Страх

Дождь был таким густым, что казался не каплями, а сплошной мокрой пеленой, в которой можно утонуть, если стоять слишком долго и не двигаться. Гермиона шла почти наугад — сквозь лужи, по обочине, по краю мокрого асфальта, который блестел, как чёрное зеркало. Фонари мигали жёлтыми кругами, отражались в её глазах, а сердце глухо билось в горле: Он лгал. Всегда лгал. Всегда. Каждое слово было как удар, как осколок, который она не могла вытащить из себя. Под ногами хлюпали ботинки, холод забирался под джинсы, впиваясь в кожу, но она не останавливалась. Когда-то она бы повернула назад — домой, к отцу, к его усталым глазам, к теплу старого дивана. Позвонила бы Джинни, даже после всего, или Гарри, который всегда был её якорем. Но Джинни ушла, хлопнув дверью, а Гарри… Гарри остался единственным, кто не ткнёт её в грязь, не спросит лишнего. Он просто откроет дверь, даже если она принесёт с собой дождь, мокрые волосы и чужой запах, который всё ещё цеплялся к её коже. Она дошла до его подъезда — привычный код домофона, 4-7-2-9, сквозняк в тамбуре, пахнущий сыростью и старой краской. Металлическая дверь отозвалась эхом, когда она постучала. Три раза — тихо, почти робко. Потом громче. Потом так, что костяшки зазудели от удара, как будто она стучала не в дверь, а в саму себя, пытаясь разбудить ту, кем была раньше. Дверь открыл Гарри — растрёпанные волосы, глаза, которые сразу всё сказали без слов: он знал, он видел, он ждал. Он не спросил, не сказал ничего, просто отошёл в сторону, и она прошла мимо него — в тепло, где пахло чаем, книжной пылью и его лосьоном после бритья, с ноткой мяты, который всегда пах домом, настоящим домом. В гостиной свет был тёплым — лампа с жёлтым абажуром отбрасывала мягкие тени, плед лежал на диване, кружки стояли на столе, одна с недопитым чаем, другая пустая. Гермиона стояла посреди комнаты, как выброшенный за борт человек, который ещё не понял, спасли его или просто вынесли тело. Её куртка капала на пол, оставляя тёмные пятна, и она чувствовала, как холод дождя всё ещё живёт в её костях. Гарри молчал — принёс полотенце, сунул ей в руки, его пальцы на секунду коснулись её, и это было первое тёплое прикосновение за весь день. Она вытерла лицо, волосы — движения медленные, как в тумане, как будто её тело не знало, что делать дальше. Внутри всё было пусто и мокро — точно так же, как её волосы, как её сердце. — Гермиона, — он позвал её по имени так, будто возвращал обратно, выдёргивал с того края, где она стояла под окном, глядя на Тома и Лаванду. Она опустила полотенце, её губы дрогнули, но ничего не вышло. Слова в горле слиплись, как мокрая бумага, и она только смотрела на него, на его лицо, которое было таким знакомым, таким родным, что от этого хотелось плакать. — Что он сделал? — Гарри спросил спокойно, так, как может спрашивать только друг детства — без осуждения, без укоров, только с той тихой болью, которая говорила: я здесь, я всегда здесь. Гермиона села на диван, её колени дрожали так, что она зацепила кружку — та качнулась, расплескала чай, и тёмные капли растеклись по столу, как её мысли. Она закрыла лицо руками — ладони пахли дождём и дешёвыми сигаретами, его запахом, который всё ещё цеплялся к ней, как проклятье. — Он всегда врал, — слова вырвались глухо, как через ватную стену. — Он сказал, что я — всё. А я — никто. Он поднял её на плечо. Прямо при всех. Как будто меня нет. Гарри ничего не сказал. Он сел рядом — так близко, что их колени почти соприкасались, и она слышала его дыхание — ровное, спокойное, но внутри него всё дрожало, она знала это, чувствовала, как чувствовала всегда. — Я думала, что он… — она осеклась, потому что не могла произнести «любил». Слишком горько, слишком больно. — Я