Апокалипсис

Одиннадцатое сентября. День «Икс». Лали ускользнула из объятий спящего Давида ни свет, ни заря ещё до того, как тот проснулся. Вместе с ней сбежал и Серафим, которому была доверена ответственная миссия быть главной подружкой невесты. Конечно, со сборами ещё будут помогать Аня и пообещавшая макияж Лера, да и остальным гостям не запрещено приходить тусоваться с невестой. Разрешено всем, кроме, традиционно, жениха. Давид должен впервые увидеть Лали лишь у алтаря — арки в виде сердца, оплетенной экзотическими растениями с крупными яркими цветами, сразу за которой были установлены… буквально огромные золотые статуи льва и леопарда. Но пока… Свадьба, как и планировалось, будет проходить в ботаническом саду РАН — в большой тропической оранжерее. Но для сборов пока была занята другая, поменьше, в которой так удачно росли монстеры, закрывавшие невесту от чужих взглядов сквозь стеклянные стены. Организация была потрясающей как таковая — так к большой тропической оранжерее вел неоновый коридор, тоже украшенный растениями, которые все подсвечивались разными оттенками кислотного неона. Стулья все были мягкими, чтобы гостям было удобно, с леопардовой обивкой, а столы накрыли скатертями с таким же принтом. И ломились они от самых разных блюд — кухня была вся необычной, учитывающей блюда Индии, Африки, Бразилии и Мексики. Но больше всего было свежайших фруктов — от классических до самых экзотических — и разных сладостей, как, например, клубничка в розовом шоколаде… тоже с леопардовыми пятнышками. А ещё были установлены шоколадные фонтаны — с белым и простым молочным. В бокалы нанятые официанты, которым… доплатили за молчание о настоящем грифоне, и с которыми все равно подписали договоры о неразглашении, наливали специальное цветное шампанское «VIVA», которое еще с блестками и бывает голубым, синим, розовым, оранжевым и кремовым. И торт… Огромный трехъярусный торт в человеческий рост, сделанный в стиле «Короля Льва» и тоже украшенный экзотическими листьями. На верхнем ярусе красовались маленькие фигурки льва с черной бабочкой и леопардессы с белой фатой вместе обычных фигурок жениха и невесты. Прямо на столах были установлены большие вазы с торчащими вверх страусиными перьями, окрашенными в разные яркие тона, а над танцполом свисали огромные листья монстеры, перекрашенные в перламутровый золотой и подсвечивающиеся таким же золотым светом… Но это все там — в главной оранжерее. А здесь, в малой… Лали уже надела платье. То самое, которое они тогда смотрели с Серафимом, а несколько дней назад ещё раз ездили на финальную примерку. Леопардовый бархатный корсет без лямок, розовый фатин юбки… под ним на ножках Лали красовались те самые босоножки от Сен-Лоран, про которые она говорила, со шпилькой в виде букв «YSL», но к которым добавили по совету Кайнова завязки до самых колен, как у египтян. На бедре та самая леопардовая подвязка с черным бантиком и бриллиантом в центре… Волосы невесты снова, как на дне рождения Давида, уложили под пышное гофре, а на голове была та самая розово-леопардовая фата с египетской короной с золотой птицей. На груди у Лали было ожерелье от их семейной фирмы, полностью усыпанное бриллиантами и выполненное в виде белого ягуара, с которого капельками свисали ещё и розовые бриллианты. В ушах — большие сережки с такими же мотивами, выполненные специально под это колье. Без-часа-Деймур еще и маникюр сделала нежный — заостренные коготочки с градиентом из нежно-розового к леопардового на концах. Рядом с ней уже ожидал здоровенный, но достаточно легкий букет из леопардовых розовых орхидей, украшенных большими листьями монстеры и пальмы. Аня, спец по кудряшкам, как раз закончила с волосами невесты и все скакала вокруг беспокойной, но радостной пумой, проверяя, чтобы корона с фатой сидели идеально, а Лера делала Лали обещанный макияж — глаза подвела черным вокруг, нарисовала стрелки, не забыв заострить и внутренний уголок, а выше тоненькой черной стрелки сделала такую же кремовую, чтобы сверху… благо, у Лали не имелось и намека на нависшее веко, и Шмелева смогла изобразить полоску из настоящих леопардовых пятнышек почти под самыми бровями. Получилось в стиле тяжелого люкса моделей на зарубежных кутюрных показах в девяностых. И все это… сияло. А Лали все же пробивал легкий мандраж. Она не переживала, что может упасть — кошачья грация не дала бы. Не боялась быть некрасивой, знала, что Давид бы принял ее и в мешке из-под картошки. Не волновалась и за сына — тот вместе с Германом был с Олегом. Но… Просто само осознание, что… Вот-вот она станет женой великого царя зверей, лучшего Симбы на свете… и будет носить его фамилию… — Макияж водостойкий, — клянется Лера, заканчивая прикреплять золотые стразики к кончикам длинных черных ресниц Лали. — Поэтому не бойся плакать. Но глаза не три — если отвалится стразик… может быть больно. — Си-и-им! — тянет сама невеста, улыбаясь лучшего другу. — Ну что? Я все-таки похожа на Клеопатру? Вместо ответа Серафим состроил самое свое задумчивое выражение лица, делая вид, что у него совсем не загорелись глаза на все многочисленные блестяшки и стразики… а потом, прижав ладонь тыльной стороной ко лбу, он взялся разыгрывать, что заваливается в обморок от такой красоты. По всем заветам пока еще невесты, которая просила всех сохранить в образах свои животные ипостаси, Серафим сегодня был в черном… и ебать какой пафосной кожаной штуке. По сути, она надевалась через головы и на руки, и как раз имитировала собой перья. Пафоса ради, имелись еще ебанные берцы и модные цепи на штанах, епт, чтобы все блестело… И пиздатая блестящая брошка на воротник, только на этот раз — блестящая голова ягуара. В серебряных стразиках. Не удержался. Конечно, в этом кожаном великолепии было страсть как жарко, но Серафим даже не думал про это — потому что это был полностью день его самой лучшей подруги, самой драгоценной Лалечки, и сегодня все должно быть идеально. И нет… сегодня все будет идеально! — Ты нереальная красавица, Лаль, — совершенно искренне выдыхает Серафим. — Клянусь, если бы это не грозило переломом позвоночника, я бы хлопнулся в обморок! Ты вот просто… как такая сафари-принцесса, вот! Мне ебать как нравится, как все это наше животное перекликается со сказочным и принцессочным. А еще я экспертно считаю, что ты лучший дизайнер, и… И в итоге даже у него от восторга слова кончаются. И он просто… с краюшку вот так вот присоседился, чтобы голову у нее на плече устроить и обоим в зеркало посмотреться. — Пиздец. Поверить не могу, что сегодня выдаю тебя прям замуж, — глупенько улыбается Серафим. — И мне очень прям… ну, знаешь, тепло с мысли, когда я в очередной раз осознаю, что замуж — это реально… за мужа. Ну ты поняла, да? Клянусь, вот никому б тебя не отдал. А Давиду — вообще без б. И взгляд в итоге ниже падает, на туфельки красивенькие. И Серафим прыскает от смеха, прося: — Только не говори, что я ремешки придумал!.. Он меня съест! — Не-не, — смеется и Лали. — Ему, конечно, знать ещё об этом необязательно, но я потом ещё и переоденусь. Ну вот когда петь будем. А то в пышном платье скакать будет неудобно. Ну и к следующему платью будут другие туфли — классика леопардового Лабутена! Вот с красненькой подошвой прям… Да — сегодня будет и режим слегка концертный. Гости тоже смогут попеть свое, а вот первый танец жениха и невесты… когда уже станут мужем и женой был обещан сделаться под песню Серафима — Лали ещё ее не слышала, но… надеюсь все сегодня друг другу сюрпризов. А в конце, после гостей, Давид и Лали устроят настоящий рейв! У них будет по сольной песне и аж три фита. Но это уже на неофициальной части — на официальной, конечно же, будет играть музыкальная тема Муфасы. Вот та самая, которая буквально душу рвет… и так и будет, пока Глеб ведет Лали к Давиду у алтаря — никаких Мендельсонов! А проводить церемонию бракосочетания будет Тишман. Во-первых, потому что один из двух присутствующих Бон Бхатов, а во-вторых, потому что юрист. Он смог взять на себя роль всю юридическую роль сотрудника ЗАГСа, поэтому все будет официально, но без какого-нибудь несчастного, который бы прихуел с разбрасывающего лепестки роз грифона и таскающего обручальные кольца львенка… — Я правда… тоже не верю, — клянется Лали, улыбаясь так, что аж скулы сводит. — Это же… прям сегодня. Я правда… правда его женой стану. Ну… прям его!.. Это как в мемах из тик-тока. Лали видела, как люди, которые, например, заводят котят-сфинксов, выкладывают свою детскую фотку, и там, мол, их же детская версия спрашивает их взрослую: «ну, ты завела его?». А далее между ними следует диалог: вопрос «кого «его»?» с ответом «ну, его!» и фоткой лысого кота-инопланетянина из мультсериала «Kid vs. a Cat». И потом… «да, конечно» и фотка их нового питомца. Вот Лали могла бы этот тренд переделать под себя — маленькая Лали спрашивала бы у взрослой: «ты нашла его?» с фотографией Муфасы, и взрослая бы отвечала «да!», приложив фотку Давида. Потому что с самого детства она была фанаткой этого потрясающего льва. Ненавидела жеманного Шрама, который поступил как настоящий урод с собственными братом и племянником. И прям… Ну, Глеб однажды уже рассказывал Давиду, что в детстве Лали реально считала, что настоящими мальчиками являются только те котики, у которых есть грива. И вот тут-то… Глеб к ним в малую оранжерею и заныривает даже без стука: — Ну, че вы тут… блять! — и сам же ахуевает, едва не потеряв челюсть. — Лаль, какая ты красотка! — Я бы сказала, что мы постарались, — смеется Аня. — Но она сама по себе такая, да. Мы только дополнили. А на Голубине, кстати, был серебряный блестящий пиджак в ягуарье пятнышко. И вот он обнимает своего собственного жениха, целуя его в линию челюсти, потому что к сестре даже прикасаться боялся — не дай Гея, что-нибудь помнет или испортит!.. — Я, бля, ща поведу тебя к алтарю… — сокрушается он. — Я это… хуею смачно. Возможно, я опять напьюсь. Возможно, очень сильно. Сразу после. И… Пизда, Лаль, ты бы знала, как там своего льва трясет, это прям… да. — Прикиньте! — вдруг перебивает сама Лапина, прыснув со смеху. — Я тут вчера вечером только узнала, что он… спьяну умудрился забыть, что позавчера ночью, после мальчишника и девичника, мне, ну… того самого. Ну, отлизал, короче. Я ж ему даваться не хотела, а он меня на плечико «оп!», в спальню, и… — Ради Геи, почему ты рассказываешь это при мне… — Глеб со стыда утыкается лицом с шею Серафима. — Тебе полезно, — самым невозмутимым образом изрекает Серафим, потянувшись, чтобы, как котика, почесать его за ухом. — Это ты еще не знаешь, что кое-кто после свадьбы от нас поедет беспощадно любиться прям в «Карлтон». Я бы сказал, прям… ебаться. Прям бессмысленно и беспощадно, прям во всех позах. И прям чтоб, нахуй, аж весь «Карлтон» перфоманс слышал. Что? Ему, между прочим, совершенно не стыдно. Он пообещал, что бросит вызов, и от своих слов все еще не отказывался. А «Карлтон», разумеется, был выбран не случайно, ведь именно с него все и началось. Именно там Серафим впервые разглядел загадочного льва и поскакал доносить вести своей лучшей подружке. Именно там, по хотелке отца Глеба, они должны были принудительно заделать котенка… а теперь у них там будет первая брачная ночь, полная любви, нежности… и, что скрывать, животной страсти, блять. На свадьбе у всех были важные задачи, да. Давид и Лали, конечно же, женились, Глеб поведет ее к алтарю, и даже у малышей были свои дела! И так как подготовкой малых был занят влюбленный в них Олег, который так впечатлился детьми, что аж научился каркать и урчать по-львиному, то Серафим доебался до отеля, потому что ему жизненно необходимо было замутить… ну хоть что-то! — И кое-кто, между прочим, — продолжает Кайнов лукаво, — выбрал им тако-о-ой пиздатый номер, Лаль, тебе пиздец понравится. Я там короче все порешал, вам там все покажут, все дела. Но, я тебе отвечаю, там столько… увлекательных мест! И понятно же, блять, что имеет в виду. И сам же в итоге сыплется окончательно, добивая несчастного Глеба: — А еще, пользуясь случаем, я не могу не сказать, что во всем этом птичьем великолепии мне очень красиво, но страшно жарко… А че? Доводить, так доводить до конца! — Меня не смущает ебля как таковая! — возмущается Голубин. — Ебля это прекрасно, в любых позах, блять, но только не для моей сестры! — Твоя сестра почти месяц назад родила ребенка, — напоминает Аня, качая головой. — И планирует ещё. — Двоих, — сообщает Лали… и тут понимает, что вообще-то никому, кроме Давида, еще этого и не говорила. — Ну, мне так родня в Умбре нашептала. А там кто знает, учитывая, что жить мы планируем ещё очень долго. А что? Кто им мешать-то будет… ну, кроме Глеба… — С рубашкой твоей тоже разберемся, — обещает он Серафиму, урча ему в шею, когда вдоволь назакатывался глаз. И вот