Страх

Школа встречала её тяжёлым воздухом, который давил на плечи, как мокрый плащ. Пахло мокрыми куртками, оставленными в раздевалке, старым линолеумом, пропитанным годами шагов, дешёвым кофе из автомата, что стоял в углу коридора, и чем-то ещё — чужим страхом или злостью, которые расползались по углам вместе с дождём, просачивающимся через щели в окнах. Она шагала по коридору медленно, чувствуя на себе взгляды, как иглы, и слова, которые рвались в шёпоте за её спиной. — Ты слышала? Он… — Говорят, кровь прямо на асфальте. — А она с ним… Ты видела, как он её забирает? Каждое слово было как удар, но она держала спину прямой, хотя внутри всё дрожало, как струна, натянутая до предела. Шкафчик был холодный, замок тугой — металл скрипел под пальцами, когда она открывала его, и этот звук был единственным, что заглушал шёпот вокруг. Внутри лежали книги, аккуратно сложенные, и старая фотография с Джинни и Гарри, ещё с прошлого лета: солнце било в глаза, их улыбки были кривыми, смех казался вечным, как будто время никогда не тронет их. Сейчас на фото было страшно смотреть — будто это не она, а кто-то другой: глупая девчонка, не знающая, что такое страх, что такое Том, что такое этот холод, который теперь жил в её груди. Она услышала Гарри ещё до того, как он подошёл. Его шаги всегда отличались — мягкие, но твёрдые, будто он всегда шёл к ней, чтобы что-то удержать, чтобы не дать ей упасть. — Ты не отвечаешь, — сказал он сзади, и его голос был хриплым, с сухими шипами злости, которые он пытался спрятать за привычной заботой. Она не обернулась сразу — закрыла шкафчик, провела ладонью по замку, как будто этот холодный металл мог её защитить, мог стать стеной между ней и его вопросами. — Я спала, — сказала она, и ложь вышла так тихо, что она сама едва её услышала, как будто слова растворились в воздухе, не успев дойти до него. Гарри встал ближе, и она почувствовала тепло его дыхания у виска, его близость, такую знакомую, но теперь почти чужую. — С ним? — спросил он, и в этом коротком вопросе было всё — страх, гнев, боль, которые он не мог спрятать. Она резко обернулась, и слова застряли в горле, потому что его глаза не были злыми. Они были полны страха — за неё, такого знакомого, такого Гарри, который всегда был её якорем. — Гарри… — начала она, но голос дрогнул, как будто он не знал, что сказать дальше. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? — его голос срывался, он говорил слишком быстро, будто боялся не успеть выговорить всё, прежде чем она снова уйдёт туда, к нему, в тот мир, где он не мог её достать. — Он — дерьмо, Гермиона! Ты знаешь, что он делает по ночам? Что его люди творят? Она отвела взгляд — на белую стену с облупившейся краской, на свои ботинки, на тонкую трещину в плитке под ногами, которая, казалось, вела в никуда. Только не в его глаза, потому что в них была правда, которую она не хотела видеть. — Это не твоё дело, — выдохнула она, и её голос был холодным, но хрупким, как лёд, готовый треснуть. — Не моё? — он горько рассмеялся, так тихо, что их никто не слышал, хотя коридор вокруг дышал чужими ушами, чужими взглядами. — Если не я — то кто? Джинни? Она пыталась. Но ты её послала к чёрту, да? — Гарри… — она хотела остановить его, но слова не находились, они тонули в её горле, как камни. — Ты меня тоже пошлёшь? — он склонился ближе, и его ладонь легла ей на локоть, тёплая, но тяжёлая, как будто он пытался удержать её здесь, в этом коридоре, в их старом мире. — Гермиона, пожалуйста. Он не тот, за кого ты его держишь. — Замолчи, — сказала она, и её голос дрожал, как под дыханием мороза, но в нём была сталь, которой она сама от себя не ожидала. — Он тебя утянет. Он сломает тебя. Посмотри на себя! — Гарри почти кричал, но его голос был приглушённым, как будто он боялся, что коридор услышит. Она почти крикнула бы что-то в ответ — что он не понимает, что он не знает, что Том — это не только кровь и асфальт, но и тепло его рук, его голос, его взгляд, который держал её крепче, чем что-либо ещё. Но не успела. — Что, Поттер? — сказал кто-то сзади, и голос был низким, ленивым, но с острыми краями, как нож, который ещё не вытащили из ножен. Она обернулась, и её сердце замерло. Том стоял в нескольких шагах, его куртка