. — Кстати, я какое-то время следила за львами этого парка в тик-токе, — сообщает легуаресса. — У них прям аккаунты есть. И вот тогда, когда прайд, обернувшись на оборотней, бесстрашно удалился, вся семья решила, что… это отличное место, чтобы остановиться — осталось лишь отъехать чуть в сторону с дороги, чтобы припрятать внедорожник за кустами… и можно было отправляться в путь уже… на четырех лапах или крыльях. В случае Германа — и том, и другом. Воздух здесь был… совершенно особенный. Жаркий, но им повезло — сегодня было достаточно облачно, и солнце не казалось прям палящим. — Следи за ними, — вновь строго просит Лали несчастного Олега. — Мы с воздуха тоже приглядим, — обещает Тесса. — Идите. Это ваше свадебное путешествие, напомнить? Новоиспеченная Талемоурка смеется, благодарно улыбаясь, и… тогда, когда ворчащий Пумба, держа на руках детей, уходит в одну сторону, Лали переплетает пальцы с Давидом, отправляясь в противоположную — подальше за местные суккуленты, различные виды акаций, парочку баобабов, пока вдруг… не натыкаюсь на растение с очень причудливым изогнутым светлым стволом. Вроде дерево, а вроде и… кто-то кустовое — его толстые ветви целиком покрыты розовыми цветами. Лали подходит ближе, рассматривая их, и… Сразу за ним простирались бескрайние желтоватые, выжженные солнцем степи. А Лали все приглядывалась к цветам, пока не поняла. — Это адениум! — восклицает она. — Когда я изучала флору и фауну Кении перед поездкой, мне они попадались. Адениум тучный или по-другому… «Роза пустыни». И с улыбкой уже такой… более лукавой оборачивается к Давиду, сбрасывая с ног кроссовки: — Я считаю, что это… отличное место для нашего обращения. А ты как думаешь? Расстегнешь мне молнию?.. Как хорошо, что на топе она располагалась спереди. Весьма… соблазнительно. А ведь… Лали действительно очень давно не обращалась, и сейчас… все внутри нее буквально жаждало принять кошачью форму. Почувствовать землю под подушечками лап, возможность зарыться в нее коготками и… пуститься в бег. Повертеть пушистым хвостом перед своим львом в разгар эструса, ага. — А ведь я все еще не изобрел презервативы для котов, — смешливо выдыхает Давид, когда за язычок молнии на топе тянет Лали ближе к себе, чтобы мочь впиться в ее губы поцелуем. — Есть мнение, что нам надо быть гораздо более осторожными, ты так не считаешь? И это он еще весьма мягко выразился. Ведь в облике льва обоняние Давида обострится в разы, а перед ним буквально будет чертовски соблазнительно пахнущая кошка. Ей ведь… достаточно будет буквально существовать рядом, чтобы Давид потерял голову. Ну, или точнее сказать… Ладно, на самом деле, он ее так и не нашел. И сейчас они, ничуть не смущаясь друг друга, раздеваются. Давид расстегивает топ Лали, заставляя его упасть к ее ногам, она стягивает с него майку. Когда дело доходит до шортов, потому что в чем-то другом было бы сложно существовать в такой жаре, Давиду достаточно просто потянуть свои вниз вместе с бельем. Шорты Лали он расстегивает особенно неторопливо, и все действие постоянно прерывается звуками влажных поцелуев, шальными прикосновениями и желаниями… предаваться развратам, блять. Чудом вспомнили, что одежду надо сложить… — И где та девочка, которая панически боялась писек? — смеется Давид. Хотя знание того, что с ними будет сын, останавливало. И вот через несколько мгновений на четырех лапах на земле стоит лев, значительно превосходящий по размерам уже встреченных коллег, и изящная легуаресса, чья шерсть на солнце отливала серебром. Они урчат друг друга, и она ластится к нему, подлезая под могучую голову, пока они все мурчат и мурчат… И Давид очень старается дышать через раз… В это же время у птичек было все гораздо более неловко. Ведь появляться в своих истинных формах… это, как будто бы, даже более интимно, чем просто раздеваться. Хотя даже это делать для того, чтобы сохранить свою одежду в целости и сохранности, пришлось. И потому, пока они стояли спинами друг к другу, Серафим на едином духу выпаливает: — Давай