тут… близится главный момент. Еще какое-то время Кайнов байтил своего жениха, а тот в итоге, не выдержав, куснул его плечо, пока Лера и Аня в сотый раз перепроверяли, все ли сделали, ничего ли не забыли… а Лали хватает за руку брата, проверяя его смарт-часы… Они опаздывали уже на две минуты!.. Две минуты, в течение которых Давид, уже стоявший у алтаря, напряженно терял остатки своих русых волос, которые превращались в седые. Он никогда не задумывался над тем, насколько длинными могут быть две минуты. Сто двадцать секунд. Хуй знает сколько милисекунд. Его взгляд постоянно обращался к дверям, за которыми пряталась его невеста, но ничего не происходило. Ничего. Вообще ничего. Никого не было!.. А гости уже сидели на своих скамеечках. И никто даже не понимал, что в душе жениха разворачивается настоящая драма. Лицо Давида становилось все более бледным, особенно когда Марк философски замечает: — Девушкам свойственно опаздывать, Давид. Но Давид… умирал. Сердце ходило ходуном. Разум подкидывал самые страшные и тревожные мысли. А вдруг она передумала? А вдруг разлюбила? А вдруг что-то произошло? А вдруг… И вот донельзя обеспокоенный жених уже собирается сорваться с места… Но, к счастью, начинает играть музыка. На свадьбу они, между прочим, заказали и целый оркестр… которому тоже пришлось знатно доплатить и заставить подписать кучу документов, чтобы ещё и не сбивались, что бы… и кого бы ни увидели. Но, к счастью, музыканты оказались людьми абсолютно невозмутимыми. И вот вступают струнные, флейты… сначала со спокойной мелодией, без труб, играя ебучую «Reflections of Mufasa» Ханса Циммера из «Короля Льва» — ту самую, под которую Лали рыдала ещё в детстве, которая играла в музыкальной шкатулке, подаренной Давидом вместе с помолвочным кольцом, и которую она прочно ассоциировала только с ним одним — своим прекрасным львом. Пока играет тонкое, нежное вступление, Серафим, Лера и Аня быстро шмыгают в зал, занимая свои места, но от этого маневра всех отвлекает Герман в ошейничке, донельзя усыпанном бриллиантами. Малыш-грифончик летит над постеленной дорожкой к алтарю, держа в клювике корзинку с розовыми лепестками роз и пионов, и передними лапками их из нее встряхивает… и следом, среди плавно летающих во все стороны и медленно, точно снежинки, опускающихся лепестков… Появляются Лали и Глеб. И невеста, неспособная сдержать донельзя счастливую улыбку смотрит на облегченно выдохнувшего жениха, одетого в леопардовый пиджак с восхитительной львиной брошью с одной стороны и экзотическим цветком леопардовой розовой орхидеи, как в букете Лали, торчащим из кармана с другой. На нем белая рубашка под пиджаком, черная бархатная бабочка, коричневые брюки в тон пиджака, блестящие туфли… русые волосы идеально лежат, одна маленькая прядка красиво выбилась, и в-последний-раз-Лапина не может им налюбоваться. А Глеб, ведущий ее за руку… Вот сейчас у него глаза на мокром месте. Хиханьки-хаханьки кончились, блять, он выдает Лальку замуж. И эта ответственная роль… вести ее вместо ее отца… Глеб считал, что выбор пал на него весьма очевидный, потому что других родственников и нет. Он не… не слишком считал себя этой роли достойным, кажется, потом пьяным бормотал Серафиму и про это… но его ворон его успокоил, объяснив, насколько много это значит вообще для всех — и особенно для Лали. И что… нет, она бы ни за что не пожалела, что в этот торжественный и такой… важный момент ее сопровождал именно брат. Когда он подвел невесту к дорожке, усыпанной лепестками, музыка стала набирать обороты. Вступили тяжеловесные по звучанию трубы, добавляющие величественности, и Глеб медленно вел сестру в такт. Вот сейчас, когда в самом конце музыкальная тема Муфасы снова станет звучать тихо и немного так… трагично-сладко, Голубин передаст ладошку Лали в руку Давида. Этот жест именно… символ передачи девушки из одной семьи в другую. Абсолютно новую. Под защиту и опеку ее супруга. Глеб… доверяет Лали Давиду. Но пока он ее вел… то, как эти двое друг на друга смотрели… Это была просто… квинтэссенция любви. Каждый раз, когда Давид думал, что сильнее сердце биться от любви не может, оно просто… это делало. Он дышал Лали, он жил Лали, он умирал без Лали, он просто… Его не было без Лали. Конечно, жених не видел образ невесты до этого. Как бы Давид, изнемогая от желания увидеть эту красоту, не пытался прижать самого болтливого Серафима, ворон героически сохранил тайну лучшей подруги, и сейчас Деймур понимает, что это… абсолютно того стоило. Потому что Лали выглядела, как мечта. Нет, она не была «как», она… была мечтой. Самой сладкой, самой волшебной. Она была домом, она была любовью, она была самым светлым, что вообще было в этой жизни, и сейчас… У Давида предательские мурашки по всему телу бегут, когда он понимает, что она — его. И теперь… это будет официально. Когда Глеб подводит к нему Лали, Давид замирает. Просто… взгляд не может оторвать. У него горят глаза таким… не видящим никаких преград восторгом и обожанием. Они делали очень много вещей вместе, ужасных, пошлых, страшно развратных вещей, но сейчас его всего аж потряхивает внутри. Но ее ладонь в свою Давид берет исключительно твердо, ведь… — Я не подведу, — выдыхает он беспокойному Глебу. Брату, который, казалось бы, не так давно готов был впиться ему клыками в глотку, а теперь… передавал ее ему, чтобы… Давид сделал ее… своей. Глеб отходит. А Давид просто не может не прошептать: — Ты такая… такая… Что, кажется, сейчас сентиментальный жених и сам расплачется? И теперь их пальцы переплетаются, и они оба… оборачиваются к Марку. Марк, который буквально светился осознанием того, что сегодня он… официально закрепит их союз. — В легендах Бастет говорится, что Симба хранит в своей гриве частицу солнца, а Баламы и Багиры хранят в своих пятнах отблески звездного неба, — церемонно начинает Тишман. — Долгое время вы шли разными тропами, чтобы, однажды встретив друг друга, больше не разлучиться никогда. Но сегодня сплетутся и ваши души. Это момент, когда хищная сила смиряется перед нежностью, а одинокое сердце… обретает свой дом. И кажется, словно сама Гея смотрит на них в этот момент. Словно где-то в небесах Селин и Гелиос удивленно перешептываются, восторгаясь столь необычному союзу. И первым… настает очередь именно жениха. — Давид, — обращается к нему Марк. — Готов ли ты признать в этой прекрасной женщине свою единственную Королеву? Он сделал это давно. Словно… в тот самый момент, когда впервые увидел. Она была маленьким испуганным котеночком, а он без всяких колебаний отдал ей свое сердце. — Да, — без всяких колебаний отвечает Давид, не в силах оторвать от Лали взгляд. — Обещаешь ли ты, что твоя сила отныне будет служить её счастью, а твоё плечо станет для неё самым безопасным местом на земле? Уже не единожды Давид доказывал это. Его львиная мощь служила не для разрушения. Она… была для защиты. Защиты той, что стала для него самым настоящим сокровищем. Той, перед которой огромный страшный зверь превращался в самого нежного домашнего котика. И потому вновь звучит самый твердый ответ: — Да. — Готов ли ты делить с ней не только золото своих дней, но и тишину своих ночей, оберегая её покой до последнего вздоха? У них… не всегда были тихие ночи, факт. Но иногда, не в силах уснуть, Давид мог просто… часами глядеть на Лали. Вдыхать ее запах, чувствовать ее мягкую кожу… и плавиться от мысли, что она рядом с ним. Просто от самого осознания. Он сходил с ума от любой, даже малейшей разлуки, он… не видел этого мира без нее. — Да, — выдыхает Давид, и… у него снова блестят глаза. Марк удовлетворенно кивает. И теперь он обращается уже к невесте: — Евлалия, готова ли ты вплести свою грацию в судьбу этого льва? — Да, — уверенно отвечает Лали, не удержавшись и слегка хихикнув ласково-ласково. Вспомнилось, как они бегали кисами по Подмосковью в тот день… когда и сделали своего сына. То, как большой лев глупенько пытался залезть ей под хвостик и уставал и перегревался из-за своей массы и густой черной гривы… а она, исключительно легкая легуаресса, все порхала вокруг и порхала… — Обещаешь ли ты наполнять его жизнь смыслом и вдохновением, быть его нежной гаванью после каждой битвы и его мудрым советчиком в каждом решении? — Да. Но ведь… Лали уже знала, что наполнила его жизнь и тем, и другим. Знала, что взяла… Как он тогда сказал? Когда они чуть не расстались? Взяла луковичку и, снимая слой за слоем, раскрыла нечто прекрасное? Лали знала, что сделала… Давида самим собой. Тем, кого в нем пыталась зарыть песком та же Оля и многие другие. Лали знала, что и вдохновляла его… Как минимум, он уже настрочил песен на целых десять альбомов! Просто потому, что она могла тыкнуть в рандомную аранжировку и назвать ее прикольной. И нежной гаванью она готова и хочет быть всегда, лишь… с частью про битвы желая поспорить. Ведь Лали либо отправится с ним, чтобы как Бонни и Клайд, либо… не отпустит его вообще. А про мудрость… они ведь так идеально балансировали друг друга. Где надо, мудрость проявляла она, а где надо — он… — Готова ли ты хранить верность вашему союзу, зная, что твоё сердце теперь навсегда связано с его великим сердцем? — Только с ним и никем… ой, простите. Да. Чуть ведь не распизделась, собираясь ответить на вопрос бесконечно развернуто. Потому что… она хотела навсегда. Чтобы и всю возможную и невозможную жизнь живыми фера, и после смерти в Умбре… просто всегда. Только с ним одним и никем другим. — Готовы ли вы поклясться перед этим небом, что ваша любовь будет гореть так же ярко, как солнце над саванной, и оставаться такой же глубокой, как великие джунгли? — Да. — Да. И вот это вот прозвучало в унисон — его низкий львиный рокот и ее сладенький мягкий высокий голосок. И… Серафим-младший, в парном с Германом ошейничке с бриллиантами, уже подошел к своим родителям, держа в молочных зубках маленькую бархатную подушечку, на которой лежали обручальные кольца. Помолвочные ещё вчера перекочевали на левые руки у обоих, чтобы освободить место на правых для обручальных. У Лали — золотое, выполненное в виде лапок леопарда, словно обнимающих пальчик. С пятнышками, разумеется. А коготочки все отделаны бриллиантами. У Давида тоже золото, выполненное в виде благородных узоров, в центре которого — все тот же лев, на этот раз держащий в зубах бриллиант чистый, а не чёрный. Обручальные были тоньше и изящнее, чем помолвочные, которые буквально занимали у обоих по половине фаланги. Лилегуаренок нетерпеливо топтался прямо у ног родителей, ожидая… когда уже они друг на друга наглядятся и заметят его!.. Когда смеющийся Давид забирает у него кольца… исключительно профилактики ради, Серафим-младший на них еще рычит. Гости заливаются тоже, а они… надевают свадебные кольца. Камни блестят, но гораздо ярче сейчас сияли сами… уже почти что муж и жена. — Перед лицом всех собравшихся, — продолжает Тишман, — перед лицом Геи, Гелиоса, Селин… в глазах Творца, Ткача и даже самой Твари… я объявляю ваш союз нерушимым. С этого мгновения и навсегда вы становитесь мужем и женой. Они не дожидаются разрешения на поцелуй или вот этих традиционных «Горько!». Они просто… наконец срываются друг к другу так, словно не виделись целую вечность. Хотя ведь именно так для Давида ощущались эти адские две минуты!.. А еще время перед ними, а еще… Это было плохо. Это было очень плохо!.. Но сейчас… стало хорошо. Давид обнимает Лали так крепко, как только может, и наклоняет, как в танго, чтобы поцеловать. Поцеловать так жадно, так чувственно, вкладывая в это соприкосновение губ всю нежность, всю страсть, всю любовь и бесконечную преданность. Гости рукоплещут, слышатся слова поздравлений, все радуются… А Давид ничего, кроме Лали, в этот момент не видит. Они отстраняются друг от друга не сразу, целуются очень долго, но когда это делают, с его губ срывается: — Моя долгожданная Мур. Теперь уже больше не Лапина. Серафим-младший, не привыкший, что все внимание уделено не только ему, снова протестно рычит, и Давид берет его на руки. И вот так они нежатся уже втроем, мурлычат, обнимаются… Теперь став семьей на всех уровнях. Серафим-младший фыркает, ведь он уже такой большой и страшный львенок, зачем его так нежить, но родители просто… были слишком счастливы, буквально упиваясь друг другом. А среди гостей в это время… — Ты сейчас затопишь тут все, — шутливо ворчит Серафим на Глеба, который… все, совсем поплыл. А потом ворон случайно касается своей щеки, и… — Ой, а я тебе в этом активно помогу… Просто вот… они были… такими красивыми сейчас!.. И такими счастливыми… Просто бесконечно. Просто… бесконечно, блять… — Это пиздец… — бесполезно пытается всхлипнуть забитым напрочь носом Глеб, но не может и вот уже снова утыкается мокрым лицом Серафиму в плечо. Последний, завершающий элемент — официальные подписи в документах. И