была влажной от дождя, волосы прилипли ко лбу, а взгляд — тяжёлый, как свинец — скользнул по Гарри, потом по ней. В его глазах не было гнева, только холодная уверенность, которая заставила коридор замереть. Этот голос пробил её холодом, как лезвие, скользнувшее по коже, и всё внутри сжалось, будто её сердце пыталось спрятаться. Воздух стал гуще, пропитанный запахом его куртки — сырым асфальтом, табаком, чем-то острым, что она не могла назвать. Гарри медленно выпрямился, его плечи напряглись, но он не отступил, хотя в его глазах мелькнула тень сомнения. — Я с тобой не говорю, — сказал он, но голос уже не был таким твёрдым, как минуту назад, как будто он чувствовал, что проигрывает ещё до начала. Том шагнул ближе — медленно, лениво, как хищник, который знает, что жертва не сбежит. Его ботинки оставляли влажные следы на линолеуме, и каждый шаг был как удар по натянутым нервам. — А зря, — сказал он, и уголок его рта дёрнулся, будто он смаковал это напряжение, как вино. — Ты ведь умный мальчик, да? Знаешь, когда заткнуться. Гарри сжал кулаки, его костяшки побелели, и она видела, как его челюсть напряглась, как он борется с собой, чтобы не сорваться. В коридоре замерло всё — шорохи рюкзаков, липкий звук жвачки под подошвами, тихие смешки за шкафчиками. Все смотрели, их взгляды были как иглы, впившиеся в её кожу, и она чувствовала, как коридор сжимается вокруг неё, как будто стены дышат их любопытством, их осуждением. Гермиона чувствовала, как внутри всё стучит: сердце в горле, кровь в висках, мысли под рёбрами, которые рвались наружу, но не находили слов. — Том, — выдавила она, и её голос был хрупким, как стекло, готовое разбиться. Он не посмотрел на неё. Его взгляд был прикован к Гарри — медленный, цепкий, как будто он мог раздавить его одним движением глаз. — Скажешь ещё хоть слово ей — я не остановлюсь, понял? — сказал он тихо, и его голос не поднимался, но был страшнее крика, как шепот ветра перед бурей. Гарри хотел что-то ответить, его губы дрогнули, но взгляд Гермионы сломал его. Она смотрела на него так, как будто умоляла остановиться, как будто её глаза кричали: не надо, не сейчас, не с ним. И все слова умерли у него в горле. Он разжал кулаки, его плечи опустились, и он шагнул назад, его ботинок шаркнул по полу. Он обошёл её, не глядя в глаза, и его тень мелькнула на стене, как последнее напоминание о том, кем они были друг для друга. Она смотрела ему вслед, и её сердце сжалось, но Том уже стоял рядом. Его ладонь лёгкой тяжестью легла на её затылок — как поводок, как метка, которая говорила: ты моя. — Твои друзья не знают меня так, как ты, — сказал он тихо, и его голос был как шёлк, обёрнутый вокруг стали, мягкий, но неумолимый. И прежде чем она успела хоть что-то — ответить, оттолкнуть, выдохнуть — он развернул её к себе и поцеловал. Поцелуй был долгим — слишком долгим для школьного коридора, где воздух был пропитан чужими взглядами. Она слышала, как кто-то охнул за шкафчиками, как кто-то шепнул: снимай, снимай, как вспышка телефона мелькнула где-то сбоку, но в тот миг всё это не имело значения. Его губы были горячими, но с холодным привкусом дождя, и она вцепилась пальцами в ворот его куртки, уткнулась носом в его скулу, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. Остался только он — и этот поцелуй, как клятва, как цепь, которую она сама на себя надела. Когда он отстранился, её пальцы дрожали, и она не могла унять эту дрожь, как будто её тело всё ещё принадлежало ему, даже когда он отступил. Его глаза держали её, как магнит, и в них была та же тяжёлая, вязкая нежность, от которой она не могла дышать. — Вечером. Я заеду, — сказал он, и его голос был ровным, как будто это было не обещание, а факт, который нельзя оспорить. Она кивнула, потому что иначе не умела, потому что её голос, её мысли, её воля — всё осталось там, в его руках, в его взгляде. Он повернулся, и его шаги растворились в гуле коридора, который снова ожил — шёпотами, смешками, звуком захлопывающихся шкафчиков. Но она стояла неподвижно, чувствуя, как её кожа всё ещё горит там, где он касался, как его запах всё ещё живёт в её лёгких. Коридор смотрел на неё, но она не видела никого — только его тень, которая всё ещё держала её, даже когда он ушёл.