на счет три?.. Раз, два… Три. Он волновался. Очень. В дурной голове как будто стоял блок на превращение, и сейчас оно прошло гораздо медленнее и тяжелее, чем обычно. Серафим нервничал, что испортит всем сафари, потому что не сможет полететь, но… Все тревоги исчезли, когда они смешно по-птичьи запрыгали, поворачиваясь друг к другу. Серафим был черным, Тесса оказалась полностью белой. И вот они пялятся друг на друга очень умными глазами, пока до Кайнова… кое-что не доходит. Со взбудораженным карканьем он раскрывает крыло, на котором среди черных перьев все еще росло белое, показывая его Тессе. Она на него часто-часто моргает. У воронов это выходило немного жутко, слово глаза затягивало некой пленкой, а потом она слезала обратно, но… они, как и голуби, и вообще большинство птиц, могли видеть на триста шестьдесят градусов, охватывая все пространство разом, но сейчас Тесса сосредоточивает свое зрение именно на этом белом перышке. А потом… глупенько так раскрывает свое крыло, прекрасно понимая, что Серафим уже наличие на том же месте у нее черного обнаружил… Но ей словно было необходимо удовлетвориться самой. Что оно… реально вообще. Тесса никогда не была сторонницей веры в судьбу, как бывало у большинства Фера, особенно у тесно связанных с Умброй. Она отказывалась верить, что, например, ее родителям было суждено умереть от острозубых пастей Гару. Но сейчас… Как будто пазл окончательно встал на свое место?.. Ей ещё напрямую не предлагали уехать в Россию вот вместе с ними… но Тесса заранее задумалась об этом. За счет того, что ее отец был гражданином Египта, пусть и рожденным эфиопцем, а ее мать — гражданкой Российской Федерации, она имела двойное гражданство, пусть на родине мамы никогда и не бывала — только в посольстве. Но сейчас… ей, вероятно, это гражданство пригодится?.. Это Тесса ещё и не подозревала, что Давид и Лали купили билет на самолет на нее ещё этим утром. Ох уж этот Дар Бастет, позволяющий воровать вещи… в том числе — и документы. И тогда она, проскакав вокруг Серафим пару беспокойных кругов, вдруг… захлопала крыльями, поднимаясь в воздух. Но ввысь не торопится — пока просто, можно сказать, над Серафимом зависает, поддерживая себя хлопками крыльев. Ее так воодушевило то, что она сейчас увидела и… осознала, что, не выдержав, белая самочка ворона сделала на высоте нескольких метров изящный кульбит, по сути, в воздухе кувыркнувшись… Призывая своего… суженого воспарить?.. В этот же момент из кустов выпрыгивает белая легуаресса. Изящная, идеально сложенная, у которой черные реснички и стрелочки были, как рисуют диснеевским кошкам-девочкам… и одобрительно мурчит, кивая Серафима. Тоже… подбадривая. Следом за ней показывается и огромный берберийский лев с очень густой, словно идеально вычесанной черной гривой. У Тессы лишь на мгновение сердечный ритм сбивается чисто инстинктивно, пока она не вспоминает, что это — Давид и Лали. А господа коты уже скачут дальше — бросаются сквозь степь, нагоняя уже обратившегося Олега, и… Ну, Лали не могла не повторить сцену того, как Нала напала на Пумбу в фильме и мультике. И вот она с рыком набрасывается на кабана, заставляя его с воистину поросячьим визгом повалиться… и тут же она садится рядом, принимаясь невинно умываться лапкой. Скачущие рядом Серафим-младший и Герман явно очень позабавились с этого зрелища, а потом… Сын, кажется, понял, что впервые видит свою маму в обращении. Он тут же подскочил ближе, рассматривая ее, а Лали… повторяя сцену уже с Сараби и маленьким Симбой, подтащила своего детеныша к себе, принимаясь вылизывать. Чем, кстати, судя по бухтежу, вызывала страшное лилегуарье недовольство… Великого и ужасного лилегуара ничего в этой жизни не готовило к такому безобразию. Он пищал, рычал, шипел, пытался сбежать и безостановочно выворачивался, но любимая мама держала его слишком крепко. Более того, коварный Герман скакал перед ним, явно смеясь, заставляя Серафима-младшего ворчать еще сильнее. И вот… секунда промедления… мама отводит взгляд, отвлекаясь