думала, что он мой. А я была просто игрушкой. Голос сорвался, комок под горлом жёг, как ожог. Она всхлипнула — тихо, по-детски, уткнувшись лбом ему в плечо, и слёзы, которые она держала весь день, наконец прорвались, горячие, как дождь был холодным. Гарри не отстранился — наоборот, обнял её осторожно, одной рукой гладил её волосы, ещё влажные и пахнущие улицей. Она дрожала у него под рукой, как птица с поломанным крылом, и его тепло было единственным, что не давало ей рассыпаться. — Ты не виновата, — шепнул он в макушку, и его голос был мягким, но твёрдым, как обещание. — Ты не виновата. Она знала, что это ложь. Она знала, что виновата — в том, что поверила, в том, что пошла за ним, в том, что открыла ему дверь, даже зная, кто он. Но его слова, его тепло, его плечо сделали эту ложь чуть легче, и внутри, на пару секунд, стало теплее. Чай стыл в кружке, которую она сжимала ладонями, но ни разу не сделала глоток. Гарри где-то на кухне что-то искал — сухой плед, старую футболку, его шаги были родными, обычными, человеческими, и каждый звук был как напоминание, что она ещё жива. В её телефоне горело имя: Том. Последнее сообщение: «Где ты?» Она раз за разом перечитывала эти два слова, пока в груди не зашумело так, что захотелось закричать. Где я? Зачем тебе знать? Ты знаешь, где я. Ты знаешь, что ты сделал. Пальцы дрожали, когда она набирала ответ. «Не приходи больше.» Ей показалось мало. Она дописала ещё одно слово. «Никогда.» Смотрела на эти семь букв — и понимала: это всё. Это последнее, что она может ему сказать. Это её точка, её разрыв, её попытка вырваться из его тени. Она нажала «отправить», и в груди щёлкнуло что-то маленькое, сухое, будто нитка порвалась — и дальше всё обвалилось, как карточный домик. Гарри вернулся с пледом — накинул его ей на плечи, сел рядом, обнял за спину, его рука была тёплой, тяжёлой, настоящей. Она уткнулась в его плечо, и на секунду ей показалось, что если закрыть глаза, можно всё это забыть — двор, окно, Лаванду, его руки, его смех. Но в ушах всё ещё стучало: Никогда. И этого хватило, чтобы ещё дышать, чтобы цепляться за тепло Гарри, за его голос, за этот дом, который всё ещё был её якорем, даже если она сама была разбита, как фарфор на полу её кухни.

***

Она стояла между ними — Гарри с покрасневшими руками, с рваным дыханием, его глаза всё ещё горели злостью и страхом за неё, и Том напротив, тёмный, как ночь за его спиной, его фигура казалась вырезанной из мрака, который поглощал свет фонарей. Он смотрел так близко, что каждый её вдох звучал слишком громко, как будто её лёгкие выдавали её, выдавали всё, что она пыталась спрятать. — Гермиона, — его голос был тихий, липкий, как смола, обволакивающий, но с острыми краями, которые резали её изнутри. Он говорил её имя так, будто это был приказ, будто оно принадлежало ему. — Пойдём. Она качнула головой — едва заметно, но он всё понял, его глаза сузились, как у зверя, почуявшего сопротивление. — Нет… — выдохнула она, и её голос был хрупким, как стекло, готовое треснуть. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им скатиться, сжимая их внутри, как сжимала кулаки. Он шагнул ближе — запах табака, дождя, дорогого одеколона с древесной горчинкой ударил в неё, как волна. Его пальцы легли на её запястье — холодные, властные, и сжали чуть сильнее, чем нужно, так, что её пульс забился под его кожей, как пойманная птица. — Ты не понимаешь, что делаешь, — сказал он почти ласково, но в его голосе была сталь, которая не терпела возражений. — Пойдём домой. Мы всё решим. — Том… пожалуйста, — выдохнула она, её голос дрожал, как лист на ветру. — Нет. Он прижал её ладонь к своей груди — прямо к вороту куртки, где ткань была влажной от дождя, но под ней