вот… теперь Лали… Действительно Евлалия Деймур. В них, конечно, горстями летит рис. Он путается в волосах Лали, и Давид смешно его оттуда достает, даже не понимая, что с ним случилось то же самое… А гости, наконец, рассаживаются на приготовленные столы, и официанты начинают выносить блюда — индийское карри во всех возможных вариациях, панир баттер масала, курица тандури и много что горячее и аппетитно пахнущее, мексиканские блюда, которые очень полюбились Лали в поездке, бразильские соленые закуски, главный национальный деликатес африканской Кении — ньяма чома, матоке — тушеные зеленые бананы… И даже крепкий алкоголь подают африканский — чангаа. Наконец можно распробовать и все экзотические фрукты, начиная с привычных арбузов, дынь, киви, личи и прочего, заканчивая дурианом, известным как «король фруктов» со… специфичным запахом, но сладким сливочно-ореховым вкусом, джекфрутом, напоминающим смесь жвачки, банана и ананаса, питахайей, рамбутанами — красными мохнатыми шариками с сочной и сладкой желеобразной мякотью, салаком — «змеиным фруктом», «рогатой дыней» кивано, бразильским виноградом жаботикаба, лонганом «глаз дракона»… Можно, наконец, резать торт — нижний слой выполнен с начинкой вишни в шоколаде, средний — крем-чиз, а верхний — конфи, желейной прослойкой из фруктового пюре… Гости приносят поздравления, смеются, радуются, хлопают… многие выходят с торжественными речами, приложившись с крепкому кенийскому алкоголю или цветастому шампанскому… Со стороны Давида выступают питерские гости — Лера и Стас снова беззлобно вспоминают школу, а Олега очень… очень долго не удается заткнуть… со стороны Лали выходит Глеб, который в итоге… аж в словах путается, силясь снова не зарыдать, вновь вспоминая детство… Аня — туда же. Даже Сега, как московский Бон Бхат, толкает речь, ведь и он знал Лали с ее рождения благодаря ее дружбе с Аней. И как раз перед тем, как выходит Серафим… — Минутку-минутку!.. — просит у молодожёнов сидящий с ними за одним столом вместе с Кайновым Глеб. — Сим, расскажем им про наш свадебный подарок?.. Глеб… разве что марку автомобиля выбрал — это должен быть «Мерседес». А модели и цвета листал уже Серафим. — О, о, о, точно! — беспокойно суетится Кайнов. — Лаль, ты просто обалдеешь!.. И только один Глеб знал, насколько сложно было Серафиму об этом молчать до самого дня свадьбы. Вот типа листал, листал, листал, и все не то было, пока не увидел… то самое! Аж заверещал, когда все было решено, а в живую вообще отлетел. И ведь все это время был могилой вообще про все сюрпризы!.. — В общем… я не знаю, понял Давид или нет, но, разумеется, птичкой, которая паслась у его окон в первый же день, когда он только оказался в Москве, был я, — смешливо начинает ворон. И новоиспеченный муж так же, смеясь, вздыхает, сокрушенно качая головой… — И тогда меня бомбило. Ух, как меня бомбило! Какой-то Симба заявился, чтобы заявлять права на нашу Лали, да в жизни такому не бывать! А в итоге… Я уже сказал это Лали, а теперь скажу и тебе. Я бы в жизни никогда не отдал Лали никому, кроме тебя. И, клянусь, я уверен, что она бы ни за кого и не пошла. А у самого-то даже бокал в руках мелко-мелко дрожит. И хотя он Лали уже очень много всякого сказал… Нет, сейчас у Серафима слова тоже были. — Мы с Лалькой всегда говорили про всякое. Часто нехорошее, часто болезненное, часто такое… ну, самоуничтожающее. Клянусь, некоторые наши разговоры со стороны были… очень шизанутыми. И я до сих пор могу говорить всякие гадости про себя… Но я всегда знал, что Лали — особенная. Не только в смысле крови, а в смысле… внутри. Я всегда знал, что она — самая особенная сказочная принцесса, которая только существует в мире. С которой… нельзя не так, как с принцессой. И меня страшно крыло от мысли, что я никак не могу ей это показать, убедить в этом. А потом… вдруг появился Давид, и оказалось, что вот он, тот самый пазл! Пазл, который не сразу хотели принимать, а он все равно настойчиво лез в общую картину, чтобы занять свое место… и он занял. Как будто бы без него вот в нашей семейной картинке была бы смачная жирная дыра. И я просто… я всегда хотел тебе «спасибо» сказать. За то, что ты ей… показал, понял, да? И главное, за то, что в тебе всегда была эта… чисто львиная смелость меняться. Ради нее. Биться за вашу любовь со всеми… — И иногда даже — с самой Лали. — И я так чертовски рад, что вы оба не испугались. Если меня когда-нибудь спросят, какой я вижу самую настоящую и вот такую вот… уровня «отвал башки» любовь, я просто покажу на вас. На самого бесстрашного льва и такую же храбрую и очень, ты просто не представляешь, насколько сильную легуарессу, которая на моих глазах выросла из маленького котеночка в самую лучшую маму-кошку. И я знаю, что это вот просто… даже где-то там, в каких-нибудь параллельных вселенных, иных мирах, где мы даже не фера… Это аксиома. Типа не требует доказательств. Лали любит Давида. Давид любит Лали. И они будут вместе буквально… всегда и навечно. Ладно, сырость все-таки развелась. И даже Давид поплыл опять — он целует Лали в висок, мурча ей на ушко что-то абсолютно солидарное, ведь… все именно так и было. Их просто… невозможно разлучить. Никогда и ни за что. — А чтобы… у вас была возможность, так сказать, нести свою любовь на более дальние расстояния… — И старательно любиться в еще большем количестве мест, но эту мысль Серафим пытается передать Лали одними глазами. — С этого дня Лалечка официально является хозяйкой пиздатейшей розовой иномарки!.. Этого… «Мерседеса», блять!.. Мы тебе дарим тачку! Разумеется, право на переучивание вождения всецело принадлежит ее мужу, и… Лаль, я специально выбирал самый роскошный розовый! Чтобы вот прям… как у Барби, поняла? Тюнинговать потом можешь сама, как хочешь… — Я тебе сделаю розовую подсветку, — расплывается в глупенькой улыбке Давид. — И стразики на номера! — Ребят, я вас люблю!.. — в итоге подытоживает Серафим, и вот тут… да, все-таки, минус птичка. Слезы уже чисто от восторга лились!.. — Ну типа… целуйтесь, емае!.. И пока Лали, которая тоже прослезилась, смеется и охотно тянется к Давиду за очередным чувственным, страстным, но нежным поцелуем, Глеб, которого в очередной раз пробрало, кошачьим рывком несется несется к своему ворону, чтобы едва не снести его с ног, тоже поцеловать и потом уже утащить обратно на их места. — Си-и-им, — тянет смеющаяся растроганная Лали. — Спасибо тебе, что тогда прилетел и рассказал про девятнадцать сантиметров… и за машину! Ради Геи, я так хотела себе настоящую розовую иномарку!.. Лучшие друзья обнимаются и таким клубком ещё какое-то время что-то мурлычут и щебечут… а на сцену, тем временем, начинали выходить гости, которые желали спеть. Самый большой концертный опыт здесь был у Сеги, и он сегодня выбрал свои самые экзотические треки — «Марабу», где буквально было про джунгли, а потом к нему присоединился и Васек ради исполнения «Последнего человека на Земле», жестко раскачав зал под свой припев с легендарным «No stress, no drama»… И приходит время бросать букет и подвязку. Первой отправляется именно Лали, встает спиной к танцполу, где уже собираются все незамужние девушки, коих тут было большинство… и на счет «три» бросает в толпу свой тропический букетик. И надо было видеть задумчивое лицо единственного присутствующего Гару Макса, когда тот прилетел четко в Аньку, которая того совершенно не ожидала… То теперь с этими орхидеями расставаться совершенно не собиралась, бросая в сторону волка лукавые пумьи взгляды… А судя по расстроенному лицу Вики, воинственный койот Колян теперь будет за подвязку буквально биться… потому что в следующий момент к Лали уже подходит Давид. Она изящно ставит свою длинную ножку на стул, задирая пышную юбку до самого бедра… открывая и вид на свои красивые кастомно-египетские босоножки от Сен-Лоран и, собственно, саму леопардовую подвязку. — Ну что? — игриво хихикает жена. — Снимешь ее с меня, драгоценный супруг?.. Желательно — прям зубами… Лали хотела, чтобы все было, как в дикой природе, ага… уже грезя о том, какой же роскошный номер им совершенно точно выбрал Серафим в «Карлтоне»… — Сочту за честь, моя прекрасная жена, — урчит Давид, снова становясь перед ней на колени. Прямо вот… как тогда. А длинные ремешки на босоножках, кстати, его совсем не напугали. Исключительно потому, что он знал, что потом Лали планирует переодеваться, правда… Но сейчас Давид на мгновение зависает, а потом… побороть желание не может. И вот он уже трется щекой об внутреннюю сторону ее бедра, чтобы потом, смотря снизу вверх, томно выдохнуть: — Ты даже не представляешь, как сильно я жду, когда мы… останемся вдвоем. И что я с тобой сделаю, жена. А потом, как ни в чем не бывало, принимается за дело. И да, за подвязку он берется именно зубами. Антуражности ради, Давид делает это исключительно неспешно, успевая даже раскатисто подрыкивать, посылая… лишнюю вибрацию по телу Лали. И вот подвязка оказывается в его руках. И Давид ни на секунду не сомневается, кто ее поймает, когда поворачивается спиной и кидает ее в толпу, ведь койоты всегда прыгают очень высоко. Но… в этот момент лев забыл, что он — все еще лев. И силы у него соответственно. Как бы Коля не старался, подвязка пролетает… мимо его рук. И даже высокого роста Макса, включившегося в игру, не хватает. Подвязка пролетает мимо, чтобы… влететь в лицо Артема, который вообще и не собирался в этом участвовать. Давид рычит. Его перекашивает с того, что подвязка его женщины прилетает к тому, кто… явно имел на нее виды! Ну, раньше. Однако Артем улыбается Лали исключительно тактично и даже… благодарно кивает, расценивая это как благословение, которое вот от нее… точно будет удачным. А Коля от досады… аж подтявкивает. Но в итоге, на глазах у всех, он снова подхватывает Вику на руки и рычит самым воинственным тоненьким образом: — А я все равно на тебе женюсь! Несмотря ни на что! Викуська была в восторге. А когда Максон поворачивается к Ане, то Сега вдруг низко рычит: — Только через мой труп. Что?.. У него разница в возрасте с Аней была больше, чем у Глеба и Лали, и он… точно еще не готов был к подвигам в виде выдавания ее замуж!.. А свадьба продолжается. Разумеется, от разного рода конкурсов и тамады молодожены отказались, делая все на манер западных свадеб, но никто из гостей и не думал скучать. Так официальная часть давно подошла к концу, а сама новоиспеченная жена… Нет, она очень ждала всего, что им ещё осталось — первого танца в новом статусе под Серафима, возможности выступить самим, вдарив по тропической оранжерее жестким рейвом, который так тщательно готовили… но… То, как Давид о нее терся щекой, как рычал… не могло не заставить коленочки уже давно привычно дрожать, а белье… ну, все как обычно… Девочка потекла. Ну и ненасытной он ее сделал… Торт стремительно уменьшался, со всех сторон звучал смех, Серафим-младший и Герман устраивали дикие игрища под присмотром, разумеется, своего личного Пумбы… а на улице вечерело. За счет того, что оранжерея была стеклянной, из нее можно было отлично наблюдать, как сменяются краски на небе. И закат сегодня… был особенно красивым. Перистые облака превратились в мазки розовых, оранжевых и фиолетовых тонов — ну точно легендарные закаты из «2к17», в который Глебу и Лали было всего по одиннадцать, и их семья была целиком жива… Но сейчас оба знали точно, что родители рядом. Всегда. Наблюдают за ними из Умбры. И как раз когда закат перетекал в туманные сумерки, а на небосклоне начали зажигаться первые блеклые из-жа огней Москвы звезды… в зале почти погас весь свет — остались только неоновые лампы, спрятанные среди экзотических растений, и один прожектор, льющийся золотым светом прямо на танцпол… Давид и Лали вышли под него как истинные царь и царица. Статные, почти церемонно держащиеся за руки… пусть и грезили уже грядущей жаркой ночью. — Давай, родной, — мурлычет и Глеб, потираясь носом о щеку Серафима. — Я пиздец как хочу услышать, что ты споешь… А это, между прочим, было пиздец как ответственно. Это был не просто первый раз, когда Серафим собирался петь перед кем-то… это же был самый первый танец новоиспеченных… Деймуров!.. И он никак не мог облажаться… Но Серафим старался. Давид понятия не имел, на что они записывают музыку, но Кайнов не отъебался от него, пока они не вылизали буквально каждую нотку. И сам текст… в нем было столько вот чувственного и… семейного. И Серафим хотел и Лали с Давидом обрадовать, и… чтобы кое-кто тоже услышал!.. — Слушай особенно внимательно, — смеется ворон, успев урвать у него поцелуй. — Я… очень много в нее вложил. Типа вот… ото всей нашей семьи. Как… гимн?.. И вот он уже скачет к микрофону. Танец не был заранее отрепетирован — это был… акт чистой любви. И никто в этом зале не остался равнодушным, когда Давид взял Лали за талию, переплетая