***

Дождь лил весь день, так, будто небо решило смыть всё, что прячется под школьной крышей — шёпоты в коридорах, взгляды за спинами, полузадушенные слухи, которые цеплялись за стены, как сырость. Гермиона сидела у окна в классе, ладонь сжимала ручку так крепко, что под ногтями побелели подушечки пальцев, а чернила оставили тёмное пятно на бумаге, как её мысли — размытые, неподатливые. Сквозь шум капель за стеклом до неё долетали обрывки чужих голосов, как ветер, приносящий мусор. — Говорят, парня так и не выписали. — Он был там. Том. Маркус. Все. — А она всё ещё с ним… Эти слова были как песок под языком — горькие, скрипящие, застревающие в горле. Она моргала медленно, но в голове всё ещё горело его «скажи мне», его голос, его взгляд. Она сказала. Сказала «твоя». И теперь не знала, как взять это обратно, как вырвать из себя его тень, которая жила в её дыхании, в её коже. После уроков она закрылась в школьном туалете. В зеркале — её бледное лицо, чёлка, прилипшая к лбу от влаги, тёмные тени под глазами, как следы бессонной ночи. В груди пульсировал ритм, как больной зуб, и каждый удар был его именем. — Гермиона! — голос за спиной, резкий, как удар. Джинни. Она стояла в проёме, всё такая же: рыжие волосы, куртка нараспашку, но без своей привычной дерзкой улыбки, без того тепла, которое раньше делало её Джинни. Её глаза были холодными, как дождь за окном, и в них была смесь злости и боли, которую она не пыталась скрыть. — Ты что, серьёзно? — без приветствия, её голос был как лезвие. — Ты всё ещё с ним? Гермиона не сразу нашла слова, только глянула в зеркало на их отражения: две девчонки в пустом школьном туалете, и мир между ними треснул так, что осколки резали ладони. Она хотела что-то сказать, но слова тонули в её горле, как камни в воде. — Джинни… — начала она, но голос был слабым, почти не её. — Ты знала, что он сделал, — Джинни шагнула ближе, почти уткнулась лбом в её плечо, и её дыхание было горячим, злым. — Ты знала, что он был с Маркусом. Ты знала про того парня. Почему ты всё ещё с ним? Слова не шли. Вместо них в её голове звучал его голос у её горла, его тихий смех в коридоре, тёплая ладонь под её волосами, которая держала её крепче, чем она могла выдержать. — Это не твоё дело, — тихо сказала она, и её голос был холодным, но хрупким, как стекло, которое она боялась разбить. Джинни усмехнулась — так горько, что от этого стало холоднее, чем от дождя за окном. — Ты мне это уже говорила, — она ткнула пальцем в неё, почти в упор, и её ноготь был как обвинение. — Но мне это надоело — спасать тебя. Ты знала, с кем он водится. Ты знала, что он такой же, как Маркус — или хуже. — Он не Маркус, — голос Гермионы сорвался на шёпот, но в нём была сталь, которой она сама от себя не ожидала. — Нет, конечно, — Джинни хмыкнула, и её глаза сверкнули, как молния. — Только ты решила, что ты у него одна особенная? Ты думаешь, что он не сломает тебя, как всех? Гермиона смотрела в пол — на кафель, на тёмные разводы воды от мокрых подошв, на свои ботинки, которые казались такими чужими. Не смотри ей в глаза, — шептал страх, потому что в глазах Джинни была правда, которую она не хотела видеть. — Ты ведь знала про меня и Маркуса, — Джинни выдохнула это резко, как удар. — И что? Чем всё кончилось? Точно так же, как кончится у тебя. Она ткнула пальцем в зеркало, в отражение Гермионы, и её голос стал тише, но тяжелее: — Только ты ещё глупее. Потому что ты его любишь. А он тебя — нет. Слова впились под рёбра, как иглы, и Гермиона почувствовала, как воздух покидает её лёгкие. Хотелось сказать «нет», хотелось закричать, что Джинни ошибается, что она не знает Тома. Но не было