чувствовалось его тепло, его сердцебиение, и это тепло обжигало её хуже холода. — Гермиона, — он говорил почти шёпотом, но каждое слово было как удар. — Ты моя. Ты всегда будешь моя. Она пыталась вырвать руку, но его пальцы держали крепко, как цепь, и она чувствовала, как её собственное тело предаёт её, как оно всё ещё хочет остаться, несмотря на всё. За спиной у неё Гарри поднялся, пошатываясь, его взгляд был злой и беспомощный, как у человека, который знает, что проигрывает. Он смотрел на Тома, но не двигался — знал, что один удар, одно слово — и всё. Но Том не смотрел на него, только на неё, его глаза были как тёмные озёра, в которых она тонула. Гермиона всхлипнула — тише, чем шорох дождя, и слёзы всё-таки сорвались с ресниц, скатились по щекам, горячие, как её боль. — Я тебя ненавижу… — сказала она, но голос дрогнул, оборвался, и она знала, что он слышит правду за этими словами, слышит её слабость. Том усмехнулся краем рта — так, будто знал, что её «ненавижу» значит «не могу», значит «ты всё ещё во мне». Он наклонился ближе, его лоб почти коснулся её лба, его дыхание обожгло её кожу. — Скажи ещё раз, — шепнул он. — Посмотрим, поверю ли я. Но она не успела. Резкий хлопок двери машины — настолько громкий, что воздух дрогнул, как от удара грома. Гул мотора заглушил всё — её дыхание, её мысли, её страх. Она повернула голову — и увидела отца. Он стоял у своей машины, дверь распахнута настежь, лицо белое, как снег, глаза — жёсткие, острые, как лезвие, готовое резать. — Гермиона! — голос отца был другим — низким, глухим, как раскат грома, в котором была и ярость, и страх. — Отойди от него. Том не отпустил её руку. Он повернулся к отцу медленно, его губы всё ещё хранили эту лениво-хищную улыбку, как будто он был выше всего — выше её отца, выше этого двора, выше её боли. — Добрый вечер, мистер Грейнджер, — сказал он спокойно, будто приветствовал соседа за забором, будто не держал её запястье, будто не разрывал её жизнь на куски. — Отойди от неё, сказал! — голос отца сорвался, он шагнул ближе, его пальцы сжались в кулак так сильно, что костяшки побелели, и она видела, как дрожит его рука, как он сдерживает себя, чтобы не броситься вперёд. Том посмотрел прямо ему в глаза, его улыбка не дрогнула, но его ладонь всё ещё держала её запястье, и её пульс бился так сильно, что ей стало страшно, что это услышат все — отец, Гарри, весь этот мокрый двор. — Гермиона, к машине! — приказал отец, и его тон не оставлял выбора, он был как стена, за которой она могла спрятаться, но которая отрезала её от всего. Она дёрнулась, и в груди что-то оборвалось, как натянутая струна. Том не сразу разжал пальцы — ещё одно мгновение он держал её руку, его взгляд вбивал что-то под её кожу, глубже, чем могли слова, глубже, чем она могла выдержать. Потом отпустил — резко, будто обжёгся, и её рука упала, холодная, пустая. Она отступила к отцу, её шаги были неуверенными, как будто она училась ходить заново. Он встал между ними, его спина заслонила ей всё. Том смотрел на неё поверх плеча отца — так, как зверь смотрит сквозь решётку, его глаза были тёмными, но в них горел огонь, который она не могла забыть. — Я найду тебя, — сказал он тихо, только для неё, и эти слова были как обещание, как угроза, как цепь, которую он всё ещё держал. Отец схватил её за плечо — увёл к машине, будто вытаскивал из воды, его рука была твёрдой, но дрожала, как будто он боялся, что она растворится. Она обернулась через плечо, всего на секунду, и увидела Тома — он стоял посреди мокрого двора, его пальцы медленно сжимались в кулак, его взгляд всё ещё держал её, даже через расстояние, даже через дождь. Машина тронулась, и двор исчез за пеленой дождя, но Гермиона знала: это ещё не конец.