их пальцы. По команде неугомонного Олега, на танцпол включают дым, создавая особенно мистический эффект для главной пары этого вечера. И тогда… начинается музыка. Красивая и нежная музыка, такая вот прямо… тонкая. Гитарки там всякие, и… — Я иду по твоим следам Я ищу тебя в тишине В отражении кривых зеркал Я люблю и я иду к тебе Это буквально… должен был быть гимн любви. Любви, которая, на самом деле, пережила даже слишком много пиздеца, а все равно не сломалась и стала только сильнее. Любовь, несмотря ни на что. — Прикоснуться к твоим губам, — и вот тут — новый легкий байт в адрес бедного Глеба, зато явно повеселивший молодоженов, — Я хочу тебя каждый день Через ветер, через туман Я люблю и я иду к тебе Давид страшно уютно урчит, все теми же сияющими глазами смотря на Лали. Он тоже вот… понимает. Ведь несмотря на все жизненные обстоятельства, несмотря на все трудности, несмотря на все недопонимания в начале… они справились. Они сейчас танцевали на собственной свадьбе, пока на них восторженными глазами смотрел их маленький сын!.. А Серафим очень старался эту же мысль вложить в голову своего дурного Балама. Слишком… зацепила все-таки эта пьяная истерика. И сейчас Кайнов, засмотревшись на кружащихся в танце Лали и Давида, на мгновение переводит взгляд на своего жениха… и аж плавится, блять, от того, как вот Глеб сейчас смотрит. — Больше не летают самолёты И белый дым не выдыхает моя грудь Там впереди моё прекрасное далёко К которому я, верно, никогда не дотянусь А это вот… самое начало истории. Когда Лали была уверена, что ее возьмут силой, обрюхатят и оставят матерью-одиночкой с котенком, появившимся не в любви, а ради продолжения рода Бастет, что ее мечты о настоящей сказке так и останутся лишь грезами. Когда Серафим был уверен, что Глеб так и останется только его недосягаемой мечтой, что он на него в жизни никогда не посмотрит. Именно вот… то самое недосягаемое «прекрасное далеко», когда казалось, что весь мир схлопнулся и стремится к своему концу. — И пусть меня мотает, как будто я выпил море Тебя уже не потревожит моя злая боль И это — тоже типичное их с Лали состояние. То самое, через что они оба прошли, когда были уверены, что они для своих любимых — самая главная проблема. Момент, когда Лали хотела сама расстаться с Давидом, и когда Серафим был уверен, что если он уйдет от Глеба, тому будет гораздо лучше. Но вот эта «злая боль» завершается таким легким: — Я просто очень заебался, бля, и всё такое Я приду к тебе и миру подарю любовь Вот уж… надарили любви на весь мир, да. Одно самое яркое подтверждение этому сейчас пялилось на своих родителей глазами-сердечками, а второе забралось на голову своей мамочке, тоже… папку слушая. Но, на самом деле… каждый день, проведенный вместе, был подтверждением этому!.. — И все дороги подо мной Как мы, истоптаны годами И кто забыл, что есть любовь — Остался вечно пьяным А это такая, ну, чисто легкая подъебка в адрес тех, кто был против их любви. Всякие там Оли, Виолы, прости Гея… наверное, они там сейчас знатно охуевать должны в Умбре. Потому что вот сейчас здесь… было царство истинной любви. — Когда нам было так темно Кружили вороны над нами Мы долетим до облаков Из гормональной ямы По сути, они сейчас… гораздо выше этих самых облаков взлетели. Даже вот несмотря на тьму, на всю боль, и… взлетели. И только Серафим ведь знал, насколько, на самом деле, ослепительно ярко там, наверху, над облаками. Вот именно так ощущалась их семья. Серафим повторяет припев, аж дурея от того, насколько все идеально получается, и… вот теперь были, на самом деле, строчки, которые казались ему самыми важными. — Мне просто нужен внутривенно Любой дешёвый дофамин Надеюсь, что в твоей вселенной Есть место для моей любви Это вот… про весь период сомнений. Непониманий. Бесконечных страхов и тревог. И все для того, чтобы прийти к итоговому… — Я знаю, что в твоей вселенной Есть место для моей любви. Глеб… да во весь рот улыбался, хотя глаза опять были на мокром месте, глядя на своего Серафима. Даже сам не заметил, что начал покачиваться в такт нежной музыке, пока его жених совершенным голосом допевал, повторяя самые важные строки… Понял Глеб это лишь тогда, когда из-за его покачивания Герман чуть не упал с его головы и невольно вцепился коготками, чтобы удержаться. Но Голубину… так поебать на любую боль. Перед ним сейчас… поет его прекрасный, любимый будущий муж, пока уже женатые зять и сестра танцуют медленный танец, смотря друг на друга так, что и недоступное Москве звездное небо померкло бы все равно. И когда песня завершается… Давид снова наклоняет Лали, чтобы поцеловать, а гости аж со своих мест опять встают, чтобы похлопать и им, и Серафиму. — Сима, я хочу фит! — смеясь, кричит Анька. А пока… Кайнова никто отпускать со сцены не собирался — он должен спеть ещё одну песню, когда парочки уже из зала присоединяются к молодоженам… А Серафим все еще был в ахуе. Для существа, которое привыкло постоянно каркать… им что, реально, прям понравилось, как он… поет?.. И следующая песня… тоже была про любовь, конечно. И надо было видеть беднягу Давида, который писал музыку к тому, не знает, чему, при условии, что Серафим согласился только слегка промычать ему мотив… Но аргумент, что этого хочет Лали, стал решающим, и вот Серафим экспертно считал, что они состряпали настоящий шедевр… — Тысячи ночей я тону От твоей любви в алюминиевом море, — сначала вполне размеренно напевает Кайнов. И это тоже… ну, про них. Ведь у Давида буквально серые глаза, как тот самый алюминий, а им с Глебом надо было обращать внимание на любые металлы, кроме золота и серебра. — Тысячи ночей как в аду И по волнам твоей боли, боли, боли… Боли у них и правда было… слишком много. И вот сейчас Серафим считал, что эта песня… будет манифестом. Манифестом того, что весь этот пиздец в жизни отправляется нахуй, уступая место безоговорочному счастью. Музыка становится гораздо более эпичной, с легкой претензией на роковую, и Серафим повторяет эти строки. Если это прям записывать, пиздато будет подкрутить какой-нибудь хор. Будет… прямо эпично. — Я так долго молчал за себя, задыхаясь от жажды сказать Я по жизни пустой, и пустого меня окружают пустые глаза И это опять… про их с Лалькой одну извилину на двоих, блять. Но сейчас Серафим считал, что Лали… очень выросла. Во всех смыслах. И поэтому… это был такой ненавязчивый поклон в адрес того, как она все это время прочищала мозги ему, когда он очень хотел сказать, а… не мог. И это снова — прощание с прошлым, блять. Ну… вот с тем временем, когда вокруг, казалось, было «море бездушных людей». Когда все ощущалось так, словно ты… тонешь, не имея возможности выплыть. Они ведь с Лали оба не умели плавать-то, блять. Они бы просто не выплыли, если бы их… не спасли. — Пусть у неба меняется тон, когда мне улыбаешься ты Я построю нам маленький дом, чтобы в нём расцветали цветы Ему раньше всегда нравился образ мертвых цветов, да. Даже вон… татуировки рисовал с отсылкой на это. И вообще, многое, связанное со смертью, нравилось. Но сейчас… какая вообще смерть могла быть? Только… бесконечное торжество жизни. В маленьком прекрасном доме, в котором вообще весь мир перестает интересовать. Хотя… у них же, по сути, так все всегда и было. Зачем весь мир, когда есть… твой человек?.. И вот… Колян с Викуськой кружатся в танце, едва не залезая друг другу на головы. Максон что-то прям… нежно-нежно нашептывает на ушко Ане, заставляя великую и ужасную пуму даже… смущаться и глупенько улыбаться. Сега и Юля — образчики элегантности и такой… взрослости, пока Саша, кажется, впервые в жизни официально целует Венцену при всех. Данечка вытаскивает танцевать Мальвину, и они чуть неловко, вот так вот по-медвежьи топчутся на месте вместе с Рэйном, но выглядят… такими счастливыми. Стас кружится в танце с Лерой, пока рядом танцуют Тихон и Анфиса… и никто не замечает, что даже на каблуках грозной тигрице приходится вставать ему на ноги, чтобы доставать хотя бы до подбородка. Больно высоким уродился паучок. Отдельным удивлением становится то, что даже неправильный Глеб поднимается с места, чтобы подать руку Лукреции, приглашая ее на танец. Но самыми прекрасными все еще оставались молодожены, которым принадлежал этот день, и… У Серафима сердце щемит. Лалька тогда вот говорила… что без Серафима все бы распалось, что он делает все цельным. И сейчас… вот как будто бы недавно они все впрягались, чтобы вытащить его из лаборатории. А теперь столько много любящих сердец становились еще ближе под его песню, и это было просто… просто… — И чем больше в кармане бабла, тем его тяжелей удержать, — на манер этакого рэпа продолжает Серафим, у которого тряслись губы, блять. А вот это уже… легкий байт в сторону всей их семьи. Они же правда ебанные транжиры!.. Минусы будут? — Это полная жесть, но мне побоку, ведь у меня есть другая мечта… А мечты ведь должны исполняться. Всегда. И они… это доказали. — Я построю нам маленький дом на отшибе у края земли Он так мал, но уверен, я в нём могу быть и любым, и любим… Потому что… в этой сумасшедшей семейке больше никто никогда не останется один. Ни в одну из тысячи ночей. И это было так прекрасно… что никто не мог сдержаться — это действительно была квинтэссенция и любви, и нежности, и всех самых наивысших светлых чувств. И вот, когда Серафим допевает, все снова ему хлопают, пищат, свистят… В восторге были действительно все, истинно насладившись и глубиной его голоса, и созданной атмосферой. А теперь… Глеб тоже должен спеть, да. Давиду повезло — Голубин от него тексты не скрывал совершенно, в отличие от своего жениха, поэтому тут он был хотя бы в курсе, к чему пишет музыку… но послушают они с Лали это выступление уже из соседней малой оранжереи — перед их выступлением уже-не-Лапиной надо переодеться, а быстро бы она не успела… а Давид-то сразу хитро решил, что ей точно обязательно понадобится помощь… И так они и убегают, когда перед этим Лали вдоволь наобнималась с Серафимом, оставив ему на щеке бледный след от своей такого томно-коричневатого оттенка нюдовой помады с золотыми блестками. И вот на сцену к Серафиму поднимается Глеб. Обнимает его тоже, целуя в губы, слегка с ним качается даже в тишине… — Ты у меня такой… такой… — Балам даже слов подобрать не может. — Сим, это было просто волшебно!.. — Правда понравилось? — беспокойно переспрашивает Серафим. — А вот ты заценил гитару вот там? А вот там переход? А вот еще… ты не представляешь, как я Давида заебал с каждой ноткой!.. И кто бы знал, что исключительно шумный и суетливый ворон в итоге откроет в себе такой повышенный интерес к музыке. И, продолжая щебетать обо всем и сразу, от каждой вот милипиздрической нотки барабанов до всяких переходов, Серафим вдруг затихает, чтобы в итоге обнять Глеба за шею и намертво к нему прижаться. — Я просто хотел… — внезапно тише, но вместе с тем нежнее начинает Кайнов. — Мне иногда так много хочется тебе сказать, но мне кажется, что у меня… не всегда хватает слов. Или они просто… не те. А в песнях получилось по-другому. И я просто… О, Гея. А ведь до него только дошло, что сейчас-то будет петь Глеб. А Серафим этого в живую тоже еще никогда не слышал. — Я просто очень хотел еще раз тебе сказать, что я очень, очень, очень сильно тебя люблю, что бы ты там себе не надумывал!.. — на едином духу выпаливает Серафим, клюнув его в нос. И все равно снова невольно опасливо уточняет: — Получилось же?.. А это ведь… при условии, что Серафим-младший точно остается сегодня с Пумбой, пока родители творят страшные непотребства, культурно выражаясь… а где его лилегуаренок-брат, там автоматом и Герман… это что, даже у них сегодня вся квартира в полном распоряжении?.. — Получилось, родной, — мягко смеется Глеб, едва ли не щеку ему облизывая. — И я тебя… люблю сильнее!.. И вот тут-то все тем же кошачьим рывком отпрыгивает в сторону, смеясь уже громче, пока его не клюнули или не укусили. Вообще-то… Пора петь. И теперь… звучит мягкий-мягкий бит, над которым они с Давидом тоже старались очень долго. Звук такой инопланетный почти, когда Голубин ангельским голосом вступает: — Как можно взять и предать собственные крылья? Он ведь тут имел в виду… под собственными крыльями именно Серафима. У кота, разумеется, кроме грифона Германа, их быть и не могло, а вот у Глеба… у Глеба были. Это отсылка и к их будущей свадьбе, организация которой тоже уже шла полным ходом — ресторан на высоте птичьего полета. И сейчас… он буквально вопрошал о том, как… как можно предать кого-то, кто буквально является частью тебя? Возможно… это и небольшая отсылка к собственной истерике, да. Ведь Глеб… зачастую считал себя Серафима недостойным. — Косой в руках развеялся светлой яркой пылью В кромешной тьме ко мне спустился запах лилий Цветочная песня — самое то для экзотической тропической