на папу… И этого было достаточно для того, чтобы будущий царь зверей успешно вырвался на свободу! И первое же, что он делает — заваливается на спину в самую траву, катается по ней, чтобы потом вскочить на все четыре лапки. От этого перфоманса на голове остался самый настоящий рокерский хохолок, он был весь в пыли… но именно так ведь и выглядят настоящие большие коты! И вот он, пока над ним натурально смеются родители, скачет вперед, чтобы отвесить люлей еще и Герману. Однако тут обнаруживается… неожиданный поворот. Герман не был чистокровным Сварой, и хотя у него были отцовские полые косточки, что должно было делать его более быстрым бегуном, крылья его все-таки замедляли. И все-таки, он уже был быстрее, чем его младший брат, и… Миролюбивое сейчас спокойствие саванны прерывает полный разочарования котеночий рев. К такому его жизнь не готовила. Однако в момент, когда Серафим-младший уже готов был страшно расстроиться, от него начинает убегать… папа. Невдомек ребенку ведь было, что папенька сейчас буквально сбавил скорость до самого минимума, чтобы дать ему себя догнать… Зато сколько было счастья, когда его лилегуарье величество повисло на папкиной кисточке хвоста! А Серафим медлил… но только лишь на мгновение. Собственное тело ощущалось чужим и неповоротливым, но вместе с тем в нем… обнаружилась такая головокружительная легкость. И вот он смешно делает несколько прыжков вперед, чтобы непривычно шумно взмахнуть крыльями и… Взлететь. Он ведь… очень сильно хотел к ней. И как раз Серафим-то в судьбу верил. Верил, что сейчас все происходит именно так, как и должно было быть… все это время?.. Его, очевидно, еще долго будет накрывать, но… Сейчас это черное перышко в белом крыле заставляет его лететь. С непривычки и из-за ослабевших мышц он делает это слишком медленно, но… Когда они равняются с Тессой, Серафим делает очень пафосный переворот в воздухе, как бы красуясь перед ней. Это ведь… один из способов проявить нежность именно в полете. А потом он резко устремляется вверх, как бы… начиная игру в догонялки. И Тесса подхватила его намерение очень легко и быстро, тотчас метнувшись следом. И вот так они то обгоняли друг друга, то вдруг друг друга порхали, что даже с земли выглядело весьма и весьма романтично… Даже Лали, носясь с Давидом, пока дети вновь занялись несчастным хряком, в какой-то момент притормозила, чтобы, потеревшись о своего льва, чуть пихнуть своей мордочкой его, чтобы вверх посмотрел. Это же было… Хорошо, да? Проносилась вся компания по саванне до самого заката. В какой-то момент им снова встретился прайд, после — и другие животные, как млекопитающие, так и нет, и… все и каждый то и дело склонялись перед Давидом, а после — и его сыном так же, как-то было показано в великом «Короле Льве»… что, разумеется, подняло самооценку Серафима-младшего до небывалых высот. Они даже нашли скалу, очень напоминающую Скалу Предков из диснеевской франшизы, и тогда… все присутствующие кошки поднялись на нее, чтобы, как в концовке уже второго «Короля Льва», встать на ее край и смачно порычать. Сын был уверен, что перекричал даже своего великого царя-отца. В это же время Серафим и Тесса кружили прямо над их головами, и… Все ощущалось действительно сказочно. И лишь к ночи вся семья вернулась на арендованную виллу. Уже завтра они отправятся к побережью Индийского океана и проведут там последние дни такого насыщенного отпуска. К счастью, новолуние, когда Лали и сын спали, выпало ещё на круиз, и теперь ничто не могло помешать завершить отдых так, как следует. И вот сейчас… Давид и Олег готовили мясо на гриле под открытым небом, а Тесса играла с детьми — очень уж они ей приглянулись. А Лали и Серафим разместились на за столиком на террасе, попивая свежевыжатый сок из тропических фруктов… — Ну, — улыбается легуаресса ворону. — Думаю, я должна тебя спросить снова. Как ты? И каково было… снова полететь? Клянусь, я чуть не закончилась от счастья, когда после длительного перерыва снова превратилась в кошку… Но про самочувствие