***

Дверь в дом хлопнула громче, чем обычно — звук раскатился по пустым стенам, будто объявляя всему дому: Смотри. Вот она. Гермиона стояла в прихожей, её босые ноги мёрзли на холодном ламинате, куртка наполовину сползла с плеч, а мокрые волосы прилипли к щекам, смешиваясь со следами слёз. Отец включил свет — яркий, резкий, он бил по глазам после сырой ночи и тусклого двора, и она зажмурилась, как будто свет мог разоблачить всё, что она пыталась спрятать. Его рука всё ещё сжимала её локоть, крепко, почти больно, как будто если отпустить — она снова уйдёт, растворится в той темноте, из которой он её вытащил. — Садись, — голос отца был хриплым, чужим, как будто он принадлежал не ему, а какому-то другому человеку, которого она не знала. Она села на край дивана, поджала колени к себе, кулаками вцепилась в ткань джинсов, влажных от дождя. Отец медленно снял куртку, бросил её на спинку кресла, его шаги глухо отдавались по коридору, как удары молотка. Он вытащил телефон из кармана — тяжёлый, чёрный, с трещиной на корпусе, и его пальцы дрожали, когда он сжимал его. — Я сейчас же звоню в полицию, — сказал он медленно, каждое слово будто проталкивал сквозь зубы, как будто они застревали в горле. — Ты слышишь меня? Гермиона не ответила. Она моргнула — слёзы опять потекли, горячие, и она смахнула их тыльной стороной ладони, но они всё равно жгли кожу. — Гермиона! — отец опустился перед ней на корточки, заглянул в лицо, его глаза были красными, уголки рта дрожали, как будто он пытался удержать себя, чтобы не сорваться. — Скажи мне, что он сделал с тобой? Ты… Ты понимаешь, что я должен знать всё? Всё! Она мотнула головой, её губы дрожали, она не могла выдавить ни слова — только всхлипнула так тихо, что воздух в горле хрустнул, как сухая ветка. — Он трогал тебя? Он тебя заставлял? — отец говорил тише, но его голос рвался, будто где-то внутри уже началась паника, и он смотрел на неё так, как будто боялся, что она исчезнет прямо у него на глазах. — Гермиона, доченька… пожалуйста, скажи мне. Она зажмурилась, ладони прижала к щекам, чтобы хоть немного спрятаться в них, чтобы не видеть его глаз, его страха. В голове всплывали его руки — Тома, сильные, холодные, горячие, его губы, его голос, который говорил: Ты моя. Скажи мне ещё раз. Ты всегда будешь моя. Эти слова были как цепь, которую она всё ещё чувствовала, даже здесь, в тепле дома, под взглядом отца. Она захлебнулась рыданием, её плечи затряслись, и отец коснулся её плеча — она дёрнулась, как от ожога, как будто его прикосновение могло стереть Тома, но только делало больнее. — Я вызову полицию, ты слышишь? Я не оставлю это просто так! — отец поднялся, его шаги по коридору были резкими, тяжёлыми, каблуки грохотали по ламинату, как молотки. Она слышала, как он набирает номер, как срывается голосом: Да, мне нужен участок. Да. Немедленно. И всё это звучало так, будто происходило не с ней — где-то за стеклом, за стеной, в другой жизни, где она была не она. Она смотрела на свои дрожащие пальцы, на свои колени, на мокрые следы от слёз на джинсах, которые смешивались с пятнами дождя. Грудь поднималась рывками — вдохи рвались, как будто воздух был слишком тяжёлым, чтобы его удержать. Отец вернулся, сел рядом, положил руку ей на спину, и его ладонь была тёплой, родной, но она не могла отогреться, как будто холод Тома въелся в её кости. — Ты больше никогда его не увидишь, слышишь меня? — он говорил тихо, почти шёпотом, будто боялся, что стены могут услышать, что Том может услышать. — Я не дам ему даже подойти к тебе. Она уткнулась лбом в его плечо, её руки дрожали, и она хотела что-то сказать — сказать всё, сказать ничего, но слова застряли внутри, пульсировали где-то под языком, колючие, ненужные. Ей было стыдно, что внутри всё ещё теплилось: Он же придёт. Он не оставит. И от этого стыда хотелось вывернуть себя наизнанку, вырвать из себя его имя, его взгляд, его тень. Ночь опустилась на дом, пахнущий чаем и лекарствами, которые отец всегда держал в ящике на кухне. За окном всё ещё шуршал дождь, словно кто-то пытался смыть с неё остатки его рук, его слов, его запаха. Но Гермиона знала: даже если дождь смоет всё с её кожи, внутри всё равно останется — его голос, его прикосновения, его Я найду тебя, которые жгли её сильнее, чем слёзы, сильнее, чем страх. Она сидела, прижавшись к отцу, и её дыхание было рваным, но она всё ещё слышала эхо его слов, и знала, что этот бой ещё не закончен — не с Томом, не с собой.