свадьбы. Попадает в атмосферу — ведь в воздухе действительно пахло разными цветами, даже голова немного кружилась… но Глеб вкладывал в это свой смысл. То, как он умирал об вируса бешенства. Он уже ощущал, как угасает, перед ним открывались врата Умбры… а потом, словно освещенный ореолом, к нему пришел Серафим. Белая лилия — символ истинной чистоты и божественного света. — У-у-о, вера без сияния обретает наледь У-у-о, я боюсь лишь боль других и свою память Вера… вера без сияния — это буквально и любовь без… того чувства окрыляющей влюблённости? Той сказочности, о которой недавно говорил ему Серафим. И Глеб действительно намерен его заново завоевать, потому что… у них никакой наледи не будет, блять. Боль других и собственная память же… действительно его главные кошмары. Его травмы психологические, боль, которую испытывали любимые… — Во мне так много жизней, я как новый свет — ребёнок Много жизней… немно-о-ого отсылочка к следующей композиции про кошачьи девять жизней, которые иногда так хотелось иметь… и про детей — все и так ясно. В их семье имелось такое чудесное пополнение в лице тех двух пиздюков, что сейчас снова доставали Олега. — То, что я чувствую сейчас, нету ничего реальней Осенний дождь и запах белых лилий в моей спальне Ведь теперь… Глеб во всю мощь осознал, что все они… вместе. Есть друг у друга. Эта осень… свяжет их окончательно. И в конце он снова и снова повторяет припев, снова поет про свои крылья, обладатель которых теперь смотрел на него в ответ голубыми глазами-блюдцами, и про запах лилий в кромешной тьме… То, каким спасением стал для него ворон — и в прямом, и в переносном смысле. Кем бы Глеб был без него?.. У Серафима аж… сердечко колотится слишком быстро. Он так и зависает, так очевидно восторженно прижав обе ладони ко рту, и… нет, он рыдать себе категорически запрещает. Потому что вот этот момент хотелось до малейшей секундочки впитать, запомнить до самых мелочей, чтобы на обратной стороне век отпечатался, и… и… Услышал ведь!.. Нет, Серафим все еще не хотел… отказываться от условий этого маленького спора. Просто вот… как будто… нужно было? Но вот сейчас… мелькнула такая робкая мысль, что он готов был сдаться, блять, и капитулировать. И залюбить вот так, чтоб ему аж… чтобы дурно стало!.. Потому что ну нельзя… нельзя вот таким… самым лучшим быть. Таким, что аж… дыхание перехватывает, сердце долбит, и… И хочется, прям, вот аж верещать всем, что… — Смотрите! Мой исполняет! Ой, все-таки вслух раскаркался, да?.. Впрочем, вот сейчас было на все так поебать. И Серафим в еще более широкой улыбке расплывается, показывая Глебу на сцене пальцами сердечки, и… А может, ну, еще немного его побайтить все-таки?.. Серафиму прям… понравилось… А Глеб, собственно, затягивает уже вторую песню после плавного перехода: — Девять жизней, она как кошка И легко парить с ней, не упасть так сложно На самом деле… тут вот было прямое такое продолжение мысли из предыдущей песни — ему с Серафимом всегда безумно хотелось парить, отсюда и ресторан «Седьмое небо», да… но не упасть действительно оказалось весьма сложно — как выяснилось, Голубин так легко обсирается на каждом углу… Но в целом песня была именно про все это… балансирование кошачье. Они тут все, каждый представитель Бастет, успел смачно пошататься, включая молодоженов… но даже не имея девяти жизней, они все смогли сохранить одну-единственную, которая… Была важнее всего. И когда Глеб допевает, аккурат к этому моменту и возвращаются Лали с Давидом. На ней теперь платье… из полупрозрачного везде, кроме груди, в леопардовое пятнышко латекса с мини-юбкой, блять, а на ногах те самые классические Лабутены с таким же принтом и красной подошвой, о которых она говорила. Прозрачный латекс держался на тонких бретельках и еле умещал в себя объемную грудь… но если ее видно, к счастью, не было, то вот трусики… просвечивались смачно. Тот же Глеб понял наконец, как неловко себя чувствовала сестра, когда он обращался при ней. Зато на ее волосах фата тоже уже сменилась с розовой на белую, градиентом переходящую все в тот же леопардовый принт. Красавица, конечно, но есть мнение, что это платье она тоже супругу до последнего не показывала, иначе бы… — Успели соскучиться? — вопрошает Лали в микрофон, когда Глеб, чуть стыдливо отведя взгляд, покидает сцену, чтобы упасть в объятия Серафима. Давид занимает место за диджейским пультом. — А теперь для вас споем мы сами. Зал взрывается аплодисментами, снова свистит и кричит, все ждут, что для них исполнит сама новоиспечённая миссис Деймур, а ведь… она, даже не зная этого, тоже до тогда ещё жениха доебалась, дав ему чисто мотив без слов, чтобы музыку написал. И все ради… ироничного такого сюрприза. И вот Лали запевает: — Не уснёт до утра девочка-ранетка По тебе скучает твоя малолетка Не поможет больше белая таблетка Скоро повзрослеет твоя малолетка Вот — песня о взрослении. В самом начале их пути с Давидом Лали была именно малолеткой ментально, действительно вырастая на протяжении всего пути. Посла первого вступительного припева играет веселая мелодия со свистом, которую написал Давид, который сейчас хлопал на жену глазами… а она, повернувшись к нему, затягивает первый куплет: — Под ноги не смотрела, в тебя врезалась (Ой) После первого поцелуя втрескалась Да даже раньше, блять. С первого взгляда буквально. Но когда впервые поцеловались тогда, в его номере в «Карлтоне», после того, как Лали заживляла ему целительным кошачьим лизем сломанную руку… Лали пропала окончательно. — Она всем говорит, что уже взрослая (Ха-ха) И давно на язык стала острая А что? Пыжилась-то, строила из себя тогда такую гордую и независимую, которой не нужна помощь… а потом… — Убежала к тебе ночью (М-м-м) И шепчет на ухо, что очень-очень хочет Захотела Лали Давида тоже очень быстро. Тогда же, когда поцеловались, уже дурела, когда впервые стояк почувствовала… и дело было даже не в эструсе! И теперь, пока она снова запевает припев… На самом деле, господин муж все еще не отошел от платья. Типа… его буквально никто не предупреждал, да. И сейчас, когда он это все видел… о, каких трудов стоило… идти петь! И сейчас вот, управлять пультом, когда со спины на Лали открывался… такой восхитительный вид! Блять, а спереди… Но песню он слушал очень внимательно. Ушки на макушке держал, чтобы ни единого словечка, ни единого вздоха не упустить. И ведь… Давид помнил, да. Как она от него буквально откусывалась. Как… сбегала к нему. И… Очень-очень хочет, блять! Нет, он сейчас умрет, честное слово. И когда на мгновение Лали снова оборачивается к нему, Давид, искренне оценивший эту иронию, складывает руки в молитвенном жесте. Мол, пощади, прекрасная жена!.. Но Лали щадить не собиралась. За грядущий второй куплет ее и вовсе можно было бы… нормально так отшлепать, потому что вспоминала она… самые темные с максимальной иронией: — А ты думал, она девчонка глупая (Ля-ля) Но обманула тебя, запутала Обещала любовь серьёзную (Ха-ха) Поливала цветы своими слёзами А что? И вправду же в первую встречу перед ним была глупенькая девочка, напуганная, зажатая… которая я в итоге львиное сердце так легко опутала. А рыдала-то сколько!.. Действительно — все тропические растения в их квартире полить можно было. — Ты её не понимаешь (Не-а) Только время зря теряешь (Очень зря) А вот это — отсылка к той ее пламенной речи в день спасения Серафима. Вот тогда, во внутреннем дворе, когда Герман из Свары вылез. Тогда Лали божилась, что Давиду другая девушка нужна, даже воображала там себе… его будущее без себя… Драконит своего льва так драконит. — Не приходит на свидание (Опять) Теперь её увидишь лишь в воспоминаниях И вот это про то, как те адские пять дней Лали его смачно динамила, сидя постоянно с Депо… И вот Давид, кажется, уже и рыкнуть готов? Но Лали продолжает: — Ты не спишь ночами, думаешь об этом Скоро потеряешь свою малолетку Но проходит время, выросла ранетка Не приедет больше твоя малолетка Да, нервов Лали и себе, и ему потрепала достаточно в свое время. Но сейчас, пока на нее правда не зарычали, его чудесная женушка дополняет строчкой, которой вообще не было в первоначальной версии текста: — Ведь она больше и не малолетка, А теперь… твоя мудрая жена!.. Или коротко — вы напугали Давида. Кажется, что у него, блять, даже самые мелкие волоски по всему телу встали от ужаса, потому что… он реально успел надумать себе всякого! Очень… всякого… нехорошего! Особенно когда услышал это вот «скоро потеряешь свою малолетку»… когда только-только надел на нее кольцо!.. Но потом прозвучали последние строки, и… Он будет мстить, блять!.. Исключительно любяще, исключительно нежно, но очень, очень коварно!.. И пока Серафим за их столиком от смеха едва не под стол сползает, решив, что энергия байта сегодня витает в воздухе и передается у них, одноизвилистых, воздушно-капельным, Давид максимально неспешно и с такой вот чисто львиной ленцой выходит из-за пульта. Прекрасный леопардовый пиджак, который, на самом деле, страшно ему зашел, расстегивается и летит на спинку стула, и так Давид остается в белой рубашке и черной бабочке… Которую тут же расслабляет, оставляя черной лентой вот так игриво висеть на шее. И все для того, чтобы расстегнуть и пуговицы на рубашке до… в шаге буквально от максимально допустимых высот, блять. Но чтобы вот ключицы и все такое было прекрасно видно. И рукава закатывает, обнажая руки. И специально вот так микрофон берет, чтобы иметь возможность руку напрячь, демонстрируя не страшные качковые банки, а именно вот такие эстетичные мышцы. Что? Неужели жена думала, что только она может байтить? И вот теперь настало время их первого фита. Первого фита… в статусе мужа и жены. Но вообще-то, одними только расстегнутыми рукавами и воротником Давид ограничиваться не собирался. Ведь сейчас, под этот мощный рейв, он собирался продемонстрировать… еще и свои танцевальные навыки, блять. — Залетаю на танцпол, как будто это сёрфинг, — зачитывает Давид, пока выдает знатнейший танцевальный перфоманс, после которого ему точно станет… жарко. — Если бы был ЕГЭ по рейву, я бы взял пятерки… И намеренно ж… на расстоянии от Лали держится. Дразнится, ага. — Где твое тело — я не знаю, точно не в Нью-Йорке, — продолжает лев. — Мы не расскажем твоей маме, она не в восторге! Он же ведь сначала был уверен, что родители Лали… были бы от него, мягко говоря, не в восторге. И как же Давид в итоге жалел, что не обладает способностью попадать в Умбру и не может лично с ними познакомиться!.. Лали дурно, блять. Ещё Глебу, который готов был ворчать, мол, пусть тут ещё поебутся… пока Серафим явно своей лучшей подружкой страшно гордится. Той самой, что сейчас стояла на сцене, аж замерев. Смотрела на выпирающие на руках вены, на то, как из наполовину расстегнутой рубашки выпирают кубики, на которых у Давида ещё татуировка была с годом его рождения, и… Ей дурно-дурно-дурно. В самом сладком масле слова, блять… Аж в низу живота ноет, и… Она едва не пропускает собственные строки: — Я сияю как кристалл Едем от нуля до ста Не ищите меня больше Этой ночью не до сна Ее-то, блять, этой ночью точно никому искать не стоит. Ночью, которой Лали уже натурально начинала не просто не грезить, а прям бредить… и идеи всякие развратные в головушку дурную лезут… И тогда она, принимая правила игры, когда понимает, что Давид намеренно не даст себя трогать, совсем звеняще-сладко поет: — Если хочешь, убежим Если любишь, докажи Я сегодня не стесняюсь Так что главное скажи Она-то, блять, не стесняется, о да… и буквально требует доказательств его большой любви!.. Влетая в припев таким изящным, но безудержным танцем, что аж грудь скачет, начинает припев: — Дело, кому какое дело Где бродит моё тело Чего я так хотела?.. Да, дяде вот точно было тогда плевать, что будет с ее телом — она просто должна была пойти на вязку со львом. И потому так в тему влетает Давид со своей дополняющей ее вопросы строчкой… — Главное, чтобы ты захотела! Вот уж точно… захотела так захотела, да. Но вот этой одной строчкой Давид лишний раз подтверждает и напоминает всем, что превыше всего для него всегда был комфорт Лали и ее желания. Но эта восхитительная игра друг с другом на этом не заканчивается. И пускай Давид был готов совершенно позорно пасть вслед за тем, как грудь Лали опускалась после каждого ее прыжка, сдаваться он так просто был не намерен. Только не сейчас, когда каждая издевка над друг другом ощущалась так сладко, так… томительно-предвкушающе. — Shake, shake your body Shake your body now, — речитативом повторяет Давид, когда… рывком прижимает Лали к себе. Его рука лежит на ее животе, прижимая к себе со спины, пока ей в задницу упирается… результат всех ее танцев, ага. И Давид прекрасно осознает, что делает, когда буквально… трется об нее, плавно двигаясь в слишком развратном