воздуха, не было слов, только его имя, которое жгло её изнутри. — Знаешь, что я больше всего ненавижу? — сказала Джинни тише, и её голос был как лезвие, которое режет медленно, но глубоко. — Что ты даже не попробуешь сбежать. Она развернулась к двери, и её шаги были резкими, как будто она хотела стряхнуть с себя этот разговор, эту боль. Прежде чем хлопнуть дверью, она швырнула через плечо: — Когда он тебя добьёт — ко мне не приходи. Хлопок двери отозвался в груди гулом, как пустой колокол, и эхо этого звука смешалось с шумом дождя за окном. В зеркале отражалась только она — мокрая, бледная, с горлом, в котором застряли все слова, которые она не сказала. Она смотрела на своё отражение, и её пальцы невольно коснулись шеи, где всё ещё горели следы его губ, его рук. Но теперь эти следы казались другими — как клеймо, которое она не могла стереть, даже если бы захотела. Дождь за окном стучал, как её собственное сердце, и она знала, что Джинни права: она не попробует сбежать. Потому что бежать было некуда — он уже был везде, в её мыслях, в её коже, в её дыхании. На остановке дождь падал на крышу, как горсть гвоздей, каждый удар отдавался в её висках, как эхо её собственных мыслей. Она дрожала в тонкой куртке, прижимая рюкзак к груди, будто он мог защитить её от холода, от дождя, от правды, которая жгла её изнутри. Смотрела в темноту дороги, где лужи отражали размытые огни фонарей, и думала: Пусть не приедет. Пусть всё кончится. Но даже эти слова были ложью, потому что её сердце билось в ритме его шагов, его голоса, его присутствия. Фары резанули по мокрому асфальту — знакомая чёрная машина медленно скользнула к бордюру, как зверь, крадущийся в ночи. Окно опустилось, и он смотрел на неё, как всегда: спокойно, чуть насмешливо, его глаза были как тёмные озёра, в которых она тонула каждый раз. Щёлкнул замок. — Садись, — сказал он, и его голос был ровным, как будто это не было вопросом. И она села. Потому что дождь — ничто. А он — всё. Машина катилась по мокрой трассе, фары выхватывали из темноты ленты асфальта, блестящие, как змеиная кожа. Внутри пахло так, что от каждого вдоха у Гермионы всё туже сжималось горло: смесь табака, его одеколона с древесной горчинкой — запах, который она уже не могла спутать ни с чем другим, который въелся в её память, как его прикосновения. Том держал руль одной рукой, а другой лениво гладил её по колену, будто проверял, всё ли ещё она здесь, всё ли ещё его. Иногда он отрывал ладонь, чтобы щёлкнуть пепельницей — пепел с сигареты сыпался в открытое окно, летел в темноту, растворяясь в дожде. Ветер бил в её волосы, бил по щеке сырой прохладой, но теплее от этого не становилось — холод был внутри, в её груди. — Ты молчишь, — сказал он, не глядя, его голос был ленивым, но с острым краем, как лезвие, спрятанное в бархате. — А что мне говорить? — выдохнула она, и её голос был хрупким, как стекло, готовое треснуть. Он хмыкнул, уголок рта дрогнул в полутьме салона, и свет от фар встречной машины на секунду выхватил его лицо: острые скулы, сосредоточенный взгляд и этот насмешливый изгиб губ, который она ненавидела и любила одновременно. — Скажи, что ты рада быть со мной, — сказал он, и это было не предложение, а требование, мягкое, но неумолимое. Она хотела соврать, сказать «рада», но язык прилип к нёбу, и слова застряли, как гвозди в горле. Том убрал руку с её колена и вернул её на руль, его движения были спокойными, почти равнодушными, но она знала, что он заметил её молчание. Ей вдруг стало холодно — ещё холоднее, чем от дождя за окном, как будто его прикосновение было единственным, что держало её в тепле. Двор старого дома встретил их мутным светом