***

Ночь в её комнате стояла густая, вязкая — будто стены выдохлись и теперь только слушали, как она дышит, как её сердце бьётся неровно, как будто всё ещё пытается найти ритм. Отец уехал в участок — ему нужно было подписать что-то, поговорить с офицером. Он сказал: «Закрой дверь. Никому не открывай. Я скоро.» А она кивнула, потому что больше ничего не могла сказать, потому что слова были слишком тяжёлыми, чтобы их вытолкнуть из горла. Телефон она положила на подоконник — экран тёмный, молчащий, как её собственные мысли. Ей хотелось его разбить — ударить о стену, чтобы осколки разлетелись, как её надежды. Но при этом она хотела, чтобы он мигнул хоть чем-то: сообщением, знаком, что он всё ещё где-то рядом, что он всё ещё её держит. Она ненавидела это желание — но оно жило в груди, как зверёк, который не сдохнет, сколько бы она ни пыталась его задушить. Когда стукнула за окном ветка, она вздрогнула так резко, что сердце больно ударилось о рёбра, как будто хотело вырваться. Дождь закончился, но холодная морось всё ещё стелилась по двору — мокрые кусты шуршали под ветром, их тени дрожали на асфальте. Она подошла к окну почти машинально — как во сне, где ноги двигаются сами. Занавеска зацепилась за локоть, ткань мягко скользнула, открывая ей вид на двор. И он там был. Под старым фонарём — Том. Чёрная куртка, капюшон наполовину спущен, лицо подсвечено оранжевым светом, глаза блестят, как у хищника в темноте, и этот блеск цепляет её, как крючок. Он стоял спокойно, руки в карманах, взгляд только на неё, как будто весь мир сузился до этого окна, до её дыхания. Когда она прижала ладони к стеклу, он чуть кивнул, и его губы шевельнулись: Открой. Она мотнула головой, её горло снова обожгло — так же, как в тот день, когда она сказала ему «Я скучала», и эти слова всё ещё жгли её, как клеймо. Он не отводил взгляда, медленно шагнул ближе к окну, так что теперь она видела, как капли воды блестят на его ресницах, как его дыхание оставляет лёгкий пар в холодном воздухе. — Гермиона, — его голос был тихий, но она слышала его так, будто он стоял прямо за спиной, будто его дыхание касалось её шеи. — Выходи. Пожалуйста. Она зажмурилась, слёзы снова обожгли веки, и её губы шевельнулись: — Уходи. Он усмехнулся так тихо, что этот осколок улыбки разрезал ей внутри всё, как нож, который он всегда умел прятать. — Не могу, — сказал он, и его голос был как яд, мягкий, но смертельный. — Ты знаешь, что не могу. Он поднял руку — ладонь легла на стекло напротив её пальцев, и тонкое, холодное стекло было единственным, что разделяло их. Она чувствовала, будто между ними его кожа всё ещё горячая, будто он всё ещё держит её. — Ты думаешь, я сделал что-то с ней? С Лавандой? — спросил он, и его голос был почти ласковым, таким же, каким он шептал ей в машине, в комнате, на шее. — Это всё враньё, Гермиона. Ты же знаешь, как они хотят нас разлучить. Она хотела крикнуть: Я видела! Хотела бросить ему в лицо Лаванду, её смех, его руки, его равнодушие. Но слова застряли в горле, вместо них вырвался тихий всхлип, как будто её голос сломался под его взглядом. — Гермиона, — он снова сказал её имя, и оно звучало из его рта, как приговор, как клятва, от которой нельзя убежать. — Я не могу без тебя. Ты не можешь без меня. Его глаза цепляли её, выдирали из неё всё, что она берегла, всё, что пыталась спрятать. Он сделал ещё шаг ближе, теперь его плечи почти упирались в стену дома, и его тень падала на стекло, как пятно, которое нельзя стереть. — Впусти меня, — тише, ровнее, его