танце: — Move, move your body Move your body now Dance, dance your body Dance your body now Dance your body now, now D-d-d-d-d-d, давай И начинается новая волна бешеной долбежки. И хотя музыка была более энергичной, отстраниться от себя Давид Лали не позволил. И надо ли было говорить, что ему ее пришлось… буквально поддерживать, чтобы не упала на трясущихся коленочках?.. А какой сладкий вздох у нее вырвался… И потому так в тему звучит следующий куплет Давида: — Набираю твой мобильный, на звонке GAYAZOV$ Я нехороший парень, у меня в закладках Brazzers Про порнуху — это очень тонкий байт в сторону львиного прайда и полигамии. Все. Давид больше никогда… даже слова такого не произнесет всуе!.. — Веду себя, как джентльмен, вызвал такси на адрес Если не против, то я приглашу тебя на танец Вот уж точно… пригласил. И надо ли было говорить, насколько сложно Лали было исполнить свою часть снова? Зато Давид был в восторге. И с каким же смаком он пропел это свое: — Как скажешь, да, я заскамил! И останавливаться на этом не хотел. Его финальное «ведь все по жизни так просто» однозначно должно было стать девизом их ебнутой семьи, и… допеть Давид им нормально не дает. Ведь как только заканчивается эта его часть, он просто… отворачивает Лали ото всех и сминает ее губы очень жадным поцелуем. А так как он прячет ее от чужих взглядов… ничего не мешало ему сейчас очень звонко шлепнуть свою кошечку по ягодице. Предусмотрительный Олег заботливо закрыл глаза сразу обоим детям. Лали очень тяжело дышать. Прям… очень. Сейчас они тут устроили настоящие кошки-мышки, но с двумя кошками, совсем как… тогда, перед своим первым разом, они скакали по полям и лесам в виде льва и легуарессы. А теперь вытворяли нечто подобное уже людьми… заранее зная, что сегодня их ждет, можно сказать, второй первый раз. А ведь сейчас один трек перетекает в другой, в котором Лали должна петь особенно высоким и звонким голоском… и она реально аж пищать готова от того, как горит ягодица, которую Давид шлепнул, от одного воспоминания о том, как в нее сзади… упиралось, от мысли, что и сейчас там… стоит… А после ещё целой порции долбежки, под которую отжигали гости в зале, Лали все же вступает с припевом: — Мы слишком молоды, мы слишком трезвые Твои движения такие резкие А ведь… оба сегодня реально ни капли алкоголя и не выпили — им, блять, и не надо. И движения… о, как Лали мечтала о всяких… ритмичных, резких… сейчас глядя на то, как играют изящные мышцы ее супруга под рубашкой… — Не нужно повода, мне нужны действия Твои движения такие резкие О, поводов ей действительно не нужно… и действий она так ждёт. Ой, так ждёт… А он ведь Давид действительно на этом не остановился! Потому что после танцев ему стало действительно ужасно жарко. Конечно, только после танцев, разумеется, безусловно… И потому… рубашка летит вслед за пиджаком. Он буквально остается без верха, и… ни о чем не жалеет, блять. Только не тогда, когда Лали смотрит вот так. — Я не под кайфом, я не напился, Но когда с тобой летали, будто заново родился В их случае — именно так. Он буквально… переродился, как какой-нибудь феникс, чтобы… «стать лучшей версией себя», как завещали в ебучей «Субстанции». Потому что с правильным человеком… ты всегда хочешь быть самым лучшим. — Я ненормальный, не в адеквате Я разбиваю все колонки на пустой холодной хате Сега демонстративно громко вздыхает, вспоминая погром в своем клубе. Благо, что хотя бы мальчишник прошел мирно. Если игнорировать то, что запах от выжранной Глебом кошачьей мяты до сих пор не выветрился, чем весьма осложнял Сеге работу. И теперь он зачитывает свой рефрен, делая богоподобные отсылки на «Матрицу», чтобы… снова отдать ход жене. И Лали, которую реально просто… на постоянной основе разъебывает с того, что у нее теперь уже мужа, блять, есть ебучие кубики, сейчас выносит особенно сильно — в свете неоновых огней его тело смотрит особенно так… так… Что ей буквально хочется завопить в микрофон: «девочки, я с ним ебалась!!!»… И сегодня будет. Ой, как будет… А приходится ей просто петь снова припев. Ну и где справедливость? А потом ещё и перейти ко второму куплету, который тоже исполняла она: — Я еле живая, не переживай Со мной всё отлично, внутри сожжена Буквально, блять. Сейчас вот сожжена от звериного желания, еле живая, потому что аж дыхание перехватывает… кубики!!!.. — Всё не так, как ты думал, не как ожидал А ожидали ли они оба вообще, впервые встретившись, что… реально поженятся?.. — Но теперь мне на всё наплевать! — буквально пищит Лали, подчеркивая тем самым, что… да. Все прошлое осталось в прошлом. И ей же вторит ее всегда и безоговорочно согласный с ней муж: — Знаешь, первый снег бывает первым только лишь однажды Ты бежишь навстречу, на тебя посмотрит каждый Это такая забавная отсылка на то, что сегодня они… очень много вещей повторяли из тех, что были… в самом начале их пути. От каких-то отказывались, чтобы строить на них новое, а какие-то… восстанавливали в памяти особенно трепетно. Как ебучий «Карлтон», да. И про «посмотрит каждый» тоже не припиздел!.. Но самое главное было то, что Лали всегда… бежала к нему навстречу. — Всё выглядит как драма, но яда меньше грамма А это вот… вспоминал, как она на него шипела раньше. Как хотела казаться большой и страшной кошкой, сильной, независимой… а на деле была его нежной кошечкой. — Зачем тогда тебе всё это надо? Правильно. Потому что да… прошлое остается в прошлом. И вот тут уже Лали к чертям пропускает последний припев, позволяя рейву долбить басами абсолютно своевольно, потому что сама замужняя женщина к своему мужу и льнет. И как же… будоражаще получается делать это почти кожей к коже, учитывая, что Давид без рубашки… Оставался их последний фит, и потом Давид завершит эту огромную вечеринку своим сольным исполнением, написанным для байта товарищей-тигров… и все! Свободна! Отель!.. — А теперь… — объявляет Лали после очередного животного поцелуя с мужем в микрофон: — Мы хоть и пропустили исполнение Глеба про девять жизней, все равно отлично его слышали. И у нас тоже есть желание вдарить… кошачьим, присутствующие господа из Бастет… — If you wanna be my friend, — заряжает Давид совершенно иронично, не забыв покрасоваться перед всеми их сияющими колечками, — Baby, give me pet little funny cat… Вот теперь Олегу приходится, на всякий случай, детям закрыть еще и уши. Мало ли, вдруг кто-то продемонстрирует способности полиглота?.. Бедного Глеба приходится буквально откачивать от полуобморочного состояния, пока Серафима аж разъебывает от гордости и за Лали, и за Давида сразу. Вот это феерия, блять, вот это он понимает!.. — If you wanna be with me Baby, set me free and come on meow with me, ага Потом эту часть Давид повторяет. Но на этот раз финальное «meow» своим самым ангельским голосочком делает Лали, и снова начинается бешеная долбежка. В своем куплете Давид отсылается на родной Питер, респектуя своим друзьям и доводя Пумбу до скупой слезинки, а потом очередь снова переходит к Лали. — Меньше доброты — больше красоты После темноты мы с тобой на «ты» Ох, а как раз ведь стемнело… и с каждой спетой строчкой отель был все ближе и ближе… — Я сказала: «мяу», что мне скажешь ты? И слово, так сказать, снова переходит к Давиду, продолжающему зачитывать — на этот отсчитывает до четырех то, что ждет всех фанатов рейва, завершая в унисон с Лали символичным «А насчет четыре — пизда твоей квартире», учитывая, что соседи в их доме от вечных звуков дикой природы из их квартиры должны были просто в восторге… И тогда бит становится особенно беспощадным — Давид и Лали сцепляются локоточками, чтобы начать кружиться по сцене, как в русских народных танцах, потом, разумеется, меняясь и кружась уже в другую сторону. — Девочке твоей девятнадцать лет У неё со мной есть один секрет Хотя… можно ли после этой перфомансной свадьбы считать это секретом?.. А Лали повторяет свой рефрен, чтобы они с мужем могли перейти к самой шедеврочасти песни, где они аж семь раз повторяют: — Кто сказал «мяу»? — Я! — отвечает своему мужу Лали снова и снова. — Come one, baby, check it out! И перед последней басовой долбежкой Давид огорашивает пляшущих гостей внезапным: «сели, сели, сели!»… — Прикинься киса песиком Понюхай сумку носиком… …чтобы сразу после последнего аутро от Лали заорать: «прыгаем!». И гости, блять, прыгают. У них нет выбора, когда на них рычит лев. А последняя песня была такой чисто… тусовочной. Это был такой жест «мое увожение» в адрес питерских тигров и просто… лишнее подтверждение тому, как велик Давид Игоревич. Потому что рядом с Давидом Игоревичем теперь отныне и навсегда самая лучшая женщина на свете. И сейчас он просто… устраивает дичайший флекс под свое: — У меня нету тормозов, у меня нету берегов Береги голову, если ты размотаться не готов Ты готов? Я готов! Ты готов? Всегда готов! Ты готов? Я готов! Значит не нужно лишних слов И все просто… уходят в окончательный отрыв. И даже суровая Анфиса очень лихо отжигает вместе со своей сестрой. — Утром собираю мысли — я будто играю в пазлы «Алиса в пограничье» — задания опасны Моя мания величия — это не повод хвастать И это — очередная подъебка в сторону всех Симб, которые мнили себя королями. А Давиду вот… мнить не надо было. Потому что теперь, благодаря их любви, он совершенно нескромно знал, что он именно таким и является. Ведь как можно не быть королем, когда рядом с тобой королева? — Смотрю глазами тигра Ты проиграл, я выиграл Ну, а был ли в этом выбор? Какой у тебя выбор? Оглушительный рык Лали в микрофон, последовавший после этого, заставляет многих невольно вздрогнуть. Никто же, кроме Давида, не знал, как она научилась рычать в родах. И вот теперь ее мужа невольно самого на мурашки пробирает, особенно когда этим сексуальным голоском она протягивает свое «Girls, Sex, Pump, Dance». А потом настает уже очередь Давида шокировать всех своими глубокими познаниями немецкого… И вот тут Серафим не может не посыпаться: — Ну держись, «Карлтон». У вас сегодня будет сниматься немецкое кино. А на сцене продолжается жесткий рейв. И вот в момент, когда надо было снова рычать, чета Деймуров делает это вдвоем и сливается в новом страстном поцелуе… А сказочная свадьба успешно завершается, и теперь настало время побыть наедине. *** На самом деле… не выпить ни капли алкоголя было сознательным решением, чтобы… не устать в течение праздника слишком сильно и приберечь силы на более приятные вещи, чем какое-то бухло. Вещей с собой много не брали — только самое необходимое, включая… презервативы, да, потому что эструс, блять, был не за горами — это чувствовала и сама Лали, и Давид… по запаху, что в скором времени может немножко свести его с ума. Судя по всему, придется он как раз на поездку в Африку… И вот они… отпирают номер, выбранный Серафимом… И Лали буквально сразу пищит. Место оказалось потрясающим — в прошлый раз Давид жил в императорском люксе, в котором было несколько комнат, в этот же раз они остановились в однокомнатном клубном номере, но очень просторном — и выбор был понятен. В этот раз Давиду и Лали не нужна, блять, никакая переговорная, зато… пригодится терраса, которой не было у императорского люкса. — Так вот, о чем говорил Сима… — выдыхает Лали, когда, сбросив туфли и держа при себе только маленькую сумочку, в которой были и презервативы, и… ещё кое-что что важное, на эту самую террасу и выбегает. Она была просто огромная. Тут имелся и столик со стульями, но выбор новоиспеченной жены падает на то, что точно приметил и ее лучший друг — на здоровенную белоснежную софу с кучей мягких подушечек. Вид отсюда открывался прямо на Кремль и Красную площадь, а еще, по традиции, было очень много растений — начиная от небольших клумб, заканчивая плющом на ограждении и целыми туями. Ох, не завидует Лали тем, кто живет в соседних номерах, особенно снизу — они сами были на самом высоком этаже. Хотя, есть мнение, что сегодня их услышат даже прохожие… У Лали аж мандраж был. Почти такой же, как в самый первый раз, и… такое же сильное предвкушение. И когда к ней, оставшейся в платье без туфель и фаты, подходит со спины Давид, для приличия в пути снова надевший хотя бы рубашку, иначе бы жена начала начала творить непотребства уже пока он был за рулем… и он обнимает ее, любующуюся ночными огнями, Лали снова буквально трепещет. Разворачивается в его руках мгновенно почти, потому что вид такого светящегося от любви… и даже немного звенящей похоти Давид был гораздо лучше Москвы, и… — Зна-а-аешь, муж, у меня была целая огромная свадьба на подумать… всякое… — мурлычет она. — И там же холодильник свой есть? С морозилкой… в которой есть кубики льда… Учитывая, что погода сегодня была отличная, в течение дня температура поднималась до двадцати четырех градусов, к вечеру ощутимо прогрев воздух и сам город, а