спросить считала необходимым. Сама на время путешествия старалась отгородиться от мыслей о брате, но… на самом деле, это было тяжело. Крохотный лучик надежды внутри ещё робко шептал, мол, а может ещё помиритесь? И Лали… честно старалась понять… а нужно ли ей вообще это примирение? В конце концов, они ещё перед сафари с Давидом забронировали на всех временные номера в облюбованном «Карлтоне», чтобы… успеть сходить в новую квартиру, которую уже успели присмотреть в интернете. Отличный новый ЖК на Фрунзенской набережной, почти напротив парка Горького, то есть недалеко от «Гаража», целый новоотстроенный городской квартал из стекла с кучей зелени… и главное — это пентхаус!.. Вместо того, чтобы сразу ответить, Серафим снова задерживает взгляд на Тессе. Он очень боялся, что Герман будет чувствовать себя… не так, когда потеряет свою вторую мамку. Он боялся, что расстроит сына, что тот возненавидит его… Однако Герман был сама невозмутимость. Он скакал с Тессой и младшим братом, веселился и наслаждался каждой секундой своей жизни. Он пришел в настоящий восторг, когда в сафари обнаружил, что Тесса тоже птичка, и неверяще намотал вокруг нее кругов сто, издавая какие-то очень довольные гепардьи звуки. И все было хорошо, хотя одна мерзкая грязная заноза продолжала сидеть внутри, периодически напоминая о себе при неосторожных шевелениях. И Серафим, помешивая сок, вдруг признается: — Знаешь, ну… я был готов унижаться. Типа… прощения выпрашивать. Потом отпустило. Но я до последнего надеялся, что он… хотя бы постарается. Типа знаешь, остынет и вот как ебанет. А в итоге… А в итоге — Глеб не напоминал о себе никому с самого момента того разговора. Что-то подсказывало Серафиму, что сейчас он активно… топит свою ярость в алкоголе в Москве. Один. В пустой квартире, в которой еще недавно постоянно шумели голоса. И в моменте Серафима снова колет жалостью, вполне логичной тревогой за человека, который так долго был буквально смыслом твоей жизни. Но… — Я рад, — внезапно тормозит сам себя Кайнов. — Рад, что все произошло именно вот так, а не когда мы уже сыграли бы свадьбу. Это же ведь был… вопрос времени. И я с каждым днем все сильнее понимаю, что, блять, в пизду это все. Мне за него тревожно, но… я хочу быть счастливым, на самом деле. И сейчас… Их взгляды с Тессой пересекаются. И Серафим… так светло, так лучезарно ей улыбается. За гомоном детей и ворчанием Олега, что он жарит себе подобных, а еще при условии того, что они с Лали сидели чуть дальше, она вряд ли услышала полноценно, о чем они говорят, но… — Вот сейчас я счастлив. Это было… фактом. Аксиомой. Он был чертовски рад каждому дню вместе. А сегодняшний случайно обнаруженный мэтч с крыльями… Это было что-то… на особенном уровне. Это была сказка, о которой он всегда мечтал. И Тесса — была… его принцессой. — Но пиздец я сегодня себя толстожопым почувствовал, — прыскает от смеха Серафим. — Так сказать, закиннил Виолу сегодня. Но при этом я… на самом деле, я так сильно скучал по небу. По возможности… быть собой. — Слава Гее, — смеется Лали. — Вот это — именно то, что я хотела услышать. Потому что… да, она тоже переживает за брата, возможно, немного жалеет, что местами вышло настолько… жестко, но при этом… нет. Лали не жалеет о самом факте, что они с Давидом вступились за Серафима. Не жалеет и о том, что сама защитила свое самое ценное сокровище, когда Глеб начал наступать и на ее мужа. Просто… да, это неправильно, некрасиво, что вышло вот так, но при этом брат действительно… начал первым. Серафим был с ним несчастен — это факт. Сам Глеб, видимо… очевидно — тоже. У них бы ничего не вышло, потому что Голубина устраивало все таким, каким оно было, пока Кайнову было необходимо совершенно другое. Они не подходили друг другу… на фундаментальном уровне, начиная с того, что были разными видами Фера и не могли полноценно друг друга понять с тем же чувством полета, к примеру, заканчивая тем, что просто не сошлись характерами и… типами любви, наверное?.. Лали с Глебом ещё поговорит. После