голос был как приказ, замаскированный под мольбу. — Давай всё начнём сначала. Она понимала: ещё миг — и она сорвётся. Откроет окно, шагнёт к нему, утонет снова в его руках, в его лжи, в его тепле, которое было ядом. И вдруг за спиной, в тишине дома, хлопнула входная дверь, как выстрел. Отец. Его шаги тяжёлые, быстрые, и голос, резкий, хриплый: — Гермиона! С кем ты говоришь?! Она дёрнулась, её взгляд метнулся к Тому. Его губы сложились в кривую, холодную улыбку, и он чуть склонил голову, как будто кивнул ей: Это ещё не конец. Отец вбежал в комнату, его рука обняла её за плечи, резкая, спасительная, как якорь, который вытаскивает из воды. — Кто это?! — он посмотрел в окно, но там уже была только пустая дорожка, мокрый газон и мрак. Том исчез так же тихо, как и пришёл, как будто растворился в ночи, но она знала, что он всё ещё где-то рядом. Гермиона закрыла лицо руками, её плечи вздрагивали от тихих, рваных всхлипов, и слёзы текли сквозь пальцы, горячие, как её стыд. Отец держал её крепко, его рука была тяжёлой, но тёплой, и он шептал одно и то же: — Всё. Он больше не придёт. Он не посмеет. Но она знала: он придёт. Его слова, его взгляд, его тень всё ещё жили в ней, и она чувствовала их, как цепь, которую она не могла разорвать. Она сидела, прижавшись к отцу, её дыхание было рваным, а в ушах всё ещё звучало его Я найду тебя, и она боялась, что он прав — что он всегда будет находить её, сколько бы она ни пряталась.

***

В доме было странно тихо — так тихо, что любой звук казался слишком громким, как будто стены замерли, боясь выдать её дыхание. Отец проверял замки на всех дверях, его шаги были тяжёлыми, решительными, на кухонном столе лежал его телефон с номерами полиции наготове, экран светился холодным светом. Гермиона сидела в гостиной, завернувшись в плед, который пах старым домом и мамиными духами, но её руки всё ещё дрожали, а сердце било так сильно, что она слышала этот стук в висках, как метроном, отсчитывающий её страх. Она знала — всё ещё знала — он не уйдёт просто так. Его тень была повсюду: в её мыслях, в её коже, в её дыхании. Телефон мигнул на подоконнике — короткое сообщение от него: «Выходи. Или я войду сам.» Она замерла, её пальцы застыли над экраном, и она смотрела на эти слова, как на бомбу, готовую взорваться. Хотела ответить, хотела крикнуть, но вместо этого просто вытерла слёзы, которые снова жгли глаза, и сжала телефон так, что он впился в ладонь. — Он тебе пишет? — голос отца, резкий, но с дрожью, донёсся из другой комнаты. Гермиона кивнула, её горло сжалось. — Я не выйду к нему, пап. Я не выйду, — голос дрогнул, но её взгляд был твёрдый, как будто она пыталась убедить не только его, но и себя. Через полчаса в доме мигнул свет. Лампочка над лестницей моргнула пару раз — и погасла. Потом зашумело — глухо, где-то в подвале или на улице — будто что-то щёлкнуло, будто кто-то перерезал провода. И весь дом ослеп — чернота впитала всё, оставив только тусклый лунный отсвет из окон. Отец выругался тихо, его голос был как шёпот в темноте: — Он отрубил электричество. Он схватил Гермиону за руку, потянул за собой в коридор, его пальцы были холодными, но сильными. — Закройся в спальне. Ни звука. Я позвоню… — он не договорил, потому что где-то снаружи, у задней двери, раздался глухой стук. Потом ещё один. И шорох — будто кто-то провёл ногтями по стене, медленно, с наслаждением. Гермиона почувствовала, как её ладони стали ледяными, как кровь застыла в венах. Сердце в горле рвалось наружу, каждый удар был как