Давид научился буквально считывать каждую ее мысль… Он должен был ее понять. — Но я хочу начать с тебя, — продолжает Лали, теперь подталкивая Давида к той самой софе и заставляя сесть. Сама… встает перед ним на колени и, вот так смотря снизу вверх, принимается теперь уже сама расстегивать его рубашку заново… — Во-первых, потому что ты меня уже радовал после девичника… во-вторых, потому что я тут решила, что… маловато тебя облизываю в последнее время… А внутренней кошке-то хочется! Да что уж греха таить… человеку тоже… И потому, откинув рубашку в сторону, Лали расстегивает и ширинку брюк… но пока их не снимает, а открывает свою сумочку, доставая оттуда… кокосовые взбитые сливки, блять. От молочки внутренняя кошка тоже дуреет, хоть и не как от самого Давида, а кокос — прямая отсылка на Мексику, раз уж они сегодня вспоминают весь путь своей любви… И даже на коленях Лали стоит так же, как тогда… когда после лаборатории рану на его ноге заживляла. Трясет баллончиком, чтобы сливки вспенились получше, и… приподнявшись, с характерным шипением некоторые количество просто… без предупреждения выдавливает не сопротивляющемуся мужу прямо на живот, чтобы тут же… начать слизывать, буквально… лакая… Это ощущается самой настоящей пыткой, блять. Буквально… самой страшной, но одновременно самой сладкой пыткой. Потому что Давида абсолютно искренне будоражило от самого ощущения ее горячего юркого языка на своем теле, от того, как медленно-медленно он скользит, собирая буквально каждую микрокапелюшечку этих ебучих кокосовых сливок. Они, наверное, сладкие, что пиздец должны быть. Прямо вот… чистый сахар. Но личная главная сладость Давида сейчас стояла перед ним на коленях, совершая… совершенно развратные вещи с этим вот дьявольским огоньком в глазах. И теперь Давид… так протяжно стонет просто в момент, когда их глаза встречаются. В штанах — уже по традициям, блять, просто каменный стояк, но он знает… знает, что так легко эта жаркая пытка не закончится точно. Как минимум, пока Лали… не оближет его всего? Член с головкой из сбитых сливок. Ебанное, блять, блядство. Хотя… о каком блядстве вообще может идти речь, когда они только что буквально стали мужем и женой? И да. Про кубики льда он, разумеется, все прекрасно понял. — Я… я тебя понял… — А у льва-то даже язык заплетается, и голос звучит совершенно по-котеночьи. Ему… страшно хотелось… всякого, блять. Во всех позах. И сейчас нетерпеливость буквально кипела в крови, но… Кто он такой, чтобы противостоять желаниям любимой женщины? — Я… Бля-я-я-ять, Лаль!.. И вот эта вот… готовность обкончаться просто от того, что она его облизывает, стоя на коленях. Это вот… высшее проявление любви, да? Еще какое — потому что Лали действительно и не планирует останавливаться. Ее саму всю мурашит, в жар бросает, и она не удерживается от мурлыканья, буквально тарахтения трактора… пока покрывает взбитыми сливками Давида снова и снова, обводя языком каждый из шести выделяющихся кубиков, потом — отдельно по цифрам его татуировки… — Я не закончила, — причмокивания и так… развратно слизывая сливки с собственных губ, мявкает она. — У меня десерт, не мешай… но стонать и урчать разрешаю… И медленно поднимается выше, из-за чего приходится приподняться с колен, чтобы теперь… буквально обмазать взбитыми сливки торс, подползая к шее… у львов в обращении обалденная грива, а у Давида — втройне, да даже… в самое огромное, бесконечное число раз лучше, чем у остальных, но не суть — суть в том, что в человеческом облике обычно защищенная шея была открытой и оттого… особенно чувствительной. Это Лали уяснила давно. И теперь… Сливки остаются уже на ней. Лали буквально всасывает их ртом и с левой, и с правой стороны, оставляя засосы на коже, потом обводит языком ходящий ходуном кадык… И слегка отстраняется, упираясь руками в колени Давида, чтобы заглянуть ему у глаза. И смотрит так… кошачий поцелуй, блять. Даже спустя время… Лали не переставала одаривать Давида ими… И теперь, все еще любяще и чуть осоловело моргая, она запускает ладонь и в его штаны, и в белье… и сама стонет от того, каким твердым ощущается член. Лали неспешно его гладит, при этом… Буквально решая добить: — У нас впереди вся ночь, и мы можем попробовать… по-всякому… — как тогда, когда они за сутки слились воедино… сколько там раз?.. — Но начать нам стоит все же… по классике… я хочу в твои прекрасные глаза смотреть, но дело не только в этом… просто есть мнение, что я… восстановилась после родов так, что… ну, знаешь, надо аккуратнее… узковато может быть. И специально, едва договорив, дергает его брюки вместе с бельем так, что заставляет Давида приподняться на мгновение… и теперь взбитыми сливками она мажет уже по члену, да. Чтобы обдумывал, блять, ее слова одновременно с тем, как она старательно вылизывает и обсасывает этот каменный стояк, не забывая блаженно урчать. И вот тогда Давиду приходится до боли в намертво сведенных пальцах вцепиться в ближайших к нему подлокотник. Кажется, что от его мощи дерево трещит, и кажется, что он даже… когти, блять, выпустил, потому что как сквозь толщу воды до него доносится треск ткани. А может, это с треском умирала вся его сомнительная выдержка. Давид не был уверен, ведь… Это был пиздец. Всю его чувствительность выкрутили даже выше возможного минимума, заставляя слишком остро реагировать буквально на каждое движение. И вот лев с этим фирменным раскатистым рыком стонет, невольно запрокидывая голову… И от этого мурашит еще сильнее — поток воздуха проходит по зацелованной ей коже, заставляя по телу прокатиться еще большую волну жара. Давид… плавился, блять. Физически и… а что в это время творилось в его голове!.. Потому что он буквально каждое слово Лали всегда принимал к сведению, но сейчас… сейчас… Для того, чтобы застонать еще громче, ему достаточно… даже просто мыслей. Давид… он не просто изнемогал, блять. Он плавился, он с ума сходил, он… Он сейчас готов был самым несчастным котеночком заскулить, моля свою самую невероятную о пощаде. Но прерывать эту пытку, пока Лали не наиграется, Давид категорически не сомневался. А сейчас вот только и смог, что явно заплетающимся языком прохрипеть: — Я ведь… я… блять… Я так тебя… лю… Впрочем, договорить у него не получается, ведь новое движение ее языка, потому что вон там вот осталась маленькая капля сливок, заставляет его издать новый громкий стон, смешанный с рычанием. И кажется, что… лед сегодня в его руках будет просто таять, но… Он искренне был настроен использовать эту ночь сполна. Как и Лали. Лали, которая, как минимум, израсходовала уже всю упаковку сливок, вдоволь облизав мужа практически целиком… и теперь… — Нет, я тебя люблю сильнее, — с лукавым видом возражает она, в последний раз облизывая губы от самых остатков. — И чтоб ты знал, мне было очень вкусненько… но сейчас будет вкуснее… Потому что теперь, когда сливки закончились, и нет необходимости облизывать член по сторонам, Лали может взять его в рот целиком. У самой в трусиках потом настоящий просто реально от осознания, что она только что с Давидом вытворяла… и что ещё будет… но она всерьез намерена сначала свести с ума именно его. И вот она уже заглатывает член так, чтобы головка уперлась в самое горло, урчит при этом, посылая восхитительную вибрацию… и даже руками помогать необходимости нет — Лали вбирает его в себя весь. И вот так активно двигает шеей, то выпуская член изо рта, то вновь беря его до самого конца, что аж в лобок носом упирается… а когда ласкает чуть выше, чтобы иметь возможность играть с головкой языком, то еще и щеки втягивает, чтобы невероятно сладкое давление получалось… И то, что я скором времени она чувствует во рту вкус густой спермы… это вполне закономерный эффект. В этот самый момент член как так был не в самом горле, в именно во рту, и потому сперма каталась у Лали на языке, попав и на губы, и частично на лицо… Но и это было коварным планом. Потому что теперь она, смотря на Давида снизу вверх с темным желанием в глазах, просто… рукой, как лапкой, по-кошачьи умывается, по сути, все белесые капли и собирая так, чтобы отправить их себе в на язык — где им и самое место. И все это, не разрывая зрительного контакта, улыбаясь лукаво-лукаво… хотя у самой между ног жар просто запредельный, а соски аж ноют от того, как встали и жаждут ласки даже под латексом платья… Вот и причина ее немного… охладить… с помощью льда. И у Давида особенно громкий стон срывается… просто от одного это вида. В моменте аж… прошибает, блять. По телу прокатывается волна особенного жара, и в мышцах такое приятное покалывание, и даже перед глазами на мгновение темнеет, и это… сука, это было похоже на оргазм. Только вот… без спермы. И у него все еще колом стоял. И… — Блятьблятьблятьблять, — единым потоком совершенно бессвязно повторяет Давид, когда силой рывком поднимает ее к себе, чтобы жадно поцеловать. Даже сам этот поцелуй выглядел как чертов разврат — все эти сладкие причмокивания, сплетения языков, прикусывания губ. И вот на всю уже многострадальную террасу раздается новый звонкий шлепок по заднице Лали. — Принеси лед, пожалуйста, родная. Я немного… О да. С таким каменным стояком Давиду было бы весьма затруднительно дойти даже до холодильника. И вот смеющаяся Лали идет за драгоценными кубиками, а ее муж… отчаянно борется с желанием обхватить сейчас член рукой, блять. Потому что он услышал… это родное хлюпанье между ног. И его блядски повело. В совокупности с приближающимся эструсом, это было… было… И вот они меняются местами. И Давид сам так сладко предвкушающе дрожит, когда… даже слишком поспешно избавляет ее от платья, потянув верх вниз. При одном только виде ее груди с губ срывается стон, но… нет. Пускай сейчас казалось, что он обкончается от любого малейшего трения, он хотел… не торопиться. И вот жаркие губы касаются шеи Лали, оставляя на ней хоть и кратковременные, но очень темные метки. Одна рука в это время ласкает левую грудь, то просто сжимая, то дразня соски, пока во второй… уже кубик льда. От жара Давида они начинают быстро таять, но он все равно… медленно, неторопливо, максимально неспешно… кружит им вокруг ее груди, как по спирали, постепенно сужаясь. И в момент, когда кубик льда останавливается на одном соске, жаркие губы обхватывают второй, даже его прикусывая… А грудь у нее все еще осталась очень чувствительной, и… теперь уже Лали не сдерживает стонов, совсем не жалея ни соседей по отелю, ни гуляющих на улице людей, потому что… она вся млеет, тает быстрее самого льда в руках Давида, и… Это такой совершенный контраст. Холод льда, будоражащий вставший сосок на одной груди, и жар языка и рта мужа на второй. Лали пробирает на сладострастную дрожь, она уже начинает нетерпеливо ерзать под Давидом, желая прижаться ближе, потереться… но теперь она передает управление ему, тоже позволяя играть с собой как угодно. От сосков словно бы тянется вниз, к низу живота и оттуда к самому лону, очень знойное чувство, истинное первобытное звериное желание… Лали трепещет, попискивает, скулит, срываясь той на вполне человеческие стоны, то на кошачье «мявк, мявк»… ее пальцы зарываются в волосы Давида, а ногами она, не выдерживая, обвивает его бедра, к себе прижимая… и аж рычит, когда чувствует, как его стоящий член упирается в ее насквозь мокрые трусики. — Знаешь… — выстанывает она. — Я раньше не понимала, когда фера говорили… что одежда это так… противоестественно… но сейчас… сейчас… Потому что сейчас она ощущалась такой… лишней. Мешала, блять. Лали извивается вся, буквально грезя о том, чтобы самой насадиться на член… Но она совершенно не против позволить Давиду себя… ещё немного подразнить. А он, конечно, не торопится, хотя сам… совершенно адски изнемогал. У них было все время мира, и Давид… хотел использовать каждую его секунду. И вот ледышка в его руках превращается в воду, которая скатывается по груди Лали мокрыми дорожками, очерчивая ее силуэт, и тогда он… абсолютно не торопясь, всей поверхностью языка, чтобы тоже по-кошачьи, проходится по ним, чтобы собрать все до последней капли. И видит же, как мурашит. И… слышит всякое. И потому с такой дьявольской улыбкой Давид просто укладывает Лали на софу, чтобы рывком потянуть с нее это совершенно блядское платье. — Это пиздец, Лаль, — искренне выдыхает он, вспоминая свою первую эмоцию тотального слэя, когда этот латексный разврат увидел. — Это пиздец, это просто пиздец… Трусики, собственно, чтобы не тратить на них время, просто безжалостно рвутся — в конце концов, ну зачем они Лали? При живом-то муже. И вот он берется за новый ледяной кубик, начиная медленно вести им ниже по плоскому животу от ложбинки между грудей. И пусть сейчас да, живот был именно плоским… Давида так будоражила мысль, что у них ведь… сын есть. А они все равно друг другом насытиться не могут. Лед продолжает