случившегося жить в одной квартире больше не хочет, ибо пьющий Глеб — это пиздец, а у нее все-таки ребенок. Но… она постарается помочь брату, как может. Издалека. В конце концов, когда ее мама вышла замуж, она тоже покинула родной дом, чтобы построить с ее отцом уже свой. Квартиру, которую дядя в итоге так быстро продал. Нет… теперь все будет иначе. Главное, что теперь у всех всё хорошо. — Я очень рада за тебя, Сим, — улыбается Лали снова. — Прям вот… очень. И, кстати, мы с Давидом присмотрели квартиру… я займусь ещё мебелью, чтобы заказать все необходимое как можно быстрее, и после возвращения какое-то время мы все поживем в отеле — квартиру все-таки было бы неплохо посмотреть ещё вживую. Это пентхаус. Дорогущий, но того стоит, я считаю! Я покажу тебе фотки, как там все выглядит! И у всех будут свои комнаты. Мы с Давидом планируем еще, как минимум, двух дочерей, и я даже учла, что… и вы с Тессой можете завести своих воронят. И гостевые ещё останутся! Короче, это будет прям крутецки, и… я в восторге, да! Сердце снова пропускает взбудораженный удар. Серафим снова на Германа и Тессу смотрит, и… Да, по сути, в первый раз своего отцовства он просто принял его, как факт. Он не дал никому обидеть Германа, но, возможно, сначала это было чисто рефлекторное желание защитить безобидного малыша, который не сделал никому ничего плохого. Осознанная любовь… пришла уже позже. И сейчас в моменте Кайнов представляет… Он никогда не хотел вить гнездо. Но сейчас представил… девочку. Девочка, которая была бы полной копией своей мамы и с очень большим ворохом кудрей… в обоих родителей. Представил, каким бы важным был Герман, теперь прямо официально старший брат. И представил… Он же так часто видел, как Давид бережно гладил живот беременной Лали. Сам до сих пор помнил, как Серафим-младший с ним… здоровался. А теперь представил… беременную Тессу. У нее был бы очень маленький аккуратный животик, и они бы были… Родителями?.. Он ведь ей сегодня палочек в полете натаскал. Мягких, таких вот… из которых гнездо строить можно. И сам понял это только тогда, когда, уже будучи человеком, Тесса страшно смущенно на него посмотрела. Она-то ведь… поняла. И вот теперь сердце делает кульбит, когда Серафим выдыхает: — Я ща чет просто… представил… Как сейчас Серафим-младший и Герман души в друг друге не чают, так потом и… девочки их будут? Это было бы так… волшебно. И Серафим в глупенькой очень улыбке расплывается, продолжая: — Ты прикинь, прям… то есть… я не могу, я сейчас умру!.. И я же… я сегодня как раз хотел… про Россию официально сказать… Блять, я только переживаю… как думаешь, согласится?.. — Она уже сорвалась с нами на юг, — мурлычет Лали. — Ну… с тобой. С чего бы ей не сорваться и на север? К тому же… ничего не знаю, мы с Давидом уже взяли на него билет до Москвы. И сама, вновь прям по-кошачьи лукаво оглядев сначала восторженного лучшего друга, потом — его… девушку, ну?.. Взрослые люди ведь не договариваются о таком — встречаются они или нет. Просто… само всё закручивается. Вот и… закрутилось, получается? И после Лали смотрит уже на своего мужа. Пока Олег все ещё скакал вокруг гриля, Давид с самым преисполненным видом улыбался своей супруге. Точно же слышал их с Серафимом разговор, и точно они сходились в своих мыслях в очередной раз — ах, какие же они молодцы, взрослые и ответственные, все для всех организовали!.. — А ты вот сходи и спроси, — продолжает легуаресса. — Просто вот… прям сейчас. Спроси прямо. Чего тянуть, м? — Да вы… да вы сумасшедшие!.. — аж округлив глаза, восклицает Серафим. Давид подтверждает догадки Лали, с очень важным видом кивая — мол, да, мы такие. Самые пиздатые соулмейтные психи. — Ой, бля… Разволновался ведь, сразу видно. Казалось, что все более чем очевидно… но это не мешало Серафиму все равно волноваться!.. Это ведь буквально в птичьей программе прописано — нервничать по поводу и без. Но вот он снова перехватывает взгляд Тессы… нет, Куинни… — Я вас обожаю, ребят, — на выдохе признается Серафим и на предательски