крик. Отец рывком открыл шкаф у стены, достал старую бейсбольную биту, её деревянная рукоять скрипнула в его руке. — Если он сунется — я его убью, — сказал он так спокойно, что Гермиона вздрогнула ещё сильнее, потому что в его голосе была не ярость, а решимость, которая пугала больше. Стук теперь был не один — он обошёл весь дом. Сначала стена у кухни. Потом глухой удар по окну гостиной. Что-то зашуршало у крыльца — будто кто-то цепляет ногтями решётку, медленно, с издёвкой. Потом всё стихло. Секунда — две — пять. Так тихо, что она слышала, как стучит её кровь, как её дыхание рвётся в тишине. И вдруг: — Гермиона! — тихий голос снаружи, не крик, а шёпот, но она слышала каждую букву, как будто он говорил прямо в её ухо. Она зажмурилась, горячие слёзы снова обожгли веки. — Папа… — прошептала она, её голос был едва слышен. — Папа, он… Отец поднял руку, жестом велел молчать, его глаза блестели в темноте, как у зверя, готового защищать. Шорох за дверью — скрип замка. Том знал, где ключи. Он знал каждый угол этого дома, потому что она сама ему рассказывала, каждую мелочь, каждую слабость. И в этот момент дверь хлопнула. Тихий хруст — и шаги внутри, лёгкие, уверенные, как будто он возвращался домой. Отец шагнул вперёд, поднял биту, его плечи напряглись. Света не было — только тусклый лунный отсвет из окна, и в этом отсвете она увидела его — Тома. Мокрые волосы прилипли к лбу, губы чуть искривлены в звериной усмешке, глаза блестели, как у хищника, который знает, что добыча никуда не денется. — Я же просил тебя выйти сама, — сказал он тихо, его голос был как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. В руке у него что-то блеснуло — что-то тонкое, металлическое, и её сердце сжалось от страха. — Убирайся отсюда! — отец шагнул ближе, бита наготове, его голос дрожал от ярости. Том рассмеялся — коротко, глухо, как будто это была игра, в которой он уже выиграл. — Не сейчас, мистер Грейнджер. Она мне кое-что должна, — сказал он, и его взгляд скользнул к Гермионе. Он шагнул вперёд — и в эту секунду что-то внутри Гермионы оборвалось. Она поняла: или сейчас, или никогда. Тишина. Том. Её отец. Темнота. Она вскинула взгляд на него — и впервые за всё время поняла: этот дом — не крепость. Он сломает всё, если она сама не остановит. Том шагнул ближе, бита в руке её отца описала дугу, воздух разрезало тяжёлое шуршание, но Том отклонился слишком легко, так, будто всё это он уже репетировал сотни раз в голове. Они застыли — трое теней, сплетающихся под мигающим светом в прихожей, который вернулся на секунду, будто насмехаясь. За окном лил дождь, и тугой ветер гудел в щелях под дверью — словно мир тоже что-то шептал, но слов никто не слышал. — Ты с ума сошёл?! — хрипнул отец, голос сорвался. — Вон отсюда! — он рванулся снова, широким махом, дерево битой ударилось о край стены, глухо, как гробовой колокол, а Том перехватил его руку так резко, что кость затрещала под пальцами. Гермиона судорожно вжалась спиной в стену, её ноги дрожали, она чувствовала холод пола сквозь тонкие носки, слышала, как в груди колотится сердце — не утихомирить, не остановить. — Гермиона, скажи ему, — Том почти прошипел, склонив голову к плечу её отца, будто зверь, удерживающий добычу. — Скажи ему, что ты пойдёшь со мной. Пусть отстанет. Его рука блеснула — нож? Нет, просто стальной блеск зажигалки, но в темноте всё казалось острее, как угроза, которая висела в воздухе. Отец боролся, натужно хрипел, биту не выпускал, но Том был сильнее, слишком спокоен, слишком