из окон и запахом мокрой земли, смешанным с ржавчиной и бензином. Пороги были облупленными, в лужах отражались неоновые пятна вывесок, дрожащие, как её собственные мысли. Музыка уже долетала сюда — глухая, низкая, тяжёлая, как удар по груди, и она била в виски, как пульс. Том открыл ей дверь, но не сказал «пойдём» — просто шагнул вперёд, не оглядываясь, и она пошла за ним сама, споткнувшись на кривой ступеньке, её кеды чавкнули в луже. Внутри пахло сигаретами, дешёвым пивом и чем-то кисло-сладким, как в прокуренном клубе, где воздух был липким, как пот. Музыка била в виски так, что слова Тома, когда он что-то шептал Маркусу, были для неё всего лишь вибрацией воздуха, неразличимыми, как шум дождя. Маркуса она знала от Джинни — его ухмылка вонзалась под кожу, как нож, и его глаза, тяжёлые, жадные, скользили по ней, как по трофею. Лаванда тоже была здесь — волосы липли к блёсткам на её скулах, рот размазан блеском, её смех был приторным, отвратительным. Ещё двое парней сидели на подоконнике, пинали друг друга носками ботинок и ржали над чьим-то телефоном, их голоса были грубыми, как гравий. Том провёл её к дивану — усадил, как вещь, которую можно оставить и пойти дальше, и её колени утонули в мятых подушках, а под ногами хрустнула крышка от пива, как кость. — Твоя принцесса наконец с нами? — Маркус специально сказал громко, чтобы все слышали, и его голос был как удар, от которого она вздрогнула. Лаванда расхохоталась так звонко, что у Гермионы в ушах зазвенело. Она пыталась не смотреть на их руки — на то, как Лаванда легко села Тому на подлокотник, провела ногтями по его шее, шепнула что-то прямо в уголок его рта. Том лишь усмехнулся, не отодвинулся — наоборот, коснулся её колена, и Лаванда фыркнула, закинув ноги Маркусу, как будто это была игра, в которой Гермиона не знала правил. Она чувствовала, как липкий воздух этого дома въедается в волосы, одежду, под кожу, как будто он хотел забрать её себе, как Том забрал её ночью. — Том… — она дёрнула его за рукав, её голос дрожал так, что он сразу всё понял, но его взгляд был холодным, почти равнодушным. — Что? — усталый взгляд сверху вниз, как будто она отвлекала его от чего-то важного. — Мне плохо здесь. Отвези меня домой. Прошу, — её голос был тихим, но в нём была мольба, которую она ненавидела в себе. Он наклонился — его губы почти коснулись её уха, и его голос был мягким, но в нём скользнуло что-то острое, как лезвие: — Тебе везде плохо, когда меня нет. Но сейчас я здесь, расслабься. Она не ответила. Она знала: если сейчас скажет что-то ещё — он не простит, и эта мысль была как цепь, которая держала её на месте. — Ладно, — бросил он Маркусу, его голос был ленивым, но твёрдым, как будто он уже решил всё за неё. — Я её отвезу. Маркус ухмыльнулся, его глаза сверкнули, как у зверя, почуявшего слабость. Лаванда что-то пробормотала, провела пальцем по Тому, её ногти блестели в тусклом свете, как когти. Но он уже поднял Гермиону с дивана, его рука была твёрдой, почти грубой. Она пошла за ним, её шаги были неуверенными, как будто она боялась, что пол под ней провалится, и дождь за окном стучал, как её собственное сердце, которое всё ещё билось в ритме его имени. Дома пахло теплом — папиным одеколоном с ноткой сандала, старым диваном, на котором они когда-то читали вместе, и чем-то ещё, почти забытым, как запах её детства. Но теперь этот запах был чужим, как будто дом принадлежал кому-то другому. Отец ждал её в прихожей — сутулый, с потёртыми рукавами рубашки, глаза покрасневшие от недосыпа, с тёмными кругами, которые делали его старше, чем он был. Его руки, лежавшие на коленях, были сжаты, как будто он пытался удержать