трясущихся ножках поднимается. — Вот теперь я погнал!.. Вот эти краткие мгновения, пока он идет до своей принцессы, кажутся вечностью. В это время ее успевает отвлечь Серафим-младший, и вот Тесса как раз делает вид, словно убегает от самого страшного хищника на всей планете, когда ее в свои руки… ловит Серафим-старший. Великий Талемоур протестующе шипит, но успокаивается, когда Коракс заверяет, что обязательно еще поиграет с ним в охотников. И… Он сейчас обнимал ее со спины. Ну, почти как ночью. И вот этот поцелуй в плечико… получился чисто случайным, но Серафим о нем категорически не жалел. — Ты. Я. Двое совершенно безумных котов как соучастники. — И вот тут не засмеяться просто не мог. — Кража посреди бела дня в Россию… Что скажешь? А сердечко-то… замерло. Потому что Куинни молчала. Немного ошалело посмотрела сначала на самого Серафима, а потом на Лали за его спиной, Котора, оставшись на террасе, сейчас ей показывала большие пальцы вверх, лукаво подмигивая. Вот ведь… заговорщики. Это… безумие чистой воды. Просто вмиг бросить всю свою прежнюю жизнь… — А я все думала, — тянет Тесса, вдруг… улыбаясь даже… облегченно?.. и пусть Серафим этого не видит, но… отлично слышит. — Когда ты предложишь?.. …жизнь, которую она не так уж и любила. Приевшиеся пески, жара, одни и те же экскурсии раз за разом и, пусть и пиздатые Бубасти, но которых она все равно не могла назвать своей… семьей. И, в конце концов… Она ничего не теряет, верно? Только приобретает. У нее и так двойное гражданство, и в России, на родине матери, она никогда не была… а теперь появился… отличный повод?.. — Я скажу, — продолжает Тесфайе на выдохе. — Что я… не против?.. И тут же в его руках разворачивается, оказавшись нос к носу. Вот так они и замирают на мгновение, просто друг на друга смотря. Просто… без возможности наглядеться. Вездесущий Пумба в очередной раз собирается пустить сентиментальную слезу, страшно довольничающий Давид бросает мясо, чтобы обнять Лали, дети вздыхают, что глупые взрослые с ними больше не играют. А Серафим просто… Это вот — безумие, на самом деле, да? Они просто… коллективно сошли с ума. Они не то что скакали вперед, они вот прямо… летели, как в свободном падении. И… при этом всем… он в жизни не чувствовал себя так правильно, как сейчас… Когда прижался своими губами к губам Тессы. Это был такой неспешный, совершенно неторопливый, но очень сладкий поцелуй. Для нее — первый в жизни, для него — первый в этой… новой жизни. И они целуются, как будто обо всем мире сразу забыв, пока Давид смешливо вздыхает Лали на ухо: — Как быстро растут дети… Это мы как своих-то замуж отдавать и женить будем?.. — Я вот с радостью, — хихикает она в ответ. — А как отреагируешь ты, когда замуж будут выходить дочки?.. И пока лицо ее мужа приняло очень озадаченное и даже испуганное выражение лица, сама Лали аж в ладоши захлопала, звонко и радостно вскрикнув в знак поддержки лучшего друга в его начинаниях. На следующий день все семейство отправилось в завершающую точку свадебного путешествия Давида и Лали, которое дало очень многое, как оказалось, не только им. Момбаса встретила их жарой, но, к счастью, в дорогущей вилле на берегу океана имелся кондиционер. Вода оказалась невероятно теплой, пески — белыми, как снег, и общая тропическая атмосфера продолжала радовать глаз. Лали специально в этот отпуск купила очень красивый раздельный купальник, который был немного зеленого оттенка с чашами лифа, выполненного под пальмовые листья. Конечно, Давид все еще переживал о мегалодонах, пока Тесса не заверила, что, на самом деле, нападение акул — явление крайне редкое, и случается лишь тогда, когда морская хищница путает человека с тюленем. И всей толпой они едва не обгорели — кроме детей и, собственно, Тессы, чтобы… отправиться в осеннюю Москву, где уже ждали дожди и желтые листья, отдохнувшими и загоревшими. Путешествие длиной более, чем в половину месяца, вышло насыщенным и, хоть и прошло не без потерь, крайне романтичным. Но долго ли все будет хорошо?..