близко. — Том… не надо… — голос сорвался у неё в горле, пересохшем, как пепел. Он повернул к ней голову — медленно, будто смакуя момент. Его волосы блестели от дождя, капли сбегали по шее, падали на воротник кожаной куртки. Он был слишком красивый, слишком живой, и от этого внутри всё трещало — от ненависти к себе за то, что она всё ещё помнит, как эти губы касались её кожи. — Вот так, милая, — сказал он, губы дрогнули в той самой усмешке, от которой когда-то у неё подкашивались колени. — Говори со мной. Ты скучала? Я скучал. Он чуть подался вперёд, отца он держал одной рукой, а второй потянулся к ней. Пальцы — холодные, пахнущие улицей и сигаретами — легли ей на щёку, подбородок чуть сжался под его хваткой, не больно, но крепко, как кандалы. — Скажи им всем, что ты моя, — его шёпот шёл по её коже, будто яд, и она чувствовала, как её тело предаёт её, как оно всё ещё хочет ответить ему. За спиной у Тома отец снова рванулся — битой, плечом — глухой удар о стену, их дыхание смешалось с хрипами. Внутри Гермионы всё кричало: беги, рви, крикни! — но тело не слушалось. Её взгляд был прикован к этим глазам, тем самым глазам, что когда-то шептали: Ты в безопасности. — Том… — выдохнула она, голос затрещал, сорвался. — Я не твоя. Что-то дёрнулось у него в щеке, в уголке губ. Нежность исчезла — осталась пустота, чёрная, вязкая, как мазут. Рука на её лице сжалась сильнее, её кожа обожглась под его пальцами. Она почувствовала, как ногти вонзились в ладони — от страха или от ярости, уже не разобрать. — Ты всегда будешь моя, — прорычал он, так близко, что она чувствовала вкус его дыхания — табак, дождь, что-то железное, кровь. Отец рванулся снова — бита лязгнула о кафель, раздался хруст, и Гермиона поняла: сейчас или никогда. Её взгляд зацепился за подоконник — старая ваза, тяжёлая, пузатая, мама любила в ней сирень весной. Она шагнула, сорвала её с подоконника так резко, что сквозь звон в ушах услышала только собственное дыхание. Замах — сердце билось в висках. Хруст стекла о его затылок — звук, который она запомнит навсегда. Том рыкнул, лицо исказилось, его хватка ослабла, отец оттолкнул его с силой, какой она никогда не видела в нём раньше. Бита со всего размаха врезалась в грудь Тома — тупой, влажный звук. Том отшатнулся, спина ударилась о стену, об окровавленный осколок стеклянной двери. Он снова поднял глаза на неё — и это был уже не Том, которого она знала. В этих глазах не было любви, только голодное, дикое моё. — Ты всё равно будешь моя! — прохрипел он сквозь кровь. — Всегда! Всегда! Она тряслась, пальцы липли от осколков и чего-то горячего. Она смотрела ему прямо в лицо и впервые не дрогнула. — Нет, — выдохнула она. — Никогда. Отец рванулся, бита ещё раз описала круг, Том попытался схватить её, но нога соскользнула по лужице дождя на полу. Треск — стекло, хруст дерева, звон обломков — и он вылетает наружу, в ночь, где ливень смывает всё, что он оставил после себя. Они стояли посреди прихожей, застывшие, как две тени среди расколотого стекла. Гермиона прижалась лбом к плечу отца, чувствуя, как он дышит тяжело, судорожно, но ровно. Запах — мокрые обои, пыль битого стекла, капли дождя, свежий воздух свободы. Где-то далеко в ночи выли сирены, их тонкие, рвущие воздух звуки приближались. Под ногами хрустели осколки прошлого, и внутри была пустота, но эта пустота была лёгкой, как будто она наконец сбросила цепи. Она дышала — громче страха, громче темноты — и впервые за долгое время её сердце звучало её собственным ритмом, свободным, живым.