что-то, что уже ускользало. — Где ты была? — его голос был тихий, страшно тихий, как будто он боялся, что громкие слова разобьют её, как фарфор. — Гуляла, — выдохнула она, и слова обрушились на пол, как разбитая кружка, их осколки звенели в тишине. Она не смотрела ему в глаза, её взгляд цеплялся за трещину на плинтусе, за мокрые следы её кроссовок на полу. — Я всё знаю, — сказал он наконец, и его голос был тяжёлым, как камень. — Ты думаешь, люди не видят, с кем ты ездишь? Ты думаешь, мне никто не скажет? Гермиона сглотнула, её горло было сухим, как песок. Она чувствовала, как его слова впиваются в неё, как иглы, но не могла ответить, не могла найти слов, которые защитили бы её. — Я запрещаю тебе с ним встречаться, — сказал он тихо, но каждое слово было как удар молотка. — И точка. Он подошёл ближе, его шаги были медленными, почти неуверенными, и взял её ладонь — холодную, мокрую от дождя, сжимая её так, будто хотел вернуть её себе. — Гермиона, ты сломаешь себе жизнь. Ты не понимаешь, с кем связалась. Ты посмотри на него, на этих его дружков — ты думаешь, они изменятся? Она вскинула голову, её глаза горели под слезами, которые она пыталась сдержать. — Ты не понимаешь! Ты меня не понимаешь! — выдохнула она, и её голос был резким, как лезвие, но дрожал, выдавая её боль. — Я понимаю больше, чем ты думаешь, — он говорил жёстко, но его глаза были усталыми, почти сломленными. — Я вижу, как ты возвращаешься домой — ты не моя дочь, ты чужая. Моя дочь не стала бы мне врать в глаза. Вернись ко мне, Гермиона. Вернись домой. Сердце стучало, как бешеное, каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Она видела, как его плечи опускаются, как тёмные круги под глазами делают его лицо почти незнакомым. — Я не могу, — голос сорвался, почти шёпот, но он был как крик, который она не могла выпустить. Она развернулась к двери, схватила куртку, её мокрые кроссовки чавкали по полу. Отец не успел её остановить — только его тихий шёпот: «Пожалуйста…» — эхом за спиной, как последнее, что связывало её с домом. Дверь хлопнула, и этот звук был как точка в конце их разговора, как конец её старой жизни. Дождь бил по капюшону, по волосам, хлестал по щекам, как будто хотел смыть её саму. Она шла быстро, спотыкаясь на старых тротуарах, мимо магазинов с тёмными витринами, которые отражали её размытый силуэт — маленькую, мокрую, потерянную. Шаг за шагом она двигалась туда, где светились окна старого дома, где музыка била в воздух, как пульс, где был он. Она стояла под мокрым кустом у подоконника, её кроссовки утопали в грязи, а дождь стекал по лицу, смешиваясь с солёной влагой, которую она не хотела называть слезами. Внутри — чужой мир, её Том и чужая Лаванда. Смех, гул музыки, неон в окне, который резал глаза, как нож. Она видела, как Лаванда смеётся, закинув голову, её волосы блестели в свете ламп, а Том скользит рукой по её бедру, его пальцы были такими же уверенными, как тогда, когда касались её. Потом он хватает Лаванду, легко закидывает её на плечо, как мешок — Лаванда визжит от смеха, бьёт его по спине ладонью, и он шлёпает её по попке, смеётся вместе с Маркусом, их голоса сливаются в один, как будто она никогда не существовала. И Гермиона — за стеклом, мокрая, бледная, маленькая. Никому не нужна. Никто не обернётся. Он поднимается с Лавандой наверх — туда, где её нет. И не будет. Дождь хлестал по щекам, смешивая слёзы с грязью на лице, и она стояла, замерев, как статуя, пока свет наверху не погас. Её пальцы сжимали край куртки, мокрой и тяжёлой, как её собственное сердце, и она знала, что всё, что он говорил — «ты моя», «только твой» — было ложью, которая жгла сильнее дождя.