двигаться по телу Лали, останавливаясь в районе пупка, пока Давид ровно по мокрым следам свою дорожку жарких поцелуев прокладывает. За одним растаявшим кубиком добавляется второй, и прохладные капли катятся все ниже… ниже… Давид ведь специально… дует. Так, чтобы эта контрастная влага прошлась и по такому же влажному, но при этом чертовски разгоряченному лону, создавая новую… феерию. И ведь специально сейчас… самой чувствительной, самой нуждающейся зоны не касается сам. Только вот… через лед. Лали аж воздух шумно через зубы втягивает. Снова вся выгибается, извивается, губы кусает, но глаза старается не закрывать — она хочет Давида видеть, не хочет ни секунды упускать… вот возможности наслаждаться видом своего мужа, сейчас самого перевозбужденного, но доводящего до состояния аж дрожи от нетерпения и ее. Ее всю мурашит, просящие, скулящие стоны срываются с пухлых искусанных губ даже без прямых прикосновений до… самого разгоряченного места, которое совсем не остывало даже от холодных капель… — Я не… мо… гу… я… я… Лали так трудно совладать с дыханием… оно постоянно сбивается, воздуха буквально не хватает, и… ей так сильно хочется. Она жаждет, она изнемогает, она готова умолять и даже плакать… и вот в какой-то момент она теряет контроль к чертям. Рывком, рыча, тянет Давида на себя… буквально вынуждая в себя войти. Получается немного резко, и Лали шипит сквозь зубы, но даже легкая боль растягивания… кажется такой сладкой. Лали невольно спину Давиду царапает, но впивается именно ногтями, не выпуская когти, притягивает его к себе совсем вплотную, на эмоциях облизывает смачно щеку, чтобы потом, глядя в глаза, буквально… приказать: — Если ты сейчас же не начнешь двигаться, я… я тебя со всей ягуарьей мощью… укушу… Неважно, что опять забыла про презервативы… об этом подумает потом… Зато Давида вот озаряет, блять. И он невольно даже утробно хохочет, пока по спине табунами мурашки бегут от того, как в ней узко… и на сколько глубоко при этом получилось войти. — То есть… мы настолько решили повторить историю?.. — смеется Давид и тут же, даже не давая осознать сказанную им мысль, начинает чертовски глубоко двигаться, приникая губами к соску. И сейчас в каждом толчке, в каждом слове, в каждом соприкосновении губ была бесконечная любовь, страсть, нежность и… Надо ли говорить, насколько восхищенно-завистливо на них смотрели все гости отеля на следующее утро, когда они, абсолютно невыспавшиеся, но бесконечно счастливые, выползли из номера?.. Но им было поебать. Они просто были счастливы. *** Жертвой блестященького шампанского в итоге пал Серафим. Ну, вот в момент, когда уже пошел прям лютый флекс, да. И вот весь пиздец этого шампанского был в том, что да, оно было страшно красивым и блестящим, и пилось легко… и все приводило к тому, что ты и не замечаешь особо, что ты пьянеешь. Короче, да. Они приехали в пустую квартиру… буквально только что. Действующие лица те же, место действия сохранилось, только немного поменялись ролями. И если буквально пару дней назад поперек кровати, пялясь в потолок, тут рыдал Глеб, то теперь откровенно пьяный Серафим лежал и лыбился, как дурачок. Просто вот… пиздато было. Аж в итоге со своими кожаными перьями смирился. До сих пор не раздевался. — Знаешь, че хочу? — внезапно интересуется он у Глеба, даже чуть приподнимая голову. Нет, Серафим был не в состоянии невменько, а просто вот… страшно разомлевший и прям весь разнежившийся. Как будто и не выдавал последний час лекцию Глебу на тему музыки, причем на таком уровне, как будто занимался этим всю сознательную жизнь. — Птичек. Недолгое молчание. Серафим предательски сыплется, когда до него доходит, как это двусмысленно прозвучало. — Да этих… мне Лали давно показывала! Типа светяшки, с потолка свисающие. Там были в форме чаек, но чаек я не люблю, с ними ебать пиздиться надо… — Ох уж эти криминальные будни ворона. — И у них еще такой пиздатый желтый теплый свет был. Как у ночников. Уютный очень. И прямо вот… весь потолок ими обвесить. И когда темно будет уже, чтобы чисто они горели, потому что, раз мы будем почти под небом, то типа… наверху же тоже никогда не бывает прям полностью темно, но обычно это вот такой приглушенный свет. Ну типа… понял, да? Иллюзия неба. И хотя логику он в процессе сам проебал, и этот внезапный свадебный вброс был очень стихийным… Улыбка в итоге только шире стала. — А еще я зна-а-аю, че надеть хочу… — продолжает Серафим. — Но я тебе, разумеется, ничегошеньки не скажу. Я это только Лали покажу. И вообще, родной, так и будешь там стоять?.. А Глеб просто… он сам тоже пил сегодня, но в этот раз не так шибко много, и… теперь просто стоял в дверях и широко улыбался, глядя на своего жениха, такого разомлевшего и… вроде даже счастливого, да?.. — Я любовался, — отвечает он, наконец проходя вглубь комнаты. Он падает на кровать рядом с Серафимом, но ложится на не спину, а на бок, подпирая голову рукой, чтобы иметь возможность смотреть и дальше. — Все будет так, как ты захочешь, — обещает Голубин. — И я не буду подглядывать, что ты наденешь, потому что потом все равно рассчитываю это всё снять… и про птичек мне очень нравится. Хотя до того, как Серафим объяснил, что имеет в виду украшения на свадьбе, ягуарье сердце и пропустило ревнивый удар, да. — Я так тебя люблю, Сим. И я… я так жду, когда тоже смогу тебя звать… прям мужем. Это будет… самый волшебный день в его жизни, хотя он и не мог не признать, что не менее волшебной была каждая секунда, проведенная с ним. — А потом Бразилия, м-м? — продолжает мурчать довольный Глеб. — На карнавал мы, к сожалению, не попадаем, но октябрь — очень удачный сезон по всем остальным параметрам… Бразилия — это Амазонка, да. А Амазонка — это река. Серафим уже запомнил, что на их с Давидом свадебное путешествие Лали запланировала речной круиз, хотя название реки благополучно забыл. Не потому, что не придавал значения, а просто… Для него ж двадцать четыре года жизни единственной рекой была обоссанная Москва-река, в которой неправильный Глеб вообще не пойми как выживал! Ну, и номинально Серафим знал, что в Питере много рек, но увидел их вот недавно. А теперь столько новых названий, мест, впечатлений посыпалось на одну кудрявую голову, что птичка уплывала и немного путалась, но очень старалась запомнить все. И… — Главное — это никаких речных круизов! — решительно изрекает Серафим. — Ты прикинь, увидит Лали какую-нибудь анаконду длиннее, она ж ее отпиздит, сожрет еще, но она ж ее за раз не сожрет… И куда мы денем какую-нибудь двадцатиметровую змеищу? И сам же аж сыплется, блять, когда переворачивается на бок и подползает поближе, чтобы прижаться близко-близко. Вздыхает мечтательно, буквально упиваясь вот этим ощущением счастья, которое аж… как вот эти пузырики в сегодняшнем шампанском, прямо искрилось на кончиках пальцев. — Хочу попырить на эти их водопады… Игуанные, вот! — На самом деле, бедный водопад назывался Игуасу, но Серафим это в рот ебал. — Но я типа… я не очень представляю, что такое водопад, я их только на картинках видел. И еще хочу на пля-я-яжи, больше пляжей… И, возможно, тебе даже удастся затащить меня в воду!.. А еще хочу прям в джунгли или какой-нить заповедник, а еще пиздато было бы каких-нибудь обычных ягуаров встретить… Прикинь, это ж они тебя за своего признают! Да ведь? А еще я видел… там ж есть гора, которая прям называется Сахарная Голова! Вот туда хочу… Я везде хочу!.. С тобой. Для него, в жизни дальше Москвы и Подмосковья не выбиравшегося, внезапно открылся целый новый мир. Они успели сгонять в Мексику, в Питер, а впереди — Африка и Бразилия. И еще… столько всего. И забавно, что при этих всех красотах… В свой личный мир Серафим сейчас пыхтел, бездумно скользя руками по его спине. — Ну и хорошо, что без карнавала, а то какие-нить разряженные попугаихи ходили бы, хвосты крутили перед тобой, — фыркает Кайнов, и вот сейчас не поймешь — он имеет в виду девчонок или все-таки… реальных птиц. — А еще, а еще, кстати… я понял, что это официально не сделаешь, но, но, но!.. А вот тут, блять… повело. И вот Серафим аж сам задыхается, пока ластится, чтобы… языком контур татуировки на шее повторить. — Меня не ебет, но я собираюсь спиздить твою фамилию, даже если не официально, — совершенно ангельски продолжает Серафим. — Ну типа прикинь, ворон с фамилией Голубин, понял, да? А еще мне просто… хочется. И… И вот за ухом едва ли не невинно и целомудренно целует, как будто ничего не было. — Мне хочется, — уже значимее повторяет Серафим совершенно ангельски. — Это ж аргумент, да? — Это главный аргумент, я бы сказал, — мурчит ему Глеб, сползая чуть ниже, чтобы поймать его губы своими и… слегка прикусить нижнюю, оттягивая ее. — Серафим Голубин. Мне нравится. Его всего распирает от чувств. От знания, что его любимый действительно… настолько жаждет вверить себя ему целиком и полностью, чтобы вот… прям семья, да. — А это тогда… Герману тоже поменяем? — уточняет Глеб. Они успели провести жесткую операцию, к счастью, с помощью юриста Марка, чтобы официально Германа зарегистрировать, раз он действительно научился быть человеком. Раз у него не было матери, пришлось разыгрывать целую эпопею, якобы младенца им просто подкинули… и оформили они все права главного опекуна, разумеется, на его папку, но и про Глеба, как мамку, не забыли — у него теперь есть официальная доверенность. Как минимум, это понадобилось, чтобы смочь как раз ездить за границу. А пока… Глеб, все мурча на тему того, что они станут полноценной семьей, все же тянется Серафима от этой кожаной рубашки с имитацией перьев избавить. Жарко же. — Я уже потом понял!.. — деланно вздыхает тот в свою очередь, потому что, чтобы кожу снять, надо было руки от Глеба оторвать. — Ребенку-то надо было, блин, двойную фамилию делать!.. Мелкий грифончик с такой же птичьей фамилией — это было бы тоже весьма восхитительно. Он же ведь… сын. И в моменте вот это осознание, что у них буквально своя маленькая семья, прямо с сыном и… готовящейся свадьбой заставляет Серафима расплыться в новой глупенькой улыбке. И вот адская рубашка летит в пизду, а сам Серафим обратно к Глебу. Зарывается обеими руками в светлые волосы, страшно их взъерошив. Весь вечер сегодня хотел! А то сидел все рядом, красивый такой, что пиздец, а хотелось… вот этого домашнего хаоса добавить. Чисто как метка такая, мол, «мой мужик». Воронам так-то… не свойственно территорию метить, но Серафима в последние несколько дней безбожно несло. Но сейчас вот… особенно. И вот он все целует, страшно непослушными пальцами разбираясь с чужими, о Гея, прямо блестящими пуговицами, и едва ли не клянется: — Я потом до самой свадьбы отстану!.. Клянусь, честное Кораксовское!.. Просто… блять… хочется… Аж скулить, блять, хочется от того, как хочется. А особенно, блять, героическим Серафим считал то, как в последнее время сохранял невозмутимое ебало в моменты, когда Лали рассказывала про свой безостановочный траходром. Потому что… сука… хотелось же тоже!.. Но в связи с тем, что их… желания вечно расходились, а еще с детским садом, Серафим выучился про свои желания заваливать ебало… Но вот сейчас просто не мог совершенно невинным голосочком не ляпнуть, уже скользнув одной рукой под ебучую Глебовскую рубашку, чтобы кожи коснуться: — Ой, или мне спать лечь?.. А то знаешь, так утомился, так утомился… — Куда… — смеется Глеб, буквально по-кошачьи его руке навстречу выгибаясь. — Спать — это что?.. Да, не всегда совпадало, но… это совсем не значило, что Голубину не хотелось, блять. Ему-то… Как раз очень хотелось! И теперь он, оставив Серафима без рубашки, тянется, чтобы поочередно поцеловать обе тату с цветами сначала под одной ключицей, а потом и под второй… чтобы потом провести языком от ложбинки между ними до самого кадыка, мурча: — И кто сказал, что я хочу, чтобы ты от меня отставал?.. День вышел полным эмоций, и… раствориться в любви звучит как идеальное его завершение. С фамилией Германа они ещё разберутся, скорее всего, как раз по документам в районе свадьбы, а сейчас… пока дети с Олегом, и квартира действительно в их полном распоряжении… Этим стоит воспользоваться. Слишком уж Глеб любит вокальные перфомансы своего жениха… — А ты докажи, — немедленно и даже чисто инстинктивно байтит Серафим, пока по коже просто табунами несутся мурашки. А сам-то вот… аж во весь рот улыбается, счастливый. — А то, знаешь ли, я только на слово не верю… И пока лицо Глеба принимает совершенно непередаваемое выражение, Серафим смеется, чтобы воспользоваться этим замешательством и… буквально подмять его под себя, вот как тогда, на крыше, в предложение. И теперь аж сам от этого ебнутого сладкого предвкушения все-таки скулит, судорожно и слишком сбивчиво зацеловывая кожу и все повторяя: — Люблю-люблю-люблю-